Forwarded from Deleted Account
«ОТ ТЛИ, БОЖЕ, МЕНЯ ВОЗВЕДИ»
Но если «Я» это всего лишь концепт, лишенный какого-либо онтологического содержания, если это всего лишь логический конструкт, выдающий себя за нечто действительное и всамделешное, то кто же такие мы и что такое человек? Это неизвестно, говорит Бибихин. Во всяком случае с тех пор, как человечество шагнуло в Новое время, никто не может сказать о том, ни что такое человек, ни что такое мир. И то, и другое мы потеряли. Науки о человеке и науки о мире постоянно выдвигают новые удивительные гипотезы о сути и происхождении того и другого, а спустя время, отбрасывают их и выдвигают новые гипотезы. Мы едва успеваем освоить Ньютона, как нам предлагают осваивать Эйнштейна. Едва освоив Эйнштейна, мы уже осваиваем Пригожина и т.д. Вчера еще человек происходил от обезьяны, сегодня уже из человека происходит некое существо, представляющее собой помесь животного с роботом. И субъект, и объект постоянно текут, при этом откуда и куда они текут никто не знает. Мы наблюдаем утекающий, пребывающий в состоянии постоянного становления объективный мир и столь же изменчивый и растекающийся субъективный мир. Между Москвой, изображенной на картине Василия Поленова, и нынешним Новым Арбатом, сработанным в духе Корбюзье, пролегает бездна. Так же как между свиридовской «тройкой» и современным «гелендвагеном». Во что превратятся наши дети, а тем более наши внуки, и в каком мире они будут жить мы не имеем ни малейшего представления. Если сегодня среднестатистический студент ежедневно на протяжении 6-9 часов общается со смартфоном, тогда, чтобы понять, что такое человек, мы должны изучать смартфон, а самого человека определять, как функцию смартфона. И тогда главным предметом заботы наших властей должны быть сами смартфоны, а не их придатки и функции в виде тех же студентов. Собственно, об этом мы можем прочесть у тех же классиков Постмодерна, утверждающих, что человек это функция экрана. То, что люди по инерции продолжают определять и именовать, как «Я», ни малейшего отношения не имеет ни к чьему и ни к какому «я», ибо все содержание и все «смыслы», которыми наполнены эти многочисленные «я», производятся независимо от них в некоем безликом пространстве, которое Хайдеггер называет термином das Man. Целостность бытия человеческого присутствия, говорит Хайдеггер, не есть «Я», которое, якобы, скрепляет все его моменты в единство, напротив, чаще присутствие не есть оно само, а потеряно в безликой публичности das Man. Устойчивость самости «Я-Я» есть своя противоположность, уклоняющаяся от того, чтобы быть, от постоянства в себе стояния, оно есть бегство к несамостоятельности. Отсюда тотальная унификация всех возможных «я», которые чем далее, тем все меньше отличаются друг от друга. Это и понятно, ведь подлинным субъектом, штампующим модели разумения и поведения является не то или иное «я», а «все и никто», das Man. Бердяев спрашивает: кто и когда доказал, что ни Бога, ни ангелов нет? Конкретно никто и никогда. Бог отвергнут не потому, что кто-то что-то доказал, а потому что место Бога занял всемогущий и вездесущий Господин Никто, чьими бесконечными персонификациями являются наши маленькие «я». Большое «Никто» производит маленьких «никто». Современный человек заблуждается, когда называет себя по имени, когда предъявляет в учреждении паспорт, в котором значится его ФИО. Учреждения и инстанции давно уже идентифицируют человека не по имени и не по национальности, а по цифровому коду. Никто он и есть никто, а ФИО – это всего лишь дань неизжитым предрассудкам. Введение электронных паспортов это не чья-то злая воля. Когда различие между одним и другим «никто» становится неуловимым, их приходится различать по цифровым комбинациям. Четверть века тому назад Владимир Бибихин говорил о том, что мы не знаем, что такое человек. Сегодня мы можем констатировать, что и не надо об этом знать. В этом нет никакой необходимости. В человеке нет нужды. Кому он интересен и вообще, кто об этом может спрашивать? Никто. Нет того, кто бы мог бы спросить.
Но если «Я» это всего лишь концепт, лишенный какого-либо онтологического содержания, если это всего лишь логический конструкт, выдающий себя за нечто действительное и всамделешное, то кто же такие мы и что такое человек? Это неизвестно, говорит Бибихин. Во всяком случае с тех пор, как человечество шагнуло в Новое время, никто не может сказать о том, ни что такое человек, ни что такое мир. И то, и другое мы потеряли. Науки о человеке и науки о мире постоянно выдвигают новые удивительные гипотезы о сути и происхождении того и другого, а спустя время, отбрасывают их и выдвигают новые гипотезы. Мы едва успеваем освоить Ньютона, как нам предлагают осваивать Эйнштейна. Едва освоив Эйнштейна, мы уже осваиваем Пригожина и т.д. Вчера еще человек происходил от обезьяны, сегодня уже из человека происходит некое существо, представляющее собой помесь животного с роботом. И субъект, и объект постоянно текут, при этом откуда и куда они текут никто не знает. Мы наблюдаем утекающий, пребывающий в состоянии постоянного становления объективный мир и столь же изменчивый и растекающийся субъективный мир. Между Москвой, изображенной на картине Василия Поленова, и нынешним Новым Арбатом, сработанным в духе Корбюзье, пролегает бездна. Так же как между свиридовской «тройкой» и современным «гелендвагеном». Во что превратятся наши дети, а тем более наши внуки, и в каком мире они будут жить мы не имеем ни малейшего представления. Если сегодня среднестатистический студент ежедневно на протяжении 6-9 часов общается со смартфоном, тогда, чтобы понять, что такое человек, мы должны изучать смартфон, а самого человека определять, как функцию смартфона. И тогда главным предметом заботы наших властей должны быть сами смартфоны, а не их придатки и функции в виде тех же студентов. Собственно, об этом мы можем прочесть у тех же классиков Постмодерна, утверждающих, что человек это функция экрана. То, что люди по инерции продолжают определять и именовать, как «Я», ни малейшего отношения не имеет ни к чьему и ни к какому «я», ибо все содержание и все «смыслы», которыми наполнены эти многочисленные «я», производятся независимо от них в некоем безликом пространстве, которое Хайдеггер называет термином das Man. Целостность бытия человеческого присутствия, говорит Хайдеггер, не есть «Я», которое, якобы, скрепляет все его моменты в единство, напротив, чаще присутствие не есть оно само, а потеряно в безликой публичности das Man. Устойчивость самости «Я-Я» есть своя противоположность, уклоняющаяся от того, чтобы быть, от постоянства в себе стояния, оно есть бегство к несамостоятельности. Отсюда тотальная унификация всех возможных «я», которые чем далее, тем все меньше отличаются друг от друга. Это и понятно, ведь подлинным субъектом, штампующим модели разумения и поведения является не то или иное «я», а «все и никто», das Man. Бердяев спрашивает: кто и когда доказал, что ни Бога, ни ангелов нет? Конкретно никто и никогда. Бог отвергнут не потому, что кто-то что-то доказал, а потому что место Бога занял всемогущий и вездесущий Господин Никто, чьими бесконечными персонификациями являются наши маленькие «я». Большое «Никто» производит маленьких «никто». Современный человек заблуждается, когда называет себя по имени, когда предъявляет в учреждении паспорт, в котором значится его ФИО. Учреждения и инстанции давно уже идентифицируют человека не по имени и не по национальности, а по цифровому коду. Никто он и есть никто, а ФИО – это всего лишь дань неизжитым предрассудкам. Введение электронных паспортов это не чья-то злая воля. Когда различие между одним и другим «никто» становится неуловимым, их приходится различать по цифровым комбинациям. Четверть века тому назад Владимир Бибихин говорил о том, что мы не знаем, что такое человек. Сегодня мы можем констатировать, что и не надо об этом знать. В этом нет никакой необходимости. В человеке нет нужды. Кому он интересен и вообще, кто об этом может спрашивать? Никто. Нет того, кто бы мог бы спросить.
Forwarded from Deleted Account
Чем хороша философия Постмодерна, так это тем, что она честно, без обиняков раскрывает нам логос, внутри которого движется современная западная цивилизация. Логос, исключающий присутствие человеческого измерения. Каждое из особей, идентифицирующих себя, как «Я», есть другое самому себе. Каждое из них совсем не то, что оно о себе думает. А что собой представляет это «другое» и это «не то», закрыто для всех. Область закрытого есть das Man, «все и никто» - сфера тотального сна. Хайдеггер говорит, что дазайн бодрствует там, где его нет и спит там, где он в действительности пребывает. Там, где бодрствует современность, человека нет. Там вообще ничего нет, кроме иллюзий и галлюцинаций. Об этом нам и сообщает Постмодерн. Есть только Ничто и сон, и миражи, и призраки. Современные города, говорит Бодрийяр, это миражи в пустыне. Также, как современная экономика, современная политика, современная культура, современная наука. Голливуд - фабрика снов. Шварценеггера нет, это мираж. И НАТО нет, и Америки нет, и Евросоюза нет, и демократии нет, и смартфона нет, и Украины нет, и «Я» нет, и Дьявола нет. Всё это миражи, которые настаивают на том, что они есть. Человек и то, что от него осталось, есть функция, придаток к тому, чего нет. Человек идентифицирует себя с миражами и поэтому исчезает. Современность называет это прогрессом, а Хайдеггер называет это Wegsein, «бессмысленное отсутствие» вместо «мыслящего присутствия». Мы живем не своей жизнью, наше место занято кем-то другим. Студентом кормится смартфон, олигархом – виртуальный счет в банке, рабочим – конвейер, бизнесменом – его бизнес, модницей – тряпье, которым забиты ее шкафы. Но и тех, кто кормится нами, тоже нет, как нет смартфона, нет денег, нет конвейера, нет тряпья. Постмодерн совершенно прав, все это миражи, за которыми нет ничего. Хайдеггер зовет вернуться из царства миражей в царство бытия, но его никто не слышит. Запад одержим логосом всеобщего растворения.
В «Основных понятиях метафизики» Хайдеггер показывает, что режим одержимости включается в тот момент, когда происходит концептуализация миража. Иначе говоря, когда мираж воспринимается, как нечто «объективное», онтологически безусловное. Например, когда Декарт утверждает, что бытие «Я» не вызывает сомнений. Или когда либерал заявляет, что демократия и свободный рынок являются высшими ценностями. Или когда марксист утверждает в качестве высшей цели строительство материально-технической базы коммунизма. В итоге базу построили, но не заметили, как ее строители превратились в мещан, отдавших страну за три ключевых позиции: джинсы, жвачка, кола. И где теперь эта материальная база? Растворилась, как мираж. В новой демократической России были концептуализированы рынок и фигура мещанина-торгаша. В итоге они съели государство, культуру, образование, медицину, и как недавно выяснилось, армию. Наши братья-украинцы концептуализировали национальное государство и русофобию, теперь они вынуждены убивать и умирать. Источником концептуализации является картезианское «Я», которое само есть концепт и мираж. Психически больные люди тоже одержимы, но их одержимость относительна и не идет ни в какой сравнение с одержимостью тех, кто психически здоров. Одержимый одержим не только извне, но и изнутри. Человек постоянно медитирующий о деньгах сам проникается «духом» денег и становится его носителем. Он несет в себе предмет своих вожделений, как страсть, как жажду, как мучение, как счастье. В ходе интенционального акта конституируются одновременно оба полюса - не только объект, но и субъект, не только интентум, но и интентор. Барон в пушкинском «Скупом рыцаре» испытывает «жар и трепет» при виде своих сокровищ.
Я царствую!.. Какой волшебный блеск!
Послушна мне, сильна моя держава;
В ней счастие, в ней честь моя и слава!
…как некий демон
Отселе править миром я могу;
В «Основных понятиях метафизики» Хайдеггер показывает, что режим одержимости включается в тот момент, когда происходит концептуализация миража. Иначе говоря, когда мираж воспринимается, как нечто «объективное», онтологически безусловное. Например, когда Декарт утверждает, что бытие «Я» не вызывает сомнений. Или когда либерал заявляет, что демократия и свободный рынок являются высшими ценностями. Или когда марксист утверждает в качестве высшей цели строительство материально-технической базы коммунизма. В итоге базу построили, но не заметили, как ее строители превратились в мещан, отдавших страну за три ключевых позиции: джинсы, жвачка, кола. И где теперь эта материальная база? Растворилась, как мираж. В новой демократической России были концептуализированы рынок и фигура мещанина-торгаша. В итоге они съели государство, культуру, образование, медицину, и как недавно выяснилось, армию. Наши братья-украинцы концептуализировали национальное государство и русофобию, теперь они вынуждены убивать и умирать. Источником концептуализации является картезианское «Я», которое само есть концепт и мираж. Психически больные люди тоже одержимы, но их одержимость относительна и не идет ни в какой сравнение с одержимостью тех, кто психически здоров. Одержимый одержим не только извне, но и изнутри. Человек постоянно медитирующий о деньгах сам проникается «духом» денег и становится его носителем. Он несет в себе предмет своих вожделений, как страсть, как жажду, как мучение, как счастье. В ходе интенционального акта конституируются одновременно оба полюса - не только объект, но и субъект, не только интентум, но и интентор. Барон в пушкинском «Скупом рыцаре» испытывает «жар и трепет» при виде своих сокровищ.
Я царствую!.. Какой волшебный блеск!
Послушна мне, сильна моя держава;
В ней счастие, в ней честь моя и слава!
…как некий демон
Отселе править миром я могу;
Forwarded from Deleted Account
Одержимый это тот, кто захвачен, несвободен, порабощен своей манией. Или бесом, если перейти на язык религиозного сознания. Пушкинский скупой рыцарь одержим бесом сребролюбия. А поскольку мы живем в «денежной цивилизации», то ее субъектами, ее наиболее активными агентами, ее паровыми и атомными двигателями являются именно бесы. Следовательно, чтобы изгнать бесов из социума, необходимо отменить капитализм и изгнать идею либерализма из общественного употребления. Можно вспомнить формулу молодого Маркса еще не ставшего закоренелым марксистом: «Максимум капитала – минимум человека». Можно сказать и иначе: «Максимум капитала – максимум бесовщины». Но эта формула справедлива только с точки зрения религиозно-средневековой, а Средневековье, как мы знаем, давно оставлено за бортом современности, как царство «тьмы и мракобесия». Заметьте, «мрако-бесия».
В системе либерал-капитализма не скучно только бесам. В «Die Grundbegriffe der Metaphysik» Хайдеггер скажет, что господствующим настроением, свойственным современному человеку, является скука. Это состояние, согласно Хайдеггеру, является настолько фундаментальным и всеобъемлющим, что субъект в нем полностью обезличивается и растворяется в повседневности, являющейся кульминацией абсолютно бессмысленного существования.
Пушкинский Фауст жалуется Мефистофелю:
Фауст:
Мне скучно, бес.
Мефистофель
Что делать, Фауст?
Таков вам положен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разумная скучает:
Иной от лени, тот от дел;
Кто верит, кто утратил веру;
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру,
И всяк зевает да живет —
И всех вас гроб, зевая, ждет.
Зевай и ты.
Когда русское дворянство в 18-19 веке стало почти европейским, оно тут же заскучало. Онегин жалуется:
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма? — ах, создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Уже не Онегин, а сам Пушкин жалуется:
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.
В системе либерал-капитализма не скучно только бесам. В «Die Grundbegriffe der Metaphysik» Хайдеггер скажет, что господствующим настроением, свойственным современному человеку, является скука. Это состояние, согласно Хайдеггеру, является настолько фундаментальным и всеобъемлющим, что субъект в нем полностью обезличивается и растворяется в повседневности, являющейся кульминацией абсолютно бессмысленного существования.
Пушкинский Фауст жалуется Мефистофелю:
Фауст:
Мне скучно, бес.
Мефистофель
Что делать, Фауст?
Таков вам положен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разумная скучает:
Иной от лени, тот от дел;
Кто верит, кто утратил веру;
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру,
И всяк зевает да живет —
И всех вас гроб, зевая, ждет.
Зевай и ты.
Когда русское дворянство в 18-19 веке стало почти европейским, оно тут же заскучало. Онегин жалуется:
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма? — ах, создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Уже не Онегин, а сам Пушкин жалуется:
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.
Forwarded from Deleted Account
Далее Лермонтов: «И скучно и грустно, и некому руку подать…»
Тютчев: «Не плоть, а дух растлился в наши дни, И человек отчаянно тоскует...» Отчаянно!!! Человек!!!
Достоевский утверждал, что Онегин убил Ленского «просто от хандры». Точно так же, как Печорин, потом «просто от хандры» убьет Грушницкого. Именно скука, как полагал Пушкин, явилась главной причиной декабрьского мятежа в 1925 году: «...Все это были разговоры, и не входила глубоко в сердца мятежные наука. Все это было только скука, безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов». Тема скуки доминирует у Грибоедова, Достоевского, Лескова, Чехова, Бунина, Горького… Потом революция, потом война. В конце 60-х скука возвращается. Высоцкий: «Гололед на земле, гололед…» Тоска партсъездов и скука партсобраний. Водка – последняя надежда русского человека. Читаем написанное в середине 70-х Довлатовым в «Заповеднике» откровения майора КГБ:
«Желаешь знать, откуда придет хана советской власти? Я тебе скажу. Хана придет от водки. Сейчас я думаю, процентов шестьдесят трудящихся надирается к вечеру. И показатели растут. Наступит день, когда упьются все без исключения. От рядового до маршала Гречко. От работяги до министра тяжелой промышленности. Все, кроме пары-тройки женщин, детей и, возможно, евреев. Чего для построения коммунизма будет явно недостаточно… И вся карусель остановится. Заводы, фабрики, машинно-тракторные станции… А дальше – придет новое татаро-монгольское иго. Только на этот раз – с Запада. Во главе с товарищем Киссинджером…» Довлатов как в воду глядел.
В перестройку было весело, потом опять полная тоска и безнадега. Вплоть до 24.02.22. Веселье перестройки спровоцировано нестерпимой скукой предыдущих десятилетий. Веселье бесов посреди океана скуки едва ли не главные движущие силы новоевропейской истории.
Но почему же все так безнадежно? Да потому как место, где созидается новоевропейская цивилизация безбытийно. Не важно субъект ли ищет истину в объекте, или наоборот, и то и другое мираж. Когда мир замыкается в серединном царстве доксы, майи, миражей и теней весело бывает только бесам. Что касается остатков человеческого, оно тоскует по подлинному бытию. А подлинная онтология начинается этажом выше - в ангельском мире. Там, где исток нашей России. «От тли, Боже, меня возведи», - молится русский перед причастием, перед тем, как идти на штурм Бахмута в составе группы «Вагнер». «Тля» в переводе с церковнославянского - порча, гниение. Пространство, где совершается новоевропейская история.
«Выходя на ту сторону моста, почти каждый солдат снимал шапку и крестился. Но за этим чувством было другое, тяжелое, сосущее и более глубокое чувство: это было чувство, как будто похожее на раскаяние, стыд и злобу. Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью в сердце вздыхал и грозился врагам».
Лев Толстой. «Севастопольские рассказы».
Тютчев: «Не плоть, а дух растлился в наши дни, И человек отчаянно тоскует...» Отчаянно!!! Человек!!!
Достоевский утверждал, что Онегин убил Ленского «просто от хандры». Точно так же, как Печорин, потом «просто от хандры» убьет Грушницкого. Именно скука, как полагал Пушкин, явилась главной причиной декабрьского мятежа в 1925 году: «...Все это были разговоры, и не входила глубоко в сердца мятежные наука. Все это было только скука, безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов». Тема скуки доминирует у Грибоедова, Достоевского, Лескова, Чехова, Бунина, Горького… Потом революция, потом война. В конце 60-х скука возвращается. Высоцкий: «Гололед на земле, гололед…» Тоска партсъездов и скука партсобраний. Водка – последняя надежда русского человека. Читаем написанное в середине 70-х Довлатовым в «Заповеднике» откровения майора КГБ:
«Желаешь знать, откуда придет хана советской власти? Я тебе скажу. Хана придет от водки. Сейчас я думаю, процентов шестьдесят трудящихся надирается к вечеру. И показатели растут. Наступит день, когда упьются все без исключения. От рядового до маршала Гречко. От работяги до министра тяжелой промышленности. Все, кроме пары-тройки женщин, детей и, возможно, евреев. Чего для построения коммунизма будет явно недостаточно… И вся карусель остановится. Заводы, фабрики, машинно-тракторные станции… А дальше – придет новое татаро-монгольское иго. Только на этот раз – с Запада. Во главе с товарищем Киссинджером…» Довлатов как в воду глядел.
В перестройку было весело, потом опять полная тоска и безнадега. Вплоть до 24.02.22. Веселье перестройки спровоцировано нестерпимой скукой предыдущих десятилетий. Веселье бесов посреди океана скуки едва ли не главные движущие силы новоевропейской истории.
Но почему же все так безнадежно? Да потому как место, где созидается новоевропейская цивилизация безбытийно. Не важно субъект ли ищет истину в объекте, или наоборот, и то и другое мираж. Когда мир замыкается в серединном царстве доксы, майи, миражей и теней весело бывает только бесам. Что касается остатков человеческого, оно тоскует по подлинному бытию. А подлинная онтология начинается этажом выше - в ангельском мире. Там, где исток нашей России. «От тли, Боже, меня возведи», - молится русский перед причастием, перед тем, как идти на штурм Бахмута в составе группы «Вагнер». «Тля» в переводе с церковнославянского - порча, гниение. Пространство, где совершается новоевропейская история.
«Выходя на ту сторону моста, почти каждый солдат снимал шапку и крестился. Но за этим чувством было другое, тяжелое, сосущее и более глубокое чувство: это было чувство, как будто похожее на раскаяние, стыд и злобу. Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью в сердце вздыхал и грозился врагам».
Лев Толстой. «Севастопольские рассказы».
АНДРЕЙ ШИШКОВ НАШЕ ИМЯ «ВАГНЕР»
Одна из главных причин, порождающих тоску и скуку в душе современного человека, является концепт времени, утвердившийся в качестве само по себе разумеющегося и самопонятного. Время современного мира – мираж, признаваемый за «есть». Форма коллективной одержимости. Концепт, претендующий на онтологический статус, но на деле являющийся миражом.
Пушкин пишет:
Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня,
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня…
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна, или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу…
Поэзия Пушкина кретериальна, если он не находит смысла в «ходе часов однозвучном», значит его там и нет. А если нет смысла, нет ничего, кроме «жизни мышьей беготни» и ощущения утраты. Кто-то невидимый крадет нашу жизнь. Пушкин говорит о Парках, незримо ткущих нить человеческой жизни. Генрих Гейне описывает Парок в образе трех безобразных старух. Стивен Кинг говорит о Парках, как о «трех маленьких лысых врачах», в чьих руках ключи от нашей судьбы. В «Сцене из Фауста» Пушкин говорит о «зевающем гробе». Смерти скучно, она устала нас глотать податливых и покорных. А ведь нас на Земле уже 8 миллиардов, и все это придется проглотить. Тяжелая, нудная, механическая работа. Как на конвейере. Время, в котором существует современный мир, это время смерти. В этом времени прошлое, настоящее и будущее уже прошли. Все уже в прошлом, всех уже съели, смерти невыносимо скучно, она зевает.
Время это стихия уничтожения. Мы ведь об этом знаем? Знаем. Время вечно. Мы об этом знаем? Знаем. Значит все что есть – мир и мы сами – все это пройдет? Пройдет. И в чем тогда смысл? Зачем человечество, зачем Россия, зачем мы бились на Чудском озере, на Куликовом поле, в Сталинграде? Зачем сейчас бьемся? Зачем Третий Рим, строительство коммунизма, перестройка, Ельцин-центр, общечеловеческие ценности, права человека, бюджетное правило, комфорт и безопасность? Если все проходит, значит пройдет и настоящее, и будущее. Значит по сути все уже прошло, и тогда зачем нам дергаться и к чему-то стремиться. Зачем рожать детей, которых так же, как и нас, съест «зевающий гроб»? Иоанн Златоуст еще в 4 веке восклицал: «Хватит кормить смерть!» Странный человек. О чем это он? Может быть он имел ввиду, что детей не надо рожать. Тут мы с ним согласны, мы детей перестали рожать. Зачем кормить смерть? Правда наши ученые заявляют, что они готовы штамповать человеческие особи на принтерах. Мрак! Можно еще как-то понять Античность и Средневековье, которые не знали о том, что время вечно, а, следовательно, любое существование абсолютно бессмысленно – от камня до человека. Но с тех пор, как современное человечество научно доказало, что время бесконечно, люди по идее должны массово вешаться и самоистребляться от тоски и бессмысленности бытия. Надо быть полным идиотом, т.е. запретить себе думать, чтобы продолжать жить. Наука это святое, и если она утверждает, что время бесконечно, то первым делом должны застрелиться ученые, думающие о сути времени. Они-то не идиоты. Но они не вешаются и не стреляются. Значит они тоже идиоты? Выходит, что так. И этот вывод научно неопровержим. Каждый ученый, признающий тезис о бесконечности времени, должен тут же застрелиться, и только в этом случае ему можно присваивать кандидатскую или докторскую степень, иначе он не ученый, а идиот и шарлатан. Где у нас застрелившиеся ученые?
Одна из главных причин, порождающих тоску и скуку в душе современного человека, является концепт времени, утвердившийся в качестве само по себе разумеющегося и самопонятного. Время современного мира – мираж, признаваемый за «есть». Форма коллективной одержимости. Концепт, претендующий на онтологический статус, но на деле являющийся миражом.
Пушкин пишет:
Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня,
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня…
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна, или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу…
Поэзия Пушкина кретериальна, если он не находит смысла в «ходе часов однозвучном», значит его там и нет. А если нет смысла, нет ничего, кроме «жизни мышьей беготни» и ощущения утраты. Кто-то невидимый крадет нашу жизнь. Пушкин говорит о Парках, незримо ткущих нить человеческой жизни. Генрих Гейне описывает Парок в образе трех безобразных старух. Стивен Кинг говорит о Парках, как о «трех маленьких лысых врачах», в чьих руках ключи от нашей судьбы. В «Сцене из Фауста» Пушкин говорит о «зевающем гробе». Смерти скучно, она устала нас глотать податливых и покорных. А ведь нас на Земле уже 8 миллиардов, и все это придется проглотить. Тяжелая, нудная, механическая работа. Как на конвейере. Время, в котором существует современный мир, это время смерти. В этом времени прошлое, настоящее и будущее уже прошли. Все уже в прошлом, всех уже съели, смерти невыносимо скучно, она зевает.
Время это стихия уничтожения. Мы ведь об этом знаем? Знаем. Время вечно. Мы об этом знаем? Знаем. Значит все что есть – мир и мы сами – все это пройдет? Пройдет. И в чем тогда смысл? Зачем человечество, зачем Россия, зачем мы бились на Чудском озере, на Куликовом поле, в Сталинграде? Зачем сейчас бьемся? Зачем Третий Рим, строительство коммунизма, перестройка, Ельцин-центр, общечеловеческие ценности, права человека, бюджетное правило, комфорт и безопасность? Если все проходит, значит пройдет и настоящее, и будущее. Значит по сути все уже прошло, и тогда зачем нам дергаться и к чему-то стремиться. Зачем рожать детей, которых так же, как и нас, съест «зевающий гроб»? Иоанн Златоуст еще в 4 веке восклицал: «Хватит кормить смерть!» Странный человек. О чем это он? Может быть он имел ввиду, что детей не надо рожать. Тут мы с ним согласны, мы детей перестали рожать. Зачем кормить смерть? Правда наши ученые заявляют, что они готовы штамповать человеческие особи на принтерах. Мрак! Можно еще как-то понять Античность и Средневековье, которые не знали о том, что время вечно, а, следовательно, любое существование абсолютно бессмысленно – от камня до человека. Но с тех пор, как современное человечество научно доказало, что время бесконечно, люди по идее должны массово вешаться и самоистребляться от тоски и бессмысленности бытия. Надо быть полным идиотом, т.е. запретить себе думать, чтобы продолжать жить. Наука это святое, и если она утверждает, что время бесконечно, то первым делом должны застрелиться ученые, думающие о сути времени. Они-то не идиоты. Но они не вешаются и не стреляются. Значит они тоже идиоты? Выходит, что так. И этот вывод научно неопровержим. Каждый ученый, признающий тезис о бесконечности времени, должен тут же застрелиться, и только в этом случае ему можно присваивать кандидатскую или докторскую степень, иначе он не ученый, а идиот и шарлатан. Где у нас застрелившиеся ученые?
Вспомним Эвальда Васильевича Ильенкова. Советский философ, ветеран войны, дошедший со своей сорокопяткой до Берлина, Эвальд Ильенков осмелился на бескомпромиссное мышление о природе новоевропейского понимания времени, когда он предлагал взорвать вселенную, чтобы предотвратить ее распад и энтропию и инициировать процесс ее эволюции сызнова. Это по-нашему, это по-русски, это по-воински и это философски. Если уж атеизм, так атеизм. Материализм, так материализм - последовательный и непоколебимый. А не то, что там все эти обещания насчет роста потребностей и чтобы все источники общественного богатства полились на нас полным потоком. Все равно ведь, если мы со всеми нашими достижениями, социальными справедливостями и уровнями благосостояния есть всего лишь случайный прыщ на теле вселенной, а сама вселенная есть не что иное как промельк в бессмысленном потоке времени, так зачем нам обманывать народ. Тогда и Берлин мы взяли напрасно, и в космос слетали напрасно, и БАМ строим непонятно зачем. Но тогда бессмысленно взрывать и саму нашу вселенную, чтобы запустить новый этап ее эволюции. Поняв это Эвальд Васильевич застрелился в 1979 году. Тем самым Ильенков совершил подлинный философский жест, доказав не на словах, а на деле истину материализма. Если мир в основе своей материален, ничего не остается, как пустить себе пулю в висок. Ильенков это настоящий мыслитель, русский человек. Это вам не какой-нибудь новоевропейский Маркс, который так и не решился сказать правду пролетариату о том, что его ждет в результате его исторической победы и торжества коммунизма.
Итак, о природе времени думать нельзя. В современном мире, в Новое время можно жить только в том случае, если ты не думаешь. Задумался – повесился или застрелился. Оптимизм и вера в прогресс возможны только в том случае, если ты законченный идиот. Спасением в парадигме новоевропейского мира является поэтому обыденность, т.е. погруженность в суету мелких забот, когда образ счастливого будущего ограничен максимум ближайшей зарплатой или ожиданием поездки на турецкий курорт. Стоит немного приподнять голову, заглянув за грань ближайшего дня, и ты уже сошел с ума. Время это чернильное пятно, растекающееся на белой скатерти. Сегодняшнее белое завтра станет черным. Поэтому ключевой фигурой современного мира является человек-страус, человек-овца. Не случайно Хайдеггер рассматривает повседневность и обыденность, как способ неаутентичного экзистирования, как бегство от мышления. Современный человек прячется от мышления в обыденность, как в единственно спасительную гавань, а точнее в чулан.
Итак, о природе времени думать нельзя. В современном мире, в Новое время можно жить только в том случае, если ты не думаешь. Задумался – повесился или застрелился. Оптимизм и вера в прогресс возможны только в том случае, если ты законченный идиот. Спасением в парадигме новоевропейского мира является поэтому обыденность, т.е. погруженность в суету мелких забот, когда образ счастливого будущего ограничен максимум ближайшей зарплатой или ожиданием поездки на турецкий курорт. Стоит немного приподнять голову, заглянув за грань ближайшего дня, и ты уже сошел с ума. Время это чернильное пятно, растекающееся на белой скатерти. Сегодняшнее белое завтра станет черным. Поэтому ключевой фигурой современного мира является человек-страус, человек-овца. Не случайно Хайдеггер рассматривает повседневность и обыденность, как способ неаутентичного экзистирования, как бегство от мышления. Современный человек прячется от мышления в обыденность, как в единственно спасительную гавань, а точнее в чулан.