Человек – это не представитель отряда приматов, не министр, не инженер, не бухгалтер, не буржуа, не пролетарий. Человек больше любой своей качественной определенности. Человеку нет необходимости длить себя во времени, продлевая тем самым свою ограниченность. Он может мгновенно попасть в то место, где времени нет по той простой причине, что это место вмещает все время. Когда достигнута цель движения, когда исчерпана его форма, двигаться больше некуда. Но, чтобы время остановилось, эта цель должна быть предельной. На пути к цели приходится преодолевать искушения иными целями, конечными, неподобающими человеку. Путь к предельной цели и мгновенен, и тернист. Мало пробудить в себе младенца, его еще надо сберечь. Иначе он погибнет, и тогда в конце твоего времени, в будущем тебя будет ждать кто-то другой. Свою суть надо донести. Третий человек это наша «внутренняя форма», которую Аристотель определяет, как энергию движения. Энергия исполняет движение, замыкает прошлое и будущее в одно целое. Детское, чистое, ангельское, непоруганное в человеке это то, что Августин называет настоящим прошлого, настоящим нынешнего и настоящим будущего. Когда одно настоящее в прошлом, нынешнем и будущем, это и есть полнота времени. Все, что вне этого настоящего, все наши движения, оскверняющие его и изменяющие ему, будут смыты временем и преданы забвенью. Когда мы пытаемся протянуть в будущее наши мелкие и ничтожные цели, убивающие настоящее, надо понимать, что такое будущее уже прошло, оно заранее стерто и забыто. Настоящее, подлинное, непреходящее будущее, наш третий человек рядом, оно ближе близкого. В нем время завершается, времени больше некуда течь. Цель достигнута. Ты почти ангел. В твоей жизни больше ничего не произойдет, потому что главное в ней уже произошло. Тебе больше не надо ничего делать, кроме как держаться за своего ангела.
Пушкин так описал своего собственного демона, преображенного своим собственным ангелом:
В дверях эдема ангел нежный
Главой поникшею сиял,
А демон мрачный и мятежный
Над адской бездною летал.
Дух отрицанья, дух сомненья
На духа чистого взирал
И жар невольный умиленья
Впервые смутно познавал.
«Прости, — он рек, — тебя я видел,
И ты недаром мне сиял:
Не все я в небе ненавидел,
Не все я в мире презирал».
Пушкин так описал своего собственного демона, преображенного своим собственным ангелом:
В дверях эдема ангел нежный
Главой поникшею сиял,
А демон мрачный и мятежный
Над адской бездною летал.
Дух отрицанья, дух сомненья
На духа чистого взирал
И жар невольный умиленья
Впервые смутно познавал.
«Прости, — он рек, — тебя я видел,
И ты недаром мне сиял:
Не все я в небе ненавидел,
Не все я в мире презирал».
АНДРЕЙ ШИШКОВ ОНИ НА НАС СМОТРЯТ ПРИСТАЛЬНО
А что нам дает ньютонианское понимание сути времени, которое господствует в современном сознании. Оно дает нам жесточайший детерминизм отрицающий свободу, душу, человека. Мы смотрим на себя извне, как на атомы, как на физические единицы, а то, что совершается внутри нас не имеет ни малейшего значения. То, что внутри – это всего лишь эпифеномен того, что совершается вовне. Нечто сопутствующее и побочное. Не важно, во что верят люди, что они исповедуют, чему молятся. Есть объективные законы движения вещей, которым совершенно наплевать на то, какая это вещь – камень, гусеница или человек. «Новое время» это в буквальном смысле радикально новое время, отрицающее, а не продолжающее старое. В «Старом времени» внешний мир был удалением от внутреннего. Душа исходила из духа, а тело из души. Земля уже у Гераклита понимается как остывший умный огонь. Средневековье понимает душу, как охладевший дух, а тело – как охладевшую душу. Тело вне души – труп, оледеневшее тело. Внешнее понималось, как тождественное мертвому. Пытаться понять душу извне – то же самое, что смотреть на живое, как на мертвое, перестав различать, где одно, а где другое. Все мертво, а жизнь – нечто побочное, сопутствующее мертвому, может быть, а может и не быть. Современный человек спрашивает, есть ли где-то жизнь во вселенной, кроме как на Земле? Это значит, что жизнь для этого человека – нечто необязательное. В мертвом может вспыхнуть жизнь, а может и не вспыхнуть. Современная наука пытается объяснить, как из мертвого происходит живое, т.е. она заранее уверена, что мертвое первично. Бедный Ницше и вся «философия жизни» ищут жизнь там, где ее нет – вне души и духа. Царствие Божие внутри нас, когда умирает Бог, умирает наше внутреннее. А Бог, как утверждает Ницше, умер.
Все мы неоднократно видели, как живое превращается в мертвое. Это дано нам в опыте. Наступил на муравья, и нет муравья. Но никто никогда не видел, чтобы мертвый муравей стал живым. В опыте нам дана первичность жизни и вторичность смерти. Однако современная наука, претендующая на звание эмпирической, не верит в опыт, не верит в эмпиризм и пытается объяснить и понять живого муравья из мертвого. Эмпирически хотят обнаружить то, чего в опыте нет. Потому что заранее до всякого опыта уверены, что мертвое первично. А что такое «заранее», что такое «априоризм». Априорное – это то, откуда все. Это онтология. Бытие и смерть в оптике новоевропейской метафизики это одно и то же. Ньютон-богослов учит об экстернальном, вынесенном вовне боге, о боге-часовщике. Механический бог во главе механической вселенной. Внутренний человек становится необязательным аспектом внешнего человека. Какая разница, что там происходит внутри осла, который берется даже не как осел, а как камень. Для вынесенного вовне бога, для бога, единственное занятие которого в том, чтобы заводить механизм вселенной, все мы - всего лишь камни. Пусть внутри камня случайно затеплилась какая-то жизнь, проснулась душа, из глубины которой запел какой-то поэт, это вообще ни на что не влияет и не имеет к «объективному ходу вещей» ни малейшего отношения. И в космосе, и в обществе, и в истории господствует внешнее – физическое, материальное, экономическое. Идеальным человеком, а точнее постчеловеком, который бы совершенным образом вписывался в концепт подобного рода вселенной, является человек-робот, т.е. такой человек, из которого абсолютным образом изъят «внутренний человек». В повестке дня современного мирового сообщества – создание именно такого существа, которое, как нам объясняют, должно прийти на смену несовершенному нынешнему человеку, обремененного пережитками прошлого – душой или ее аппендиксом в виде психики с ее бесконечными отклонениями от механической нормы: алкоголизмом, нервными срывами, склонностью к суициду… Человек это машина, и ее несовершенство обусловлено присутствием в ней пусть даже случайных проблесков «внутреннего человека». Абсолютно овнешненный человек, взятый в его пределе, это мертвая вещь плюс рассудок, т.е. искусственный интеллект.
А что нам дает ньютонианское понимание сути времени, которое господствует в современном сознании. Оно дает нам жесточайший детерминизм отрицающий свободу, душу, человека. Мы смотрим на себя извне, как на атомы, как на физические единицы, а то, что совершается внутри нас не имеет ни малейшего значения. То, что внутри – это всего лишь эпифеномен того, что совершается вовне. Нечто сопутствующее и побочное. Не важно, во что верят люди, что они исповедуют, чему молятся. Есть объективные законы движения вещей, которым совершенно наплевать на то, какая это вещь – камень, гусеница или человек. «Новое время» это в буквальном смысле радикально новое время, отрицающее, а не продолжающее старое. В «Старом времени» внешний мир был удалением от внутреннего. Душа исходила из духа, а тело из души. Земля уже у Гераклита понимается как остывший умный огонь. Средневековье понимает душу, как охладевший дух, а тело – как охладевшую душу. Тело вне души – труп, оледеневшее тело. Внешнее понималось, как тождественное мертвому. Пытаться понять душу извне – то же самое, что смотреть на живое, как на мертвое, перестав различать, где одно, а где другое. Все мертво, а жизнь – нечто побочное, сопутствующее мертвому, может быть, а может и не быть. Современный человек спрашивает, есть ли где-то жизнь во вселенной, кроме как на Земле? Это значит, что жизнь для этого человека – нечто необязательное. В мертвом может вспыхнуть жизнь, а может и не вспыхнуть. Современная наука пытается объяснить, как из мертвого происходит живое, т.е. она заранее уверена, что мертвое первично. Бедный Ницше и вся «философия жизни» ищут жизнь там, где ее нет – вне души и духа. Царствие Божие внутри нас, когда умирает Бог, умирает наше внутреннее. А Бог, как утверждает Ницше, умер.
Все мы неоднократно видели, как живое превращается в мертвое. Это дано нам в опыте. Наступил на муравья, и нет муравья. Но никто никогда не видел, чтобы мертвый муравей стал живым. В опыте нам дана первичность жизни и вторичность смерти. Однако современная наука, претендующая на звание эмпирической, не верит в опыт, не верит в эмпиризм и пытается объяснить и понять живого муравья из мертвого. Эмпирически хотят обнаружить то, чего в опыте нет. Потому что заранее до всякого опыта уверены, что мертвое первично. А что такое «заранее», что такое «априоризм». Априорное – это то, откуда все. Это онтология. Бытие и смерть в оптике новоевропейской метафизики это одно и то же. Ньютон-богослов учит об экстернальном, вынесенном вовне боге, о боге-часовщике. Механический бог во главе механической вселенной. Внутренний человек становится необязательным аспектом внешнего человека. Какая разница, что там происходит внутри осла, который берется даже не как осел, а как камень. Для вынесенного вовне бога, для бога, единственное занятие которого в том, чтобы заводить механизм вселенной, все мы - всего лишь камни. Пусть внутри камня случайно затеплилась какая-то жизнь, проснулась душа, из глубины которой запел какой-то поэт, это вообще ни на что не влияет и не имеет к «объективному ходу вещей» ни малейшего отношения. И в космосе, и в обществе, и в истории господствует внешнее – физическое, материальное, экономическое. Идеальным человеком, а точнее постчеловеком, который бы совершенным образом вписывался в концепт подобного рода вселенной, является человек-робот, т.е. такой человек, из которого абсолютным образом изъят «внутренний человек». В повестке дня современного мирового сообщества – создание именно такого существа, которое, как нам объясняют, должно прийти на смену несовершенному нынешнему человеку, обремененного пережитками прошлого – душой или ее аппендиксом в виде психики с ее бесконечными отклонениями от механической нормы: алкоголизмом, нервными срывами, склонностью к суициду… Человек это машина, и ее несовершенство обусловлено присутствием в ней пусть даже случайных проблесков «внутреннего человека». Абсолютно овнешненный человек, взятый в его пределе, это мертвая вещь плюс рассудок, т.е. искусственный интеллект.
❤1
Чем же является время в подобного рода вселенной. Мы помним, что для Аристотеля время не может существовать без души. Время это счет, без счета нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, а считать способна только душа. Число это умное начало. В основании счета лежит единица. Но что такое единица? Единица есть умное выражение сверхумного и божественного Единого, как у Платона, или недвижного двигателя, как у Аристотеля. У Ньютона число и счет незаконным образом переносятся вовне, туда, где нет ни души, ни ума. Логической структурой наделяется алогическое, пустое, темное. Тьма притворяется светом, бессмыслица смыслом. Тьма говорит: свет здесь, идите ко мне, здесь истина. И человек идет во тьму, он проваливается в бездну и не видит этого. Он уверен, что ничто это и есть бытие. Люцифер, как и Луна, светят не своим, а отраженным светом. Но вдруг Люцифер утверждает, что он и есть свет, что помимо него никакого света нет. Подобного рода жест повторяет метафизика Нового времени. Она верит Люциферу и идет за ним. Христос говорит: «Я есмь путь и истина и жизнь», и Люцифер повторяет те же слова. Внешнее, которое представляет собой всего лишь феномен, лишь отблеск иного, вечного, обретаемого в глубинах души, отторгается от своего бытийного истока зависает над бездной. Но бездна это ненадежная опора. И тогда в качестве основы для безосновного подсовывается рациональная логическая схема, призванная убедить нас в том, как внешнее может существовать без внутреннего, тело без души. А человек это логическое животное, когда он сталкивается с логическим, он принимает его за онтологическое. Но логос Люцифера и Ньютона лжив. Логос это Христос, а не Люцифер. Царствие Божие внутри, а не вне нас.
Традиция утверждает, что форма приходит изнутри. Внешняя форма есть только потому, что есть внутренняя форма. Тела космических планет есть благодаря внутренней форме, связывающей их в единое целое. Убери эту форму, и тела распадутся. Хочешь полететь в космос, попробуй услышать, как поют «хоры стройные светил», соедини свою душу с душой, которая смотрит на тебя с небес. Стань с ней одним целым, попробуй попасть в такт, спеть в унисон с хором звездной капеллы, и только тогда ты окажешься в космосе, в его потаенном и заветном. Тогда только тебе откроется время космоса, его ритм, биение его сердца. Иначе ты промахнешься. Даже, если ты десятки раз высаживался на Марсе, ты не был в космосе. κόσμος с греческого - украшение, наряд, порядок, мир. Но ты, пойдя за Ньютоном, убил красоту, убил космос, куда же ты собираешься лететь. Человек тоже космос, причем не один. Во внутреннем человеке живут космосы и миры. Изнутри одного мира открывается другой, еще более прекрасный.
Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, —
Внимай их пенью — и молчи!..
Традиция утверждает, что форма приходит изнутри. Внешняя форма есть только потому, что есть внутренняя форма. Тела космических планет есть благодаря внутренней форме, связывающей их в единое целое. Убери эту форму, и тела распадутся. Хочешь полететь в космос, попробуй услышать, как поют «хоры стройные светил», соедини свою душу с душой, которая смотрит на тебя с небес. Стань с ней одним целым, попробуй попасть в такт, спеть в унисон с хором звездной капеллы, и только тогда ты окажешься в космосе, в его потаенном и заветном. Тогда только тебе откроется время космоса, его ритм, биение его сердца. Иначе ты промахнешься. Даже, если ты десятки раз высаживался на Марсе, ты не был в космосе. κόσμος с греческого - украшение, наряд, порядок, мир. Но ты, пойдя за Ньютоном, убил красоту, убил космос, куда же ты собираешься лететь. Человек тоже космос, причем не один. Во внутреннем человеке живут космосы и миры. Изнутри одного мира открывается другой, еще более прекрасный.
Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, —
Внимай их пенью — и молчи!..
Когда ты споешь с космосом в одном хоре, соединив свою душу, свою глубину с его глубиной, тебе откроется истинное время космоса, его кайрос. Звездный час, озарение, удивление, восторг, любовь с первого взгляда. Познание начинается с удивления, говорит Аристотель. Познание это любовь, говорит Платон. Кайрос мгновенен, он как молния Гераклита. Когда приходит твой звездный час, ты поешь, а не сочиняешь вместе с Ньютоном абстрактные и мертвые логические схемы. Песней рождается логос в человеческой душе. Но формулы Ньютона вы не сможете спеть при всем желании. Ньютон и иже с ним знают только тоску хроноса, но не восторг кайроса. Хронос имеет дело с внешним космосом, чередой восходов и заходов, рождений и смертей. Античный бог Кронос рождает и пожирает своих детей. Но он будет свергнут Зевсом, богом кайроса и сияющей вечности. Все, кто идут к вечности, от внешнего к внутреннему, от тела к душе, все они хроноборцы. Внешний космос, периферия космоса, это сфера доксы, иллюзии, где бытие пересекается и спорит с небытием. Отсюда можно идти к бытию, а можно к небытию, как Ньютон. Докса, направленная в сторону бытия – правильная докса, орто-докса. В переводе с греческого на славянский – правоверие, православие. Православие это не истина, а путь из доксы в истину, от внешнего человека к внутреннему человеку. Но возможен и обратный путь – от внешнего человека к небытию по траектории уже не циклического, а линейного времени. Логосом этого движения и является новоевропейская метафизика. В своем постмодернистском изводе она уже не скрывает своей сатанинской природы.
Когда мы видим эту борьбу логосов, разрывающих пространство доксы, мы переходим из хронологического времени в историческое время. История это война. Если нет войны, нет истории. Если мы не воюем, значит побеждает враг, и мы скользим в бездну по ньютонианскому льду. Тогда мы просто материал, биологический мусор, именно так и относится к нам наш духовный враг. И к нам, и к своим собственным ландскнехтам. Мы опасны для врага только в том случае, если мы отвергаем его логос и идем за Христом. Если мы не сражаемся за Христа, за Логос, за Слово, а боремся за суверенитет, за «хорошую жизнь», за экономические и политические бонусы, значит мы вообще не воюем, а находимся на бессмысленной скотобойне. Тогда мы играем по правилам, навязанным врагом. История эсхатологична. Когда враг победит, случится Второе Пришествие. Так сказано в Апокалипсисе от Иоанна. Но мы можем сделать так, что победим мы, а не враг, и тогда Христос придет к нам, а не против нас. Мы русские. От нас можно ждать чего-угодно.
Когда мы видим эту борьбу логосов, разрывающих пространство доксы, мы переходим из хронологического времени в историческое время. История это война. Если нет войны, нет истории. Если мы не воюем, значит побеждает враг, и мы скользим в бездну по ньютонианскому льду. Тогда мы просто материал, биологический мусор, именно так и относится к нам наш духовный враг. И к нам, и к своим собственным ландскнехтам. Мы опасны для врага только в том случае, если мы отвергаем его логос и идем за Христом. Если мы не сражаемся за Христа, за Логос, за Слово, а боремся за суверенитет, за «хорошую жизнь», за экономические и политические бонусы, значит мы вообще не воюем, а находимся на бессмысленной скотобойне. Тогда мы играем по правилам, навязанным врагом. История эсхатологична. Когда враг победит, случится Второе Пришествие. Так сказано в Апокалипсисе от Иоанна. Но мы можем сделать так, что победим мы, а не враг, и тогда Христос придет к нам, а не против нас. Мы русские. От нас можно ждать чего-угодно.
История имеет дело с непреходящим в преходящем и текучем. Со смыслом текущего. Историческое время это не хронология, не переход от одного к другому, не череда исторических фактов, не историография. История это предание, это передача в текучем времени одного и того же нетленного содержания. История это сохранение того же самого в потоке хроноса. Историческое время это движение, но движение, подчиненное смыслу, осмысленное. Движение, в котором господствует не внешняя необходимость, как у Ньютона, а логос, слово. Это умное движение. В христианской истории господствует Слово Евангелия. Поскольку история это движение, в нем есть различие между прошлым, настоящим и будущим. Но поскольку это движение одного и того же смысла, то различия между прошлым настоящим и будущим по сути нет. История это движение внутри смысла, внутри Слова. Слово не дает нам затеряться в череде событий, Оно постоянно возвращает нас к смыслу происходящего. Слово дает нам самосознание, благодаря Слову, мы никогда не забываем, кто мы и с кем мы. Слово – это то, что мы несем в себе в историческом времени, это сами мы. Мы русские и с нами Бог. Русские это те, кто несет в себе Святое Слово. Все, что в нас бытийно – от Слова, все, что вне Слова – синоним смерти. Наши враги – это те, кто несет в себе другое слово и другой логос, враждебный нашему Слову. Мы сражаемся с врагами потому, что сражаются между собой наши логосы, смыслы, идеи, умы, ангелы. Мы сражаемся не сами по себе, а во Имя. Именно поэтому война наша священна. С нами сражается Ум, который ведет против нас враждебные полчища. Ум, исповедующий не свет, а тьму, не бытие, а ничто. История, таким образом, это война, исход которой открыт. В случае поражения исчезнет смысл, ради которого мы пришли в историю. Какие-то ошметки нашего населения останутся, но это будут бессмысленные ошметки. Они не будут помнить, кто они и зачем они. Христос, Богородица, наши святые, наши воины и герои, наши поэты станут для них чужими. История невозможна без памяти, без войны, без ожидания. Это то же самое, если мы скажем, что история невозможна без обращения нас к нашему внутреннему человеку, к душе. Встреча души с Христом, с ангелом Христовым это кайрос, это молния, это мгновение и это наш звездный час. Это мгновение должно сберегаться в душе, когда она падает в суету обыденности и повседневности. Способ сбережения – память. И еще душа должна быть обращена к будущему, ко Второму Пришествию, к концу времени и истории. Способ обращения к будущему – ожидание и жажда. Прошлое сберегается для души памятью, будущее открывается ожиданием. А настоящее это война. Если мы не помним, у нас нет прошлого, если не ожидаем, у нас нет будущего. И если не сражаемся, у нас нет настоящего. Мы вне истории, мы капитулировали, враг торжествует. История это пространство души. Отвернулись от души – выпали из истории. А кто у нас всегда, каждую минуту и каждую секунду обращен к душе, кому открыто ангелически-умное начало души, кто беспрестанно воюет с бесом, кто сберегает вечное в прошлом и жаждет будущего? Это монах. «Языческий платонизм, - говорит наш учитель Алексей Лосев, - максимально аисторическая система. Тут сама история и социология есть часть астрономии. В христианстве, вырастающем на культе абсолютной Личности, персоналистична и исторична всякая мелочь. И в особенности опыт мистического историзма ощущается христианским монашеством. Для монаха нет безразличных вещей. Монах все переживает как историю, а именно как историю своего спасения и мирового спасения. Только монах есть универсалист в смысле всеобщего историзма, и только монах исповедует историзм, не будучи рабски привязан к тому, что толпа и улица считает «историей».
Монах это живая история, это тот, благодаря кому история продолжается, кому она открыта от начала и до конца. Монах – эталон воина. Если хронологически Христос приходил 2000 лет тому назад, то для души, вместившей все время, для души, сберегающей в себе непреходящее, Христос пребывает здесь и сейчас. И Антихрист тоже здесь и тоже сейчас.
Монах это живая история, это тот, благодаря кому история продолжается, кому она открыта от начала и до конца. Монах – эталон воина. Если хронологически Христос приходил 2000 лет тому назад, то для души, вместившей все время, для души, сберегающей в себе непреходящее, Христос пребывает здесь и сейчас. И Антихрист тоже здесь и тоже сейчас.
Если отдадим Россию, не будет у нас монахов, их просто изведут, как их изводят сегодня в Киево-Печерской Лавре. Их вынесут за скобки. Судьба России и судьба мира решается на Донбассе. Донбасс разделяет всех нас на ангелов и козлищ. Донбасс эта та точка истории, где вечность соприкасается с хроносом. Козлищи держатся за хронос, чтобы длить свое бессмысленное существование. Ангелы идут в огонь, он им родной. Они в нем не сгорают, а воскресают. Все решают ангелы. Хватит их держать в подвалах наших душ. Чего хочет ангел. Он хочет, чтобы мы были идентичны ему. Он хочет стать событием в нашей жизни, которая погружена в болезненное, полуобморочное, бессильное, бессмысленное существование. Его цель в том, чтобы изнутри – из загубленного и опозоренного состояния – выявиться вовне, стать нами. Хайдеггер называет подобного рода акт термином «эрайгнис», а Лосев говорит на русский лад о «чуде»: «В чуде есть веяние вечного прошлого, поруганного и растленного, и вот возникающего вновь чистым и светлым видением… Прошедшее - не погибло. Оно стоит незыблемой вечностью и родиной… В чуде вдруг возникает это воспоминание, возрождается память веков и обнажается вечность прошедшего, незабываемая и всегдашняя… это возвращение из далеких странствий и водворение на родину… порочность и гнусность самого принципа существования, - все это слетает пушинкой». Не единожды замечено, что русская история представляет собой череду чудесных событий. Станем этим чудом, станем огнем, из которого сотворены наши ангелы. Сегодня все наши мертвые, наши отцы, матери, братья, сестры, дети, разорванные и сожженные врагом, все они смотрят на нас и смотрят пристально.
В 1945, когда по всей стране звучали победные залпы, Александр Твардовский, словно предчувствуя, что мы, воспользовавшись безмолвием мертвых, можем предать их, написал вот это:
В конце пути, в далекой стороне,
Под гром пальбы прощались мы впервые
Со всеми, что погибли на войне,
Как с мертвыми прощаются живые.
До той поры в душевной глубине
Мы не прощались так бесповоротно.
Мы были с ними как бы наравне,
И разделял нас только лист учетный.
Внушала нам стволов ревущих сталь,
Что нам уже не числиться в потерях.
И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
Заполненный товарищами берег.
И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
Как нас уносят этих залпов волны,
Они рукой махнуть не смеют вслед,
Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.
Да, мертвые молчат, но они смотрят.
В 1945, когда по всей стране звучали победные залпы, Александр Твардовский, словно предчувствуя, что мы, воспользовавшись безмолвием мертвых, можем предать их, написал вот это:
В конце пути, в далекой стороне,
Под гром пальбы прощались мы впервые
Со всеми, что погибли на войне,
Как с мертвыми прощаются живые.
До той поры в душевной глубине
Мы не прощались так бесповоротно.
Мы были с ними как бы наравне,
И разделял нас только лист учетный.
Внушала нам стволов ревущих сталь,
Что нам уже не числиться в потерях.
И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
Заполненный товарищами берег.
И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
Как нас уносят этих залпов волны,
Они рукой махнуть не смеют вслед,
Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.
Да, мертвые молчат, но они смотрят.
Forwarded from Стихи и книги Дмитрия Мельникова (Dmitry Melnikoff)
В те дни, когда я чистил снег
и не любил свою работу,
ты вновь была красивей всех.
В том городе, на мирном фото,
на площади стояла ты.
Лучи закатные скользили
по серой плитке и цветы
бутоны красные закрыли.
Сожги мои печали, снег.
Испепели мои тревоги.
Я невеликий человек,
и радости мои о Боге
всего лишь следствие любви
к себе. Мне не дано смиренья.
Дух времени в моей крови
упрямо ищет воплощенья.
Я чистил снег, я шапку снял,
и на восток перекрестился.
Зачем? - того я сам не знал.
И надо мною снег кружился.
и не любил свою работу,
ты вновь была красивей всех.
В том городе, на мирном фото,
на площади стояла ты.
Лучи закатные скользили
по серой плитке и цветы
бутоны красные закрыли.
Сожги мои печали, снег.
Испепели мои тревоги.
Я невеликий человек,
и радости мои о Боге
всего лишь следствие любви
к себе. Мне не дано смиренья.
Дух времени в моей крови
упрямо ищет воплощенья.
Я чистил снег, я шапку снял,
и на восток перекрестился.
Зачем? - того я сам не знал.
И надо мною снег кружился.