Не до конца понял, признаться, о чём тут шумели все шумевшие.
Но решил, стало быть, тоже чуть-чуть пошуметь.
https://masters-journal.ru/one-battle-after-another

Оля прекрасная и правильная. Если кому-то нужна Оля, не забудьте обратиться к Оле.
См. следующий пост.

друзья, у меня важная новость и она наконец не про то, что у меня что-то болит, отваливается и выходит из строя.

буду краткой: у меня теперь есть мастерская.

в центре петербурга, в вавилове.

ко мне можно прийти за портретами и даже просто в гости, выпить чаю, познакомиться, если вдруг мы почему-то не знакомы.

есть свой студийный свет — и для фотографий и для видео. дым-машина, большое красивое окно, кожаный диван, на котором так хорошо сидеть и долго разговаривать.

а можно прямо долго и неспешно, потому что это не фотостудия с почасовой оплатой, где администратор будет нервно стучать в дверь, если время вышло.

в этом изолированном куске пространства всё время — наше.

приходите за портретами.
чай, кофе, потанцуем.

написать/записаться ко мне можно вот сюда: @kholodnaya_olya

Строго 18+

Я могу понять, почему многие люди так истово призывают нас изо всех сил горевать и печаловаться о бедных и вовсе неимущих.
Потому что социальная общность, способность к сочувствию как основа психического и морального здоровья, "никто не остров" и так далее.
(У меня есть частные сомнения по нескольким из этих пунктов, но в целом концепция ясная и внятная.)
Однако я никак не могу взять в толк, почему эти же самые люди с той же самой истовостью не призывают нас изо всех сил радоваться за состоятельных и вовсе богатых.
Логика-то вроде бы должна быть та же.

Фото Хелены Георгиу

P. S. Кажется, это тот самый конь.
https://news.1rj.ru/str/vide_superius/94

Пару недель назад журнал "Сеанс", которому я ещё совсем недавно имел честь и удовольствие служить, прислал мне обширную анкету. С вопросами в диапазоне от "любимого киногероя" до "чего вы не можете простить человеку".
Я всегда радуюсь таким анкетам — по-детски, бездумно, почти бездарно радуюсь. Хотя бы уже потому, что на эти вопросы отвечаешь не тем, кто их задал, — им ты всего лишь высылаешь ответы, — а отвечаешь ты себе. Интевесно же, как говорил герой Житинского. Особенно если учесть, что здесь надо было ответить на каждый вопрос дважды — как оно было в детстве и как оно сейчас. Ох и пришлось же напрячь память. Чистый трип.
Но был там один вопрос, над ответом на который мне пришлось всерьёз призадуматься. Очень простой: "Чего вы больше всего боитесь?"
Что я ответил в "детской графе", сейчас уже не припомню. А вот над графой "про сейчас" просидел, не соврать, битый час.
Не то чтобы я бесстрашен — ах, куда там. И вида крови боюсь, и перед бегом времени испытываю положенный ужас, и змей до смерти трушу. С другой стороны, впервые в 16 лет прочитав "Затворников Альтоны", я — в память о Франце фон Герлахе — повесил на стену своей комнаты плакат, где крупными буквами было написано "Страх запрещён". Так что самопринуждение к бесстрашию вот уже больше тридцати лет является одним из моих самых привычных и порочных видов селф-харма. А с такими привычками на подобные вопросы поди ответь. Да и все страхи, в которых я сподобился отдать себе (а теперь вот и вам) отчёт, казались какими-то... неспецифичными, что ли. Мало что обо мне говорящими. А анкеты ведь не для того рассылаются, чтобы общими ответами отделываться.
Вот я и мучился.
И вдруг — нашёл и понял.
И в моём ответе, как в фокусе, сошлись векторами очень многие из тех дистанций, на которых я держусь с различными явлениями окружающего мира и с самим собою.
И, как обычно, эта переливчатость ответа послужила порукой его точности.
И — уже недрогнувшей рукой — я впечатал в соответствующую графу: "Справедливость".

LAST RUSSIAN PICTURE SHOW

"I will never watch this movie again,"
Said the gentleman, leaving the hall.
The usher just nodded and smiled at him then,
Not knowing the truth of it all.

The film showed the nation in glorious might,
Each enemy crushed with a cheer,
The leader's wise gaze bringing darkness to light—
Such drivel they worshipped — sincere.

His suitcase stood packed in his childhood room,
His mother's portrait beside.
Tomorrow the plane would lift off through the gloom,
His passport and grief as his guide.

This masterpiece wouldn't play west of the border—
Too crude for a civilized taste.
And when the regime falls into future disorder,
Such trash will be thoroughly erased.

"I will never watch this movie again,"
He knew, and he knew it was true.
Not here in this land of washed-out brain,
Not there, and not when this is through.

Когда выходило "Слово пацана", и в публичном пространстве — сверху донизу — вновь принялись трепать дешёвое и беспощадное слово "романтизация", мне довелось цитировать манчестерскую трилогию Джозефа Нокса как пример того, как на самом деле может выглядеть романтизация криминальных слоёв общества, если этому слову вообще придавать хоть какой-то смысл (хотя понятно, что речь тут об "эстетизации").
Но не с меньшим успехом эта цитата может послужить примером того, чем может обернуться внутри игрового сюжета по-журналистски тщательная работа автора с документальной фактурой.
Не псевдореалистической блёклостью. Не сентиментальными рацеями о том, как призреть сирых и убогих. Если и есть смысл изучать фактуру мира, в котором разворачиваешь игровой сюжет (что обычно более чем сомнительно), — то как раз для того, чтобы испытать этот последний на прочность той мерой подлинной сложности, до которой мало какое воображение доберётся.

"В городе Клопа считали живой легендой. В своё время он был самым рисковым героиновым наркоманом, шакалил по-чёрному, подбирал такие остатки наркоты, к которым не прикасались даже самые законченные торчки. Он находил особый кайф в использовании чужих игл, смешивал коктейли из остатков в шприцах.
Своим прозвищем он обзавёлся, соскочив с иглы. Он сексуально возбуждался, глядя, как ширяются другие. Когда он ушёл в завязку, то стал ещё больше времени проводить с наркоманами. Особенно с молодняком.
Его называли Клоп, потому что он тёрся среди юных торчков и, захлёбываясь слюной, смотрел, как они ширяются. Пока их колбасило, он обцеловывал им руки, подбираясь к месту укола, и с утробным урчанием присасывался к пробою. Клоп реально угрожал здоровью окружающих, поскольку был ходячей заразой и мог похвастать полным набором вирусов гепатита в крови.
Клоп стал культовой фигурой среди геев. Под сценическим псевдонимом Длинноногий Дядюшка он устраивал транссексуальные и БДСМ-перформансы в нелегальных саунах и подпольных секс-клубах. Снимал экзистенциальные артхаусные порнофильмы. Публиковал сборники своих плохих, но популярных стихов и сбывал прочие художества по сотне фунтов за штуку.
Он приобрёл скандальную славу в среде багчейзеров. Молодые парни, для которых заражение вирусом иммунодефицита было вопросом престижа, с пугающе самоубийственным энтузиазмом преследовали любую возможность. Клоп практиковал незащищённый секс с теми, кто считал честью подцепить от него заразу. О нём ходили самые невероятные слухи, по большей части оказывавшиеся правдой. Он разговаривал интеллигентно, носил вещи, сшитые на заказ, и чрезвычайно гордился своей противоречивой натурой".

Тови Дитлевсен
КНИГИ СТАРОГО ЧЕЛОВЕКА

Киплинг, и Купер, и Диккенс, и Ли,
словно безмолвная рать,
при бедном мальчишке дежурство несли,
чтоб он мог при огарке читать.

И Киплинг, и Купер, и Диккенс, и Ли
сказали ему: "Ты прав",
когда его выгнал хозяин вон,
невежей и рохлей назвав.

И когда обвинили его в воровстве,
и предстал он перед судьёй,
Киплинг, Купер и Диккенс и тут
заслоняли его собой.

И когда девчонка, что он любил,
с ловкачом дала стрекача,
Драхман и Стуккенберг были с ним,
рану его леча.

С тех пор в ненадёжном мире людей
он не искал опор,
окошко на улицу плотно закрыл
и не открывал с тех пор.

Ушёл он от жизни в такую даль,
обрёл такие края,
где каждый крылат и может летать,
но вернуться оттуда нельзя.

Дрожащий отсвет жизни найдя
в одной из зачитанных книг,
он нерешительно к людям пошёл,
хотя и забыл их язык.

Морщинист и бледен стал его лоб,
жизнь застыла за ним,
но пылали за ним мириады слов,
невидимые другим.

На полках его — разношёрстный хлам,
дорогих изданий здесь нет.
Те книги дороги лишь ему,
для него излучают свет.

И станет он у небесной двери,
золочёной, но запертой,
растерянно, с пачкой любимых книг
на ремешке за спиной.

И Киплинг, и Купер, и Диккенс, и Ли
хвалить его будут, пока
та золотая небесная дверь
не откроется для старика.

(Перевод Изабеллы Бочкарёвой)

слова Натана Альтермана
(перевод Юлии Могилевер)

Авторский цикл Алексея Гусева «Невиданное кино» в «Порядке слов» на Фонтанке. 1 ноября в 19.30 «Ни за что, паук» Рожериу Сгансерлы.

Даже по меркам бразильского кино 1960–70-х, гораздого на любые безумства, фильмы Рожериу Сганзерлы переходят всякие границы — причём не «в целом», а примерно в каждом кадре. Анархист, насмешник и интеллектуал, поклонник Уэллса и Годара, Сганзерла нарушал все мыслимые правила, провозглашая недоразвитость высшей эстетической добродетелью — и видя свою цель в том, «чего бразильский народ всегда ждал от нас: сделать бразильское кино худшим в мире». Так, по крайней мере, он сформулировал её в 1970 году, когда основал собственную кинокомпанию “Belair” и первым делом снял на ней фильм «Ни за что, паук». Нескладный и виртуозный, грубый и изысканный, разбитной и вдохновенный, этот фильм Сганзерлы ныне признан одним из лучших за всю историю бразильского кино, — и, как и многие фильмы тех лет, способен враз обесценить все современные потуги на «раздвигание границ» и «сбои нарратива». Ибо там, где большинство нынешних режиссёров гордятся расковырянным кирпичиком, Сганзерла уже давно сплясал безумную самбу на крошеве обломков.