Технические аварии — они такие.

https://masters-journal.ru/veter
Это было сложно. И нужно.

Набоков (1972)
Фото Энтони Амстронга-Джонса, графа Сноудона

Великий поэт Иван Елагин читает своего "Невозвращенца"
(его стихи в этом канале см. выше — https://news.1rj.ru/str/vide_superius/19 и https://news.1rj.ru/str/vide_superius/232)

Пятна Роршаха, как и пятна Хольцмана (которые, говорят, с научной точки зрения валиднее), относятся к числу проективных тестов, — описывая их, проявляешь себя, — но не все ли изображения, движущиеся или нет, суть таковы? Тем занятнее, когда возникает двойная, вложенная проекция, — с одним изображением внутри другого, и зритель уже интерпретирует интерпретацию (проецирует проекцию). И одна интерпретация сужает другую, и зритель использует одну проекцию как внезапно обретший определённость инструмент для налаживания другой.
...И всё это многословие — лишь попытка структурно описать фотографию, на которую любой уважающий себя человек и внимание-то побрезговал бы обратить. Потому что на этой фотографии — ...

... — порнозвёзды Эльза Джин и Шарлотта Стоукли.

...А я вот не побрезговал. Наверное, потому, что уважать себя — значит себя не уважать.

Если наш мир однажды всё же пойдёт на поправку (а пока не видно ни единого шанса на то, чтобы хотя бы дети тех, кто читает этот пост, успели это застать), — то, почему бы и когда бы это ни случилось, у этого поворота к выздоровлению будет безошибочный признак.
Люди перестанут приводить свои чувства в качестве аргумента.
Неважно где: в рецензиях, в судебных показаниях, в дискуссиях, в протестной риторике, — где угодно за пределами круга "родных и близких".
Из социального, юридического и политического оборота исчезнут "оскорбления чувств" — будь то верующих, меньшинств или любых частных лиц.
Из дискурса эстетических суждений исчезнут все эти "зритель/читатель чувствует, ощущает, пере- и сопереживает".
Лирика, в точном смысле этого слова, перестанет быть доказательной базой.
И это не потому, конечно, что чувства-де "неважны".
А потому, из-за чего и чем именно они важны.
Именно их сущность и их природа делают их непригодными для любого публичного апеллирования.
Можно было бы сказать, что те, кто используют чувства в качестве аргументов, ничего не понимают в аргументах.
Но куда важнее, что они ничего не понимают в чувствах.

А писал ли, интересно, кто-нибудь из филологов об удивительной близости двух поэтических формул: "мы такие зимы знали, вжились в такие холода, что даже не было печали, но только гордость и беда" у Эренбурга и "мы в такие шагали дали, что не очень-то и дойдёшь" у "Машины времени"? Очень уж схожи эти "кредо стоического бахвальства" русского интеллигента, основанные на опыте запредельности.

Часы — убийцы времени. Отщёлкиваемое колёсиками время мертво и оживает, лишь когда часы остановились.
(Фолкнер)

Люди стремились рожать, и случилась беда, — бедняки ныне повсюду. Так произошло это и не проходит.
(Ипувер, XVII в. до н. э.)

Ничто не исчезает бесследно во Вселенной. За исключением людей.
(Росс МакДональд)

Многие, вероятно, уже видели обращение Константина Шавловского (https://news.1rj.ru/str/so_slowly/4071), основателя "Порядка слов". Но оно настолько правильное и настолько нужное, что не грех о нём и напомнить.

...Мы очень, очень на многое не можем повлиять. А если и можем, то, как правило, посредством такого эффекта бабочки, что об этом никто, кроме кого-нибудь очень уж Всеведущего, никогда не узнает. В том числе и мы.
Мы не можем пресечь ни один из "измов", которыми болен мир. (Их перечень был бы слишком долог — и здесь неуместен.)
Мы не можем отменить ничего из сделанного.
Мы не можем остановить смерть. (Хотя мы, конечно, можем сделать её как можно несправедливее.)
Не можем удержать порчу того, что нам дорого, если есть хоть что-то, что нам дороже. А обычно — даже если нет.
Не можем, как сказал некогда Годар, преодолеть ту "пропасть, что разделяет субъективную уверенность, которую я имею относительно себя, и объективную истину, которую представляю для других".
...Ах, и этот перечень был бы слишком долог.
Что нам остаётся?
Звук виолончели у Шуберта.
Тепло замершей рядом руки.
Желтоватая морось тумана в свете фонаря.
Пламенеющий красный и бездонный синий у Джотто.
Скольжение теней по рифмам Верлена.
И ещё — ещё — шелест книжных страниц. Означающий, что мысль обрела время.

Купите книгу в "Порядке слов".