Представлял сегодня во Владикавказе датский фильм "Хадда Падда", снятый в Исландии в 1924 году. Затем, разумеется, сам смотрел его — впервые на большом экране. И вот какие две, очень разные по жанру, мысли мне в это время думались.
Во-первых, глядя на Клару Понтоппидан, я не смог не задуматься о том, как быстро исчезали с экрана образы сильных женщин по ходу XX столетия и насколько их вообще нет на экране нынешнем. Я не про способность к мятежу, не про умение настоять на своём, не про самоутверждение — и вообще не про изводы слабости. Я про силу, про внутреннюю мощь, которую в нескольких (собственно, во всех важных) сценах непрестанно, план за планом и минута за минутой, источает Понтоппидан в этом, в общем-то, не самом великом фильме своей эпохе. Да полноте, уж не Пазолиниева ли Медея была последней? И то Пазолини для этого потребовалась аж целая Каллас. (Знаю, да, наверняка я кого-то позабыл из позднейших. Поутру небось вспомню. Но вот так, навскидку — кажется, что так.)
"Во-вторых" тут совсем другое. Вторую женскую роль, младшую сестру-разлучницу, в "Хадде Падде" играет Алиса О'Фредерикс (в ту пору — ещё просто Фредерикс). Чудная, живая, подвижная — чистая кошка. Это чуть ли не первая её большая роль, начала она всего тремя годами раньше (ведьмочкой в эпизоде шабаша из Кристенсеновских "Ведьм" целовала дьявола-автора в задницу), и датские историки кино ныне сетуют — мол, не удалось ей по-настоящему проявиться, Понтоппидан её вчистую затмила; пожалуй, почти не соглашусь. Как бы то ни было, она своё вскоре наверстала — стала продюсером, и сценаристкой, а потом и режиссёром, и хоть большинство поставленных ею фильмов — легкомысленные комедии-однодневки, многим из них был сужден изрядный зрительский успех, да и попросту по количеству поставленного она до сих пор держит рекорд в истории датской женской режиссуры. Не говоря уже о поставленном ею "Жгучем вопросе", где сюжет вертится вокруг абортов и вообще темы прав женщин (в 1943 году, в самую мрачную пору нацистской оккупации, это был довольно экстравагантный выбор материала). Так что неудивительно, что с 2003 года на Копенгагенском кинофестивале присуждается премия "Алиса" — лучшей женщине-режиссёру года. И здесь, конечно, нет повода ни для сомнений, ни тем паче для полемики. Но какова ирония — женщина, чьим именем названа такая премия, начала с того, что поцеловала режиссёра в задницу.
И да, забыл сказать: "Хадда Падда" — очень славное кино. Ничем не великое, даже не Бог весть какое выдающееся. Но и с тонкостью, и с глубиной, а великий оператор Йохан Анкерстьерне и вовсе позволяет говорить о нём с любой степенью серьёзности. Посмотрите, если доведётся.

Всякий раз, когда о каком-либо понятии или явлении говорят "это используется для оправдания насилия" (или "использовалось", или "будет использоваться"), — речь идёт о том, что признано высшей ценностью.
Насилие — как контрольная планка, красная линия.
Всё, что переходит за неё, носит статус необсуждаемой добродетели.
Подвох этой формулировки — как обычно — в иллюзии целеполагания.
Дело не в том, что нечто начинает использоваться, чтобы оправдать насилие (потому что, дескать, это зачем-нибудь очень нужно). Дело в том, что это нечто оказывается способно его оправдать.
Чтобы узнать, как устроена какая бы то ни было эпоха, первое, на что следует смотреть, — что в эту эпоху может оправдать насилие. Чем в эту эпоху принято его оправдывать.
Что признавалось (и в обобщающем смысле, и во вполне конкретно-документальном, согласно судебным архивам) смягчающим обстоятельством, ведущим к оправданию.
Религия. Свобода. Справедливость. Честь. Прогресс. Равенство. Страсть. Месть. Социальная польза. Государственное благо.
Здесь есть две кризисных, полярных точки. Эпоха, в которую насилие не нуждается в оправдании. И эпоха, в которую насилие нельзя оправдать ничем.
По счастью, обе недостижимы.

Добро делает зло возможным.
Зло делает зло неизбежным.

Иные нежные души видят в риторике наших властей о "братском народе Украины" одно лишь ханжество и лицемерие.
Дескать, как же можно называть народ братским — и так с ним поступать.
Зря они так.
Достаточно вспомнить, какой была, согласно Писанию, история самых первых братских отношений в истории человечества.
Всем традициям традиция.

Тадеуш Новак
ПЛАЧУЩИЙ КОНЬ

Конь вдруг расплакался Был вечер
Снопы за домом сложенные в стог
светились так что искры шли
что с лёгким сердцем тяжко было
войти под пересушенную крышу
Конь вдруг расплакался Не помню кто заметил
С крыльца рванувшись вся семья
сбежалась в сад где прислонясь к забору
плакал наш конь

Коня и в ноздри целовали
и заплетали в гриву павлиньи перья ленты
охапками тащили ему овёс и клевер
и даже погремушку кто-то принёс но конь
игрушек не хотел тряс головой и плакал

Попробовали петь псалмы
приободрить военной песней
В конфедератке подходили
в косматой шкуре Чингисхана
но конь всё плакал по колено в луже
звериных слёз

И плакал он когда его
носили на руках и пели
и как больного укрывали
перинами со всех сторон

Конь плакал Светлый стог за ним
тёрся о сад сыпал овёс
зверино ржал

(Перевод Натальи Астафьевой)

Энрике Гонсалес Мартинес
ПОЭТЫ НОВЫХ ДНЕЙ

Поэты новых дней споют легко и строго
божественную песнь, неведомую нам;
созвездья новые, полны иной тревогой,
пошлют иной удел их беспокойным снам.

Поэты новых дней пойдут своей дорогой,
шагая по большим невиданным лугам;
услышав нашу песнь, сочтут её убогой,
на ветер выкинут наш сон, как старый хлам.

Но будет это всё напрасно и случайно;
в душе останутся и страх, и та же тайна,
и прежняя тоска, и злая тишина.

Они увидят: мрак грозит навечно миру,
из праха подберут заброшенную лиру,
и тот же стих — наш стих — подскажет им она.

(Перевод Овадия Савича)

"She ordered a latte, voice like honey dripping over broken glass. I knocked back the rest of my rotgut coffee, grimacing at the taste. If the Lord had tasted this coffee, the Day of Wrath would have come.

I knew I should've walked away, but my feet had other ideas. Before I knew it, I was standing next to her, close enough to catch a whiff of her perfume. It smelled expensive, like gardenias and bad decisions.

'Buy you a cup?' I asked, trying to sound casual, like my heart wasn't doing the jitterbug in my chest.

She turned those baby blues on me, and I felt like a deer caught in the headlights of an oncoming truck. 'I've got my own, thanks,' she said, cool as a cucumber in January.

'Well, then,' I said, 'how about I buy you dinner instead?'"

#AI

Аманда Беренгер
СИСТЕМА СВЯЗИ

Мысль подключается к сети.
Есть звук? Помехи?
Ошибка? Скобка? Какая буква?
Как слышимость?
(В чёткости речи
есть что-то
от древней силы заката.)
Мы здесь, мы брошены в ночь
земную, жмёмся друг к другу
здесь, в ночи земной, здесь,
в ночи земной.
Снова кто-то на проводе,
обрыв кабеля, солнце
короткого замыканья.
Слышимость есть? Вы слышите?
Мои утерявшие смысл
слова — безумье и ярость;
сплошное чёрное месиво
булькает, переливается
через край — но вглубь, но ко дну,
где каменеют мёрзлые светляки.

Вибрация, вспышки, сигналы —
следы, что оставила вечность,
считанные, бессчётные,
рожки охотников — туда, в мир,
лай собак — а дальше пустыня,
сирена воздушной тревоги — тщетно,
шаги, снова шаги — куда? —
звон колокольный в тумане, фосфоресцирует кожа,
пришлите спасателей, кожа отравлена,
к кому-то взывают гудки полицейских машин,
где-то бьют в набат — никого, никого, никого,
сигналы "скорой помощи", время подходит к сумеркам,
хотелось бы знать, неужели время подходит к сумеркам.

Код срочности,
стакан воды, чёрствая корка —
подачка разуму,
азбука Морзе по радиоактивной системе,
или по телепатической, или по термоядерной,
или просто первооснова любви
в этой крайности крайней.
25 апреля 1963 года, осенью,
в южном полушарии, у меня дома,
судя по всему, в состоянье прострации.

(Перевод Александры Косс)

"Как трудно в наше время содержать
такую отчуждаемую собственность,
как сердце".

Немыслимая и безупречная Аманда Беренгер.
Как жаль, что великая Александра Косс перевела её так мало.
А теперь ведь, поди, никто уже больше и не переведёт.

Аманда Беренгер
ПРОЛОГ К ИСПАНСКОЙ СЕРИИ

Упругий, горький, безнадёжный ветер,
куски Испании, беглец, погоня,
рыданья, ворон и мизинец детский,
сглаз, выкрик, и душа, и сновиденье,
и преступление, и смерть, и зовы,
безлюдье, ужас, Господи, оружье,
нож и булыжник, Господи, оружье,
оружье, месяц молодой и месть
там, в поле неродящем и кровавом,
месть, словно рай любви — просторный, близкий
и гулкий от рыданий. А по крови
бродили ангелы, и ныла совесть,
зима была холодной и безлистой,
повисли в воздухе воспоминанья,
и тело, и бездомные собаки,
и терпеливые старухи-парки,
и полумесяц огненный во мраке, —
лес, о любовь моя, горящий лес,
огонь, бедой бесслёзною раздутый.

Домашние эринии! Худые
и зоркие подруги! Злые осы!
Пора, подходит стрелка, поспешите
и помогите нам найти надежду,
и скалы расколоть во имя жажды,
и грязь стереть с измученного тела.
Вот мы стоим, тверды и одиноки,
считая крови гулкие толчки.

(Перевод Александры Косс)

В языке австралийских аборигенов дирбал (Dyirbal) есть четыре класса существительных:
— bayi: обозначающие мужчин и большинство животных;
— balam: обозначающие съедобную растительность и их части (плоды, клубни и т. д.);
— balan: обозначающие опасные и табуированные явления: огонь, наводнение, война, оружие, женщины;
— bala: всё остальное.

Анджей Иконников-Галицкий, с которым я давным-давно имел честь публиковаться в одном издании (я только приступал, он уже вовсю блистал), в своём "Блистательном и преступном" рассказывает следующий сюжет:

26 ноября 1873 года отставной штабс-капитан Непенин с супругой ворвались в квартиру отставного коллежского асессора Чихачёва на Захарьевской улице и убили его двумя ножевыми ударами в грудь. Обстоятельства, предшествующие убийству, таковы.
Чихачёв — помещик, человек сластолюбивый и легкомысленный, как-то, будучи в гостях у соседа-помещика, познакомился с его сестрой, юной институткой. И, как тогда выражались, "соблазнил её невинность". Прошли годы, случившееся оставалось тайной; девушка вышла замуж по любви за молодого, энергичного земского деятеля Непенина; брак их был счастлив... пока однажды жена не призналась мужу в давнем грехопадении. Реакция Непенина была мучительна и ужасна. Бесконечными упрёками, перемежающимися пароксизмами ненависти и страстной любви, он довёл себя и жену до грани безумия. Бросился разыскивать "виновника греха". Разыскал, пытался принудить к дуэли; получив отказ, поклялся убить. Напуганный до смерти Чихачёв бежал, скрываясь от преследователя, за границу. Непенин вместе с женой, которая целиком подчинилась кровожадному неистовству мужа, несколько лет гнались за ним по пятам и наконец настигли в Петербурге. Кровавая клятва была исполнена.
Суд оправдал её, а его приговорил к ссылке. Жена последовала за мужем на поселение в Сибирь. Там Непенины жили счастливо, поддерживали дружескую переписку с прокурором А. Ф. Кони, выступавшим по их делу в суде обвинителем. Впоследствии им было разрешено вернуться в Европейскую Россию; супруг был даже принят на службу и умер, по словам Кони, "пользуясь уважением окружающих".

Вот тут всегдашние мои сетования о том, сколько готовых сюжетов дожидаются своего сценариста в историческом прошлом, достигают пика. Ну тут же даже композицию придумывать не надо, она уже есть. Коллизия парадоксальная, характеры почти неправдоподобные (т. е. реалистичные), перипетии как на подбор. Причём, заметьте, это готовый сюжет не для сериала даже — бери выше, для полноценного полнометражного фильма.
Коротко говоря — ну вот и где?

Давно уже стало общим местом (хотя, благодаря лаконизму, и понимается по-разному), что многократно повторенная ложь становится правдой.
Меня же в последнее время всё больше занимает — и куда больше пугает — обратный феномен.
Как правда от многократного повторения вырождается в ложь.