Вышел номер "Искусства кино" — с, как ни странно, дебютной моей "индивидуальной" (то есть — не считая наших скандальных диалогов с Лилией Шитенбург) публикацией. Ну, пора, что уж там, тем более что и номер — про "молодость". Да и статья — в некотором смысле про дебюты.
(За сватовство спасибо моей дорогой ученице Ире Марголиной @dreamsorder.)
Впрочем, как обычно, самое стоящее здесь — название.

И да, кстати.
Если вы хотите научиться пользоваться русским языком в кинематографических целях, но не поступаете в ШНК в мастерскую Лилии Шитенбург, то кто вы вообще такие.

https://seance.ru/articles/yura-borisov/
"Никаких театральных подробностей — только кино, по законам которого в этот момент бесчеловечность пейзажа отразилась в глазах".

Представлял сегодня во Владикавказе датский фильм "Хадда Падда", снятый в Исландии в 1924 году. Затем, разумеется, сам смотрел его — впервые на большом экране. И вот какие две, очень разные по жанру, мысли мне в это время думались.
Во-первых, глядя на Клару Понтоппидан, я не смог не задуматься о том, как быстро исчезали с экрана образы сильных женщин по ходу XX столетия и насколько их вообще нет на экране нынешнем. Я не про способность к мятежу, не про умение настоять на своём, не про самоутверждение — и вообще не про изводы слабости. Я про силу, про внутреннюю мощь, которую в нескольких (собственно, во всех важных) сценах непрестанно, план за планом и минута за минутой, источает Понтоппидан в этом, в общем-то, не самом великом фильме своей эпохе. Да полноте, уж не Пазолиниева ли Медея была последней? И то Пазолини для этого потребовалась аж целая Каллас. (Знаю, да, наверняка я кого-то позабыл из позднейших. Поутру небось вспомню. Но вот так, навскидку — кажется, что так.)
"Во-вторых" тут совсем другое. Вторую женскую роль, младшую сестру-разлучницу, в "Хадде Падде" играет Алиса О'Фредерикс (в ту пору — ещё просто Фредерикс). Чудная, живая, подвижная — чистая кошка. Это чуть ли не первая её большая роль, начала она всего тремя годами раньше (ведьмочкой в эпизоде шабаша из Кристенсеновских "Ведьм" целовала дьявола-автора в задницу), и датские историки кино ныне сетуют — мол, не удалось ей по-настоящему проявиться, Понтоппидан её вчистую затмила; пожалуй, почти не соглашусь. Как бы то ни было, она своё вскоре наверстала — стала продюсером, и сценаристкой, а потом и режиссёром, и хоть большинство поставленных ею фильмов — легкомысленные комедии-однодневки, многим из них был сужден изрядный зрительский успех, да и попросту по количеству поставленного она до сих пор держит рекорд в истории датской женской режиссуры. Не говоря уже о поставленном ею "Жгучем вопросе", где сюжет вертится вокруг абортов и вообще темы прав женщин (в 1943 году, в самую мрачную пору нацистской оккупации, это был довольно экстравагантный выбор материала). Так что неудивительно, что с 2003 года на Копенгагенском кинофестивале присуждается премия "Алиса" — лучшей женщине-режиссёру года. И здесь, конечно, нет повода ни для сомнений, ни тем паче для полемики. Но какова ирония — женщина, чьим именем названа такая премия, начала с того, что поцеловала режиссёра в задницу.
И да, забыл сказать: "Хадда Падда" — очень славное кино. Ничем не великое, даже не Бог весть какое выдающееся. Но и с тонкостью, и с глубиной, а великий оператор Йохан Анкерстьерне и вовсе позволяет говорить о нём с любой степенью серьёзности. Посмотрите, если доведётся.

Всякий раз, когда о каком-либо понятии или явлении говорят "это используется для оправдания насилия" (или "использовалось", или "будет использоваться"), — речь идёт о том, что признано высшей ценностью.
Насилие — как контрольная планка, красная линия.
Всё, что переходит за неё, носит статус необсуждаемой добродетели.
Подвох этой формулировки — как обычно — в иллюзии целеполагания.
Дело не в том, что нечто начинает использоваться, чтобы оправдать насилие (потому что, дескать, это зачем-нибудь очень нужно). Дело в том, что это нечто оказывается способно его оправдать.
Чтобы узнать, как устроена какая бы то ни было эпоха, первое, на что следует смотреть, — что в эту эпоху может оправдать насилие. Чем в эту эпоху принято его оправдывать.
Что признавалось (и в обобщающем смысле, и во вполне конкретно-документальном, согласно судебным архивам) смягчающим обстоятельством, ведущим к оправданию.
Религия. Свобода. Справедливость. Честь. Прогресс. Равенство. Страсть. Месть. Социальная польза. Государственное благо.
Здесь есть две кризисных, полярных точки. Эпоха, в которую насилие не нуждается в оправдании. И эпоха, в которую насилие нельзя оправдать ничем.
По счастью, обе недостижимы.

Добро делает зло возможным.
Зло делает зло неизбежным.

Иные нежные души видят в риторике наших властей о "братском народе Украины" одно лишь ханжество и лицемерие.
Дескать, как же можно называть народ братским — и так с ним поступать.
Зря они так.
Достаточно вспомнить, какой была, согласно Писанию, история самых первых братских отношений в истории человечества.
Всем традициям традиция.

Тадеуш Новак
ПЛАЧУЩИЙ КОНЬ

Конь вдруг расплакался Был вечер
Снопы за домом сложенные в стог
светились так что искры шли
что с лёгким сердцем тяжко было
войти под пересушенную крышу
Конь вдруг расплакался Не помню кто заметил
С крыльца рванувшись вся семья
сбежалась в сад где прислонясь к забору
плакал наш конь

Коня и в ноздри целовали
и заплетали в гриву павлиньи перья ленты
охапками тащили ему овёс и клевер
и даже погремушку кто-то принёс но конь
игрушек не хотел тряс головой и плакал

Попробовали петь псалмы
приободрить военной песней
В конфедератке подходили
в косматой шкуре Чингисхана
но конь всё плакал по колено в луже
звериных слёз

И плакал он когда его
носили на руках и пели
и как больного укрывали
перинами со всех сторон

Конь плакал Светлый стог за ним
тёрся о сад сыпал овёс
зверино ржал

(Перевод Натальи Астафьевой)

Энрике Гонсалес Мартинес
ПОЭТЫ НОВЫХ ДНЕЙ

Поэты новых дней споют легко и строго
божественную песнь, неведомую нам;
созвездья новые, полны иной тревогой,
пошлют иной удел их беспокойным снам.

Поэты новых дней пойдут своей дорогой,
шагая по большим невиданным лугам;
услышав нашу песнь, сочтут её убогой,
на ветер выкинут наш сон, как старый хлам.

Но будет это всё напрасно и случайно;
в душе останутся и страх, и та же тайна,
и прежняя тоска, и злая тишина.

Они увидят: мрак грозит навечно миру,
из праха подберут заброшенную лиру,
и тот же стих — наш стих — подскажет им она.

(Перевод Овадия Савича)

"She ordered a latte, voice like honey dripping over broken glass. I knocked back the rest of my rotgut coffee, grimacing at the taste. If the Lord had tasted this coffee, the Day of Wrath would have come.

I knew I should've walked away, but my feet had other ideas. Before I knew it, I was standing next to her, close enough to catch a whiff of her perfume. It smelled expensive, like gardenias and bad decisions.

'Buy you a cup?' I asked, trying to sound casual, like my heart wasn't doing the jitterbug in my chest.

She turned those baby blues on me, and I felt like a deer caught in the headlights of an oncoming truck. 'I've got my own, thanks,' she said, cool as a cucumber in January.

'Well, then,' I said, 'how about I buy you dinner instead?'"

#AI

Аманда Беренгер
СИСТЕМА СВЯЗИ

Мысль подключается к сети.
Есть звук? Помехи?
Ошибка? Скобка? Какая буква?
Как слышимость?
(В чёткости речи
есть что-то
от древней силы заката.)
Мы здесь, мы брошены в ночь
земную, жмёмся друг к другу
здесь, в ночи земной, здесь,
в ночи земной.
Снова кто-то на проводе,
обрыв кабеля, солнце
короткого замыканья.
Слышимость есть? Вы слышите?
Мои утерявшие смысл
слова — безумье и ярость;
сплошное чёрное месиво
булькает, переливается
через край — но вглубь, но ко дну,
где каменеют мёрзлые светляки.

Вибрация, вспышки, сигналы —
следы, что оставила вечность,
считанные, бессчётные,
рожки охотников — туда, в мир,
лай собак — а дальше пустыня,
сирена воздушной тревоги — тщетно,
шаги, снова шаги — куда? —
звон колокольный в тумане, фосфоресцирует кожа,
пришлите спасателей, кожа отравлена,
к кому-то взывают гудки полицейских машин,
где-то бьют в набат — никого, никого, никого,
сигналы "скорой помощи", время подходит к сумеркам,
хотелось бы знать, неужели время подходит к сумеркам.

Код срочности,
стакан воды, чёрствая корка —
подачка разуму,
азбука Морзе по радиоактивной системе,
или по телепатической, или по термоядерной,
или просто первооснова любви
в этой крайности крайней.
25 апреля 1963 года, осенью,
в южном полушарии, у меня дома,
судя по всему, в состоянье прострации.

(Перевод Александры Косс)

"Как трудно в наше время содержать
такую отчуждаемую собственность,
как сердце".

Немыслимая и безупречная Аманда Беренгер.
Как жаль, что великая Александра Косс перевела её так мало.
А теперь ведь, поди, никто уже больше и не переведёт.

Аманда Беренгер
ПРОЛОГ К ИСПАНСКОЙ СЕРИИ

Упругий, горький, безнадёжный ветер,
куски Испании, беглец, погоня,
рыданья, ворон и мизинец детский,
сглаз, выкрик, и душа, и сновиденье,
и преступление, и смерть, и зовы,
безлюдье, ужас, Господи, оружье,
нож и булыжник, Господи, оружье,
оружье, месяц молодой и месть
там, в поле неродящем и кровавом,
месть, словно рай любви — просторный, близкий
и гулкий от рыданий. А по крови
бродили ангелы, и ныла совесть,
зима была холодной и безлистой,
повисли в воздухе воспоминанья,
и тело, и бездомные собаки,
и терпеливые старухи-парки,
и полумесяц огненный во мраке, —
лес, о любовь моя, горящий лес,
огонь, бедой бесслёзною раздутый.

Домашние эринии! Худые
и зоркие подруги! Злые осы!
Пора, подходит стрелка, поспешите
и помогите нам найти надежду,
и скалы расколоть во имя жажды,
и грязь стереть с измученного тела.
Вот мы стоим, тверды и одиноки,
считая крови гулкие толчки.

(Перевод Александры Косс)

В языке австралийских аборигенов дирбал (Dyirbal) есть четыре класса существительных:
— bayi: обозначающие мужчин и большинство животных;
— balam: обозначающие съедобную растительность и их части (плоды, клубни и т. д.);
— balan: обозначающие опасные и табуированные явления: огонь, наводнение, война, оружие, женщины;
— bala: всё остальное.