Героиня рассказа Мелвилла Дэвиссона Поста "Виноградник Навуфея" описана так: "Она обладала своеобразной красотой — темноволосая и темноглазая, словно цыганка, и сочетающая в себе бурю и солнце, словно апрель".

Законы Российской империи устанавливали предельный возраст для заключения брака в 80 лет, поскольку, как было сказано в Законе от 1744 года, "брак от Бога установлен для продолжения человеческого рода, чего от имеющих за восемьдесят надеяться весьма отчаянно".

Великий петербургский градоначальник Ф. Ф. Трепов был славен, среди прочего, грамматикой (чудовищной) и стилем (неподражаемым) своих директив. Одна из его служебных телеграмм выглядела так:

"Убрать и сколоть снег и лёд в три дня. Повторять не стану. Взыскать сумею. Трепов".

Вышел номер "Искусства кино" — с, как ни странно, дебютной моей "индивидуальной" (то есть — не считая наших скандальных диалогов с Лилией Шитенбург) публикацией. Ну, пора, что уж там, тем более что и номер — про "молодость". Да и статья — в некотором смысле про дебюты.
(За сватовство спасибо моей дорогой ученице Ире Марголиной @dreamsorder.)
Впрочем, как обычно, самое стоящее здесь — название.

И да, кстати.
Если вы хотите научиться пользоваться русским языком в кинематографических целях, но не поступаете в ШНК в мастерскую Лилии Шитенбург, то кто вы вообще такие.

https://seance.ru/articles/yura-borisov/
"Никаких театральных подробностей — только кино, по законам которого в этот момент бесчеловечность пейзажа отразилась в глазах".

Представлял сегодня во Владикавказе датский фильм "Хадда Падда", снятый в Исландии в 1924 году. Затем, разумеется, сам смотрел его — впервые на большом экране. И вот какие две, очень разные по жанру, мысли мне в это время думались.
Во-первых, глядя на Клару Понтоппидан, я не смог не задуматься о том, как быстро исчезали с экрана образы сильных женщин по ходу XX столетия и насколько их вообще нет на экране нынешнем. Я не про способность к мятежу, не про умение настоять на своём, не про самоутверждение — и вообще не про изводы слабости. Я про силу, про внутреннюю мощь, которую в нескольких (собственно, во всех важных) сценах непрестанно, план за планом и минута за минутой, источает Понтоппидан в этом, в общем-то, не самом великом фильме своей эпохе. Да полноте, уж не Пазолиниева ли Медея была последней? И то Пазолини для этого потребовалась аж целая Каллас. (Знаю, да, наверняка я кого-то позабыл из позднейших. Поутру небось вспомню. Но вот так, навскидку — кажется, что так.)
"Во-вторых" тут совсем другое. Вторую женскую роль, младшую сестру-разлучницу, в "Хадде Падде" играет Алиса О'Фредерикс (в ту пору — ещё просто Фредерикс). Чудная, живая, подвижная — чистая кошка. Это чуть ли не первая её большая роль, начала она всего тремя годами раньше (ведьмочкой в эпизоде шабаша из Кристенсеновских "Ведьм" целовала дьявола-автора в задницу), и датские историки кино ныне сетуют — мол, не удалось ей по-настоящему проявиться, Понтоппидан её вчистую затмила; пожалуй, почти не соглашусь. Как бы то ни было, она своё вскоре наверстала — стала продюсером, и сценаристкой, а потом и режиссёром, и хоть большинство поставленных ею фильмов — легкомысленные комедии-однодневки, многим из них был сужден изрядный зрительский успех, да и попросту по количеству поставленного она до сих пор держит рекорд в истории датской женской режиссуры. Не говоря уже о поставленном ею "Жгучем вопросе", где сюжет вертится вокруг абортов и вообще темы прав женщин (в 1943 году, в самую мрачную пору нацистской оккупации, это был довольно экстравагантный выбор материала). Так что неудивительно, что с 2003 года на Копенгагенском кинофестивале присуждается премия "Алиса" — лучшей женщине-режиссёру года. И здесь, конечно, нет повода ни для сомнений, ни тем паче для полемики. Но какова ирония — женщина, чьим именем названа такая премия, начала с того, что поцеловала режиссёра в задницу.
И да, забыл сказать: "Хадда Падда" — очень славное кино. Ничем не великое, даже не Бог весть какое выдающееся. Но и с тонкостью, и с глубиной, а великий оператор Йохан Анкерстьерне и вовсе позволяет говорить о нём с любой степенью серьёзности. Посмотрите, если доведётся.

Всякий раз, когда о каком-либо понятии или явлении говорят "это используется для оправдания насилия" (или "использовалось", или "будет использоваться"), — речь идёт о том, что признано высшей ценностью.
Насилие — как контрольная планка, красная линия.
Всё, что переходит за неё, носит статус необсуждаемой добродетели.
Подвох этой формулировки — как обычно — в иллюзии целеполагания.
Дело не в том, что нечто начинает использоваться, чтобы оправдать насилие (потому что, дескать, это зачем-нибудь очень нужно). Дело в том, что это нечто оказывается способно его оправдать.
Чтобы узнать, как устроена какая бы то ни было эпоха, первое, на что следует смотреть, — что в эту эпоху может оправдать насилие. Чем в эту эпоху принято его оправдывать.
Что признавалось (и в обобщающем смысле, и во вполне конкретно-документальном, согласно судебным архивам) смягчающим обстоятельством, ведущим к оправданию.
Религия. Свобода. Справедливость. Честь. Прогресс. Равенство. Страсть. Месть. Социальная польза. Государственное благо.
Здесь есть две кризисных, полярных точки. Эпоха, в которую насилие не нуждается в оправдании. И эпоха, в которую насилие нельзя оправдать ничем.
По счастью, обе недостижимы.

Добро делает зло возможным.
Зло делает зло неизбежным.

Иные нежные души видят в риторике наших властей о "братском народе Украины" одно лишь ханжество и лицемерие.
Дескать, как же можно называть народ братским — и так с ним поступать.
Зря они так.
Достаточно вспомнить, какой была, согласно Писанию, история самых первых братских отношений в истории человечества.
Всем традициям традиция.

Тадеуш Новак
ПЛАЧУЩИЙ КОНЬ

Конь вдруг расплакался Был вечер
Снопы за домом сложенные в стог
светились так что искры шли
что с лёгким сердцем тяжко было
войти под пересушенную крышу
Конь вдруг расплакался Не помню кто заметил
С крыльца рванувшись вся семья
сбежалась в сад где прислонясь к забору
плакал наш конь

Коня и в ноздри целовали
и заплетали в гриву павлиньи перья ленты
охапками тащили ему овёс и клевер
и даже погремушку кто-то принёс но конь
игрушек не хотел тряс головой и плакал

Попробовали петь псалмы
приободрить военной песней
В конфедератке подходили
в косматой шкуре Чингисхана
но конь всё плакал по колено в луже
звериных слёз

И плакал он когда его
носили на руках и пели
и как больного укрывали
перинами со всех сторон

Конь плакал Светлый стог за ним
тёрся о сад сыпал овёс
зверино ржал

(Перевод Натальи Астафьевой)

Энрике Гонсалес Мартинес
ПОЭТЫ НОВЫХ ДНЕЙ

Поэты новых дней споют легко и строго
божественную песнь, неведомую нам;
созвездья новые, полны иной тревогой,
пошлют иной удел их беспокойным снам.

Поэты новых дней пойдут своей дорогой,
шагая по большим невиданным лугам;
услышав нашу песнь, сочтут её убогой,
на ветер выкинут наш сон, как старый хлам.

Но будет это всё напрасно и случайно;
в душе останутся и страх, и та же тайна,
и прежняя тоска, и злая тишина.

Они увидят: мрак грозит навечно миру,
из праха подберут заброшенную лиру,
и тот же стих — наш стих — подскажет им она.

(Перевод Овадия Савича)