Кисловодское вино отличалось от всех прочих одной деталью — оно пришептывало. Когда бутылки с ним завезли в продмаг, там как-то сразу сообразили и три ящика потеряли. Сами собой по городу поползли слухи — вот он, идеальный собутыльник. Оставшиеся тридцать семь ящиков расползлись, как тень в полдень. Брали все: пожилые менты, затянутые паутиной неудавшейся карьеры философы и врачи, угольнорукие матери-одиночки, брали подростки. Даже матерые алкоголики с неизбывным одеколоновым выхлопом наскребли мелочи и взяли бутылку в складчину, развели в палисаднике костерок, пили молча, передавая бутылку из рук в руки, смотрели на беленькое, малохольное пламя, разбалтывали вино во рту и слушали.
Кисловодское вино в голову не било, но по волосам гладило. Город оброс задумчивостью, как щетиной. Мамочки со скрипом качали коляски и смаргивали слёзы — вино кончилось, нежный друг ушел. Философы и ученые обдирали штукатурку на брошенных своих кафедрах и НИИ, работали с остервенением, как сказал дворник Никифор: «Сбегали в космос до костей». Умаявшись, падали, где были, спали, подложив кулак под голову и видел единый сон, точно замкнуло коммутатор: блюдо с горкой заваленное жареной картошкой, стакан запотевшего молока и черную краюху хлеба. Подростки взобрались на шпиль единственного недостроя — то был костел, приехали какие-то мормоны-адвентисты, говорили об оси мира и неизбежном Конце Света, вырастили ажурный скелет храма, вставили ему багровое око витража и убыли навеки, оставив башню ветрам. Кисловодское вино не шепталось с подростками, оно выло им в душу, требуя и взывая. Закат вскрыл вены и заливал собой широкобедрую, осанистую реку, наступая на мир подростков. Откупорили еще одну бутылку, и отдались вину со всей страстностью пятнадцати лет.

#писатьбольшенекому #япишуэтовосне

Не знаю, как вышло, но на долгие годы я забывал про Gary Numan, а ведь он делает практические идеальную (для меня) музыку: мелодичную, ритмичную, красивую, с необычным своим вокалом, легкую и попсовую, но странноватую.

И вот я вспомнил о нем, прослушал на круг последние семь альбомов (где он из манерного синти-попа вылезает в нечто более кибер-металл/индустриальное), и Gary Numan хорош, наивен, похож сам на себя, но хорош:

https://m.youtube.com/watch?v=lHomCiPFknY

#vishot #strsongs

Ужасно приятно оказываться в подборках лучшего: https://dtf.ru/read/962334-glavnye-knigi-oseni-2021

#призракиосени

Обнажение правды места

Девочка привораживает на кота.
Чем она заплатит за это: разодранным руками, несостирываемым запахом кислой кошачей мочи в ботинке, аллергией на шерсть.
Девочка ворожит на нужный билет. Совпадение. Удачу.
Днем позже кирпич сорвется в седьмого этажа стройки, пролетит семь метров, снесет доску, по которой пойдет рабочий Зангив, он взмахнет руками, как крыльями, затанцует, прыгая с ноги на ногу, сбросит вниз ведро с семью черепицами, и каждая выцелит свою добычу.
Девочка заклинает стерку.
Сначала резинка откочует в карман Семенову, но долго там не залежится, сбежит в пустой пачке сигарет, шлепнется перед отличницей Снежиной, а та выложит стерку на подоконник дома.
Девочка пугает отражение.
Зеркало покроется испариной, будто в жарко натопленной бане, отражение скользнет дальше, протиснется сквозь щель в обоях, уйдет по водосточной трубе, поскользнется о линзу намороженного льда, юркнет в закрывающуюся гармошку дверей трамвая и выйдет на конечной тридцать второго маршрута.
Девочка призывает демона мести.
Он приходит вместе с выводком блох, осматривается и занимает плацдарм возле двери в девочкину квартиру. Около восьми вечера возвращается мама девочки. Неузнанный, неуязвимый, демон хлещет блох и галопом врывается в прихожую. Кот застыл в ужасе. Он не видит эксадрона блох, надвигающихся на него, но кровь стынет в его жилах. Кот не может пошелохнуться.
Блохи занимают шерсть кота, как войска плацдарм.
Первая черепица скользит по плечу лейтенанта Самохина, нежно, как веер куртизанки, срезает погон и гибнет под колесами сиреневого «Ниссана».
Отец Снежиной возвращается с корпоратива, синий в баклажан, зима сквозь оконное стекло остужает кипящий чан его головы, отец Снежиной нащупывает резинку, трет о нее ладонь, мнет, жамкает, а затем, неожиданно для самого себя, запихивает стерку в рот.
Отражение подлетает к зеркалу заднего вида сиреневого «Ниссана», Любочка поправляет макияж, смотрясь в него, отражение глядит в упор.
Кот визжит и катается по полу, дерет шкуру когтями, но блохи неумолимы, девочка открывает комку визга и ярости дверь в спальню родителей и прячется в шкафу.
Вторая черепица взрывается на уровне пятого этажа.
Отец Снежиной заталкивает стирательную резинку все глубже, пока окно, в которое он продолжает пялится, не взрывается напротив его лица.
Мертвые глаза пронзают Любочку навылет, она читает в них приказ, снимается с нейтралки, выжимает сцепление и послушно жмет на газ.
Девочка прячется в пиджак отца, вспоминая, должна ли платить большим, чем разодранные руки и обоссаная обувь, вопли из спальни намекают, что это ерундой не обойтись.
Третья черепица висит в воздухе. Такой ее застает доцент Немоляев, пристроившийся к своей гражданской жене из Нигерии со стороны безупречного зада. Возбуждение Немоляева столь велико, что он вынес бы утюг, надетым на удилище, но теперь, не сбавляя напора, все внимание доцента прикована к черепице.
Отец Снежиной падает замертво, осколками ему посекло губы, он завопил и подавился стеркой. Его лицо синеет.
Любочка выворачивает на центральный проспект, по нему выводок космонавтов в черном тащит какого-то бедолагу. «Сильнее, - приказывают мертвые глаза, - жестче».
Мимо шкафа с воем проносится мама девочки, с трудом запахивая на груди халат, кот кубарем катится за ней. Девочка трет лоб, вспоминая, завтра ли контрольная по алгебре.
Четвертая, пятая и шестая черепицы расходятся клином и берут азимут на центральную площадь, там звучат сирены, там нужен размах, капля ярости разожжет пожар.
Отличница Снежина слышит глухой стук, с которым ее отец конвульсивно молотит ногами по шкафу. Отличница Снежина знает, что папу не стоит тревожить, особенно, когда он пришел с работы, благоухая коньяком. Отличница Снежина прекрасно различает запахи дорогого алкоголя, сегодня явно не стоит заглядывать к папе.
Любочка выжимает до трех тысяч оборотов, гравий из-под колес летит, как шрапнель. Космонавты застывают, один сбрасывает с плеча тупоносый автомат. «Игрушка, - морщится мертвое лицо, - покажи ему».
Мама солирует на одной, постоянно повышающейся ноте. Кот ей подпевает.

Бааааам! - вздрагивает весь дом. Обаумолкают. Девочка скрипит дверцей шкафа.
Седьмая черепица подпрыгивает от доски, как ныряльщица от трамплина, и врубает Зангиву прямой в лоб, высекая третий глаз. Зангив медлит, делает полуоборот на одной ноге и печально уходит вниз.
Отличница Снежина смотрит во двор. Мимо окна пролетает ангел в оранжевой строительной каске. Нога отца падает с особым, закрывающим звуком.
Любочка пригибается к самому рулю, руки и ноги совершают немыслимо быстрые комбинации, сброс, тормоз, рычаг, машину лихорадит очередь в упор, но она юзом, заматывая космонавтов в тугую карусель, убирает всех к чертям, вынося схваченного бедолагу на обочину, мягко, как дельфин подталкивает носом утопающего. «Еще», - требует мертвый рот. Любочка скалится, переполняясь любовью. Сегодня она нужна.
Любочка не знает, но через три часа, сидя в коридоре больницы, оттирая со лба и щек грязь и беду, она столкнется взглядом с женщиной и спросит, и кто ее за язык тянет: «А у вас кто?» Женщина разрыдается, но сухо, казенно и бесцветно ответит: «Муж. Чуть не сдох». И обе они рассмеются, пойдут курить, а ведь Любочка не курит, но возьмет в рот эту гадость, попробует затянуться, а женщина скажет ей: «Я ведь не курю», и они опять уставятся друг на друга в упор, как две вражеские армии, что столкнулись в одном окопе, ледяная вода по колено, штыки не примкнули, нос чешется, воздух выходит изо рта не паром, сплошное недоразумение, и кто-то начинает плакать. «Давай», — говорит мертвое лицо, подталкивает меж лопаток, Любочка шагает, но на сей раз с удовольствием, губы у женщины теплые и пахнут полынью, целуется женщина безвольно, но очень нежно, не ведет, но прекрасно отдается, Любочка запускает руку за пояс ее джинсов и пальцами видит сиреневое ажурное белье, спускается ниже, а женщина говорит ей, выдыхает прямо в рот: «У меня дочь. Это же ничего? Ничего, правда?» Любочка мотает головой, обеими руками накладывая заклинание на ягодицы женщины, они уже знакомы теснее, чем это возможно за пять минут.
Девочка отнимает руки от лица, говорит: «Я иду искать».
Любочка хватает женщину за руку — ах, черт, это же будет только через три часа! Все равно хватает! И тащит! У них все будет отлично.
Девочка с сомнением трет лоб, но отпускает этих двоих. Они садятся в сиреневый «Ниссан» Любочки, она разбивает зеркало заднего вида, выскакивает из машины и сносит боковые зеркала. На всякий случай. Женщина с ногами забралась на сиденье и смотрит строго перед собой. «А дочь?» — спрашивает Любочка, накидывая ремень. «Взрослая уже, — сглатывает женщина, — кот о ней позаботится».
Любочка выжимает сцепление.
В палате интенсивной терапии попискивают датчики.
Доцент Немоляев открывает глаза, и лейтенант Самохин тоже. Отец Снежиной открыл бы, но лицо его бережно забинтовано, отец Снежиной все слышит.
«Нужно идти», — говорит голос, он раздается откуда снизу, из-под кроватей. Источник голоса видит один лишь Зангив, но он не знает русского и лопочет по-своему, свесившись с кровати, Зангив ничего не сломал, это чудо. Третий глаз велит Зангиву держаться этих бешеных. «Здесь сегодня хлеб», — уверяет третий глаз, и Зангив ему верит. Он теперь везде видит Бога. Зангив смотрит, как кот садится под кроватью последнего, безымянного, которого Любочка спасла от ментов.
«Семь печатей сняты», — говорит кот. «Это точно он!» — бормочет Зангив и молится, бьет поклоны и трет кулаками глазами
«Идите на площадь, — говорит кот. — Зовите людей. Зажигайте сердца. Почти все готово».
Они встают и идут. Их могла бы остановить Любочка или мать девочки, она ведь не сказала ей, что все знает, он давно завел вторую семью, он — отец Снежиной, как все перепуталось.
Они идут на центральную площадь, отец Снежиной едет в коляске, сам крутит колеса, ориентируется на голос, отец Снежиной поет, он жив и безмятежен.
Безымянный без сознания, его везет Зангив, ему не нужен свет, факел пылает у него во лбу, Зангив толкает каталку с телом Пророка вперед. Зангив счастлив.
Они идут туда, где голосят сирены, где капля ярости разожжет пожар.
Они не знают, что на площади ждут только безымянного.

Это его лицо на всех смартфонах страны.
Это он должен сказать, куда идти.
За безымянного дышал ИВЛ. Без связи с ним, безымянный лежит на каталке совсем немой, у него в ногах, неподвижный, как носовая фигура, сидит кот.
Мама девочки и Любочка целуются в машине. Стекла запотели изнутри.
Девочка спит в шкафу. Ей снится экзамен по алгебре. Месть ужасно утомительная штука.

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому #какэтосвязано #лабиринтыбреда

Начинаем вторую волну продвижения «Призраков осени», буду супер благодарен вашим репостам: https://vk.com/wall-92164360_138966

Пока практика неумолима: есть у книги
хорошее сарафанное радио — книга продается — есть допечатки/продолжения/номинации. Если люди покупают/читают книгу молча, не пишут отзывов, не прибегают к друзьям с криками: АААААА (даже с самой крутой книгой чоуж), тираж обречен.

Я принципиально рук не опускаю и лапками бяк-бяк, но если вы поможете, будет супер.

#призракиосени #покупайтенашихпризраков #народныйpr

Пики — козырные пики, прокатилось по бараку.
И те заключенные, что тешили себя, чем уж они там себя обычно тешат: иллюзиями? фантазиями? — эти мокродыры упали на пол, и даром, что земля, промерзшая до самой преисподней тут же вытянула из них все тепло, через обмотки, у кого что: куски одеял, шарфы, обрывки ватников, позвала к себе земля, и Витька-малек не удержался, припал щекой и тут же замерз насмерть, стал с ней одним куском, Арчибальдыч со Змеем поползли, что те самые змеи, пыхтя и ругаясь стоном, шире орать было нельзя, туговатые к переменам зэки, неповоротливые туши, «тушенки» еще ворочались только на своих шконках, а под ними ползли Арчибальдыч и Змей, и Тихоня Раменский, и Половина Поварешки, только вот был он не жилец, скулил и снимал кожу с рук лоскутами, и даже попытались его на миг обогреть собой, но бросили, потому что это приближалось, шло жаром, и даже самые тугие зэки зашебаршились, железо обрушилось на их спины и головы садовые, брызнула кровь, неуверенно как-то, поспешила с манифестом, и потекла гуще, прочнее, но без этих вот фейерверков.
Суки пришли карать черную масть, были они глубоко упакованы в вату, носы их были красные, глаза мелкие крысячие, сытые, к варежкам проволокой примотаны были багры и арматура, первобытное оторванное железо, и суки пускали его в ход без оглядки, пики козыри, пики!

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому #магическаяколыма

Люблю, когда так:
Маска, цвет, раскручивающаяся спираль музыки:

https://m.youtube.com/watch?v=5YSRHesoFHk

#vishot #dancetrance #зрижри

В поте лица своего редактирую (читай на треть, если не больше, переписываю) второй том «Призраков», нашел вот такой фрагмент (с точки зрения реализма, он ни к селу, ни к городу, но кто я такой, чтобы спорить с собой — постмодернистом десятилетней давности):

«На зов Люка явилась муза.
Крылья ей оборвали ко всем чертям. Люк видел, как она, пьяная, в рваных чулках разной длины, садится на корточки рядом с его лежащим телом. Достает пачку дешевых сигарет, ищет целую, прикуривает и тянет дым, делая глубокие шахтерские затяжки. У музы дергается веко. Люк никогда не подал бы такой, ни бакс, ни руку. «Тебе не стыдно? - говорит муза, - у меня в кармане билет до Далласа и комок купюр, пропахших кокаином. Знаешь почему они так пахнут? Я забрала их у торчка, который меня обидел. Хочешь меня обидеть?» Люк заторможено помотал головой. Муза тушит окурок о подошву мокасина. «Я могла бы пройти мимо, - говорит она и окидывает взглядом подвал, - плюнуть и растереть, как этот окурок. Но я – социально ответственная личность». Люк кивнул, воздух, что поднимался из трещины, нашептывал ему что-то, но голос музы перебивал все. «Никто меня за перья не тянул, - закуривает муза вторую. – Будешь?» Люк опять помотал головой. «Ты увяз в дерьме, я тебе из него вытащу», - столбик пепла дотягивается до пальцев, обжигает их. Муза отбрасывает окурок, трет пальцы об армейский ежик волос и наклоняется к самому уху Люка. От музы воняет давно немытым телом. Она говорит, коверкая слова и неправильно ставя ударения.
Люк слушал очень внимательно, кивал, подтверждая, согласен, сделаю. Ровно один пункт вызывал сомнения, но с этим он решил не торопиться».

Так и живем. Третья редактура невероятно увлекательна, но занимает больше времени, чем когда я писал эту часть. Stay tuned. Ghosts will return.

#призракиосени

Продюсер Даррен Аронофски (когда уже новый фильм, мужик) помогает Эдди Алказару с его первой короткометражкой (полный метр у него уже есть), и, судя по трейлеру, это чума!

Покадровая анимация + живая съемка (сам Алказар зовёт эту технику «meta-scope»):

https://youtu.be/uQSRxC_SbIU

#vishot #зрижри #evildarktales

10 декабря родился классик русской литературы Николай Некрасов, со школы меня преследовал вопрос — не родственники ли мы? Хотя есть еще писатели: Андрей, Виктор, Владимир, Всеволод, Георгий и Михаил, а уж сколько было генералов, военачальников, гребцов и футболистов, политиков и депутатов, математиков, хирургов и профессиональный исполнитель на хроматической губной гармошке — Максим Некрасов.
Стою на плечах титанов. Ношу фамилию, которая говорит, что я некрасив, но известен. За свою славу еще сражаться. Нормально. Я не подведу.

#лабиринтыбреда #какэтосвязано

Тепло твоих мук

Было у нас одно теплое место — Сад его прозвали. Вот только никто туда не хотел. Если увидишь Сад, беги, хоть в пургу, хоть в полынью ныряй, хоть в самый мерзлый барак, хоть под шконку живьем. Только не в Сад. Хотя видал зэка, доведенных до той черной крайности, что напоследок желали бы в Саду оказаться. Вот от таких доходяг мы об устройстве Сада и кумекаем. Сперва там лавка, как у кино, а рядом платяной шкаф, на лавку садишься, а из шкафа женщина выходит, крайне аппетитная мадама, вся кругленькая и глазки как у лисички.
«Здравствуй, мальчик», — это Гурген рассказывает, а сам дагестанец под два метра, борода до пупа, ревьмя рёвет и очень чисто по-русски это рассказывает и по обрубку себя гладит, гладит.
«Здравствуй, мальчик», — и вроде как западло, не по понятиям на такое отвечает, это что за масть такая — о, вспомнил! Политические никогда Сад не видят! Гниды. Родину продали, вот и нету им в жизни счастья.
«Мальчик», в общем.
Дальше хухры-мухры, шутит девица, смеётся и подходит. Маленькими шажочками. Все ближе и ближе.
«Можно я тебя потрогаю?»
И вот тут матёрые зэки говорят, голова-чан. В смысле, нет никакого форсу, локшево одно. Нельзя соглашаться.
И все соглашаются.
«Я прям зубами себя драл», — сказал Гурген, когда за ним пришли, — прям говорю «нет», а сам — «да».
И вот она трогает тебя, и это самое нежное, самое тепло, что ты — зэка чуял шкирой своей и подливой в житухе своей нездоровой. Потому что Лена — Леной ее зовут, ещё Карась ее Бобрихой прозвал, так что на оба имени можно кликать — пушто Лена — мать.
Мы как это поняли:
Сад — это Рай. Этих с яблоком оттуда нагнали, а в Саду осталась божья мать. Вот это она. Лена.
Лавка у входа там тебя измеряют и это — взвешивают. Шкаф — ну то не ведаю. Может хорошо ей там. В платьях вся сидит, в гипюре.
А, забыл!
Когда натрогается Лена, а она ну там, вот те крест, вообще ни-ни! Мать же. Когда натрогается она, под руку берет и ведёт в Сад. Там места мало, едва стадион в кубе. Только круглый. В центре озерцо, в нем карпы вот такенные, и беседка мраморная, ещё две лавки, мы на спинках друг другу ложками выцарапываемся разное и лодка, но без весел. В стороне всегда плед расстелен, там Лена пикник устраивает. Чай у неё в термосе, бутерброды. Ложишься к ней головой на колени, она по волосам тебя гладит. И волосы отрастают, ей-бо! У меня прям по плечи выросли. А потом выпали опять.
Возвращаться пора настаёт, когда Лена плачет. Одна слезинка всего. Сперва и незаметно вовсе, но куда упала, там пятнышко беленькое. Сам не замечаешь, а идёшь по лагерю и чаще всего к вертухаю какому подходишь или начальнику, редко Лена по зэкам плачет. И странное дело, никто тебя не останавливает, в казарму заходили бывало. Найдёшь человека и на ухо ему шепнёшь. Что шепнёшь — никто не знает. Рассказали бы те, кто в Саду побывал, да вымерли они все. Был у нас такой Якимчук Валерий Палыч, добрейший начальник, при нем даже яма ледяные отменили. Очень он истории про Сад любил, даже скульптора выписал, что тот статую Лены высек и в центре бобрового яра водрузил. Бобровый яр — это место такое. Проклятое навзничь. Ты, ежели в Саду побывал и кого тронул и в ухо ему нашептал, на корневуху того обрёк. И дня не пройдёт, порастет такой горемыка, ветки, крона, как положено, а если почвы под него не будет, то на морозе зачахнет и сгинет. А ты, ежели дальше смотреть, от белого следа, что слеза оставила, каменеть начнёшь. Так в статую и оборотишься. Якимчук начальник эти статуи колоть, как мы прежде делали, не велел, а стал их в одно место свозить. Там и Елену увековечил. Почему бобровый? Так ить статуи-то опосля в бобров мраморных перевертываются. Сами собой! Якимчук из политических барке собирал, летчики там были, взрывники, очкастый про мох. Все хотел, чтобы они Сад разгадали. Так все они по очереди этапом через Лену и прошли. Доктор про мох письмо написал в академию наук, расписал там честь по чести, что Сад — часть Тамошней - с большой буквы, я запомнил — эвонакосьмы, как-то так, больно слово мудрёное. Поэтому у них стаз: бобры-деревья.

Только где это видано, чтоб мраморные бобры людей-хвощей ели?
Якимчук Сада вовсе не боялся и вроде как его приманивал, а у нас бытовала примета: зэка, что от Лены идёт, он человека ищет, но со следу его сбить можно. У зэка, над которым Лена плакала, глаза белые. Увидишь такого, не зови. Отвернись и не трогай. Иначе Ленин гостинец тебе достанется.
Слыхал эту легенду Якимчук, да в голова не брал.
Идёт Гурген по лагерю, глаза как эмалью покрыты. И улыбается. Мимо нас проходит и говорит: «Где Сеня-палочник?» А это лютый был человек. Столько зэка варежками задушил. В рот варежка затолкает, а сам держит.
Мы руками Гурген помахали и сели поминки по нему сочинять. Меня пусть в одинокого сдохнет. Крысе — гнилая смерть. Идёт Гурген дальше, а тут ему навстречу Якимчук, а с ним генерал из Москвы.
«Смотрите, говорит Якимчук, бельма его видали?»
Генерал сухопарый, как швабра и очень на рожу противный.
«Облучение? Катаракта?»
«Это мистика местная, хохочет Якимчук, Тёплое место»
«Вздор, говорит генерал, я красный командир и в мистику не верю»
«Очень зря, товарищ комбриг, обиделся Якимчук, Сад это вам не выдумки. К меня здесь под боком чего только нету, а вы с товарищем Берией тунеядцами нас считает»
«Ваша задача была и остаётся прежней — расчистка плацдарма»
Тут Гурген к ним и подошёл. Смотри не моргая пустыми глазами и спрашивает:
«Сеню-палочника не видали»
Якимчук побледнел, что глаза Гурген
А генерал брезгливо так ему отвечает:
«Имя. Статья»
«Гурген я, стоит не моргает, вор в законе»
«Расстрелять», кричит генерал и кобуру лапает
«Что вы, товарищ комбриг, в руку ему Якимчук вцепился и назад к казарме тащит, зона поднимется. Нельзя его стрелять»
«Гурген, орет генерал»
И тут колокола как ударят.
Шёл Гурген по Сеню-палочника да генерал его позвал.
Разворачивается Гурген всем туловищем, как змея, подходит к генералу и руку на плечо ему кладёт:
«Ясень мой чистый, ясень мой смелый, губами Гурген шевелит, а голос мы слышим женский, позабыло ты меня, бросил, не помнишь уже Нину свою, Нину-картину, Нину с лимана, Нину, что Луну тебе на груди своей подносила. Любил ты меня, тогда в Одессе?»
Стал генерал белее снега, что там бельма Гургена, кожу его серебристую ветви пробили, листы на них узкие, как наконечники стрел местных, красные листья, кумачовые, а прожилки зелёные. Форму вмиг на лохмотья извёл.
Якимчук под деревом генерала сел и папаху белую свою снял. С головы его пар столбом. Сидит плачет.
«Расстреляют меня, Стенька» — Стенька, это я, Степан вроде как.
Я смотрю, а Гурген все еще тут топчется, ну тут я возьми и ляпни: «Так вы его — позовите».
Встал Якимчук, шинель руками отряхнул, папаху нахлобучил и к Гургену.
«Давай, старый друг, меня туда же»
Не хочет Гурген, упирается.
«Гурген», позвал Якимчук.
И ушёл с ним в бобровый яр.
Одно там дерево всего. Якимчука тополь.
А статуи бобров и Лену расколошматили.
Приезжал от Берии человек, а с ним ещё человек двадцать. Весь лагерь обнюхали, деревья сожгли, а статуи разломали.
Мне тогда девять было. Я ещё даже кроликов силками не ловил.

#ничтонеправда #какэтосвязано #магическаяколыма #писатьбольшенекому