Встретил девушку.
В моем стиле.
Мертвую.
К непогоде.
Неудаче.
Долгам.
Встретил другую.
Раз, третий, проснулся бок о бок, с примятой и теплой после совместно проведенной ночи подушкой.
Нарисовал пальцем улыбку.
Аккуратно убрал прядь волос с ее лица.
Коснулся припухлых век губами.
Осторожно потрогал свое лицо - не высохло ли, не проваливается ли кожа, не змеятся ли глубокие овраги морщин.
Прогнал мысли - щипать траву в другое место.
Разве ей есть дело, жив ли я?!
И стало сладко.
Легко как в детстве.
Слепил себе чудика из пластилина и доволен собой.
Живая!
Любишь!
А она смеется и бросает на меня зеленые взгляды.
Соберу их под стекло и буду дарить друзьям.
Впрочем, меня-то она уже давно держит в банке.

Белград

Париж

Милая Сарта
Пишу из сырого окопа
Он пахнет рыбой и укропом
Мы варили уху из рыбы, которую Рейн выбросил на берег, не в силах более терпеть трупы, что забили его русло
Рейн желает подданным иной судьбы
Пусть даже в котле
Всю неделю шёл дождь
Позиции размыло
Телеграфные столбы утонули в грязи
Провода висят над фронтом, как разметка под стройку
Я скучаю, добрая Сарта
Кеннет шлёт тебе сердечный поклон и Джованни тоже
Мы обменялись с ними касками, пытаясь обмануть Смерть
Ты же помнишь, что она нагадала нам в том мадьярском кабаке, где мы, глупцы, отказались угощать ее пивом
Мы не голодаем
Джаспер готовит безупречную кашу
Нам повезло вынести из-под обстрела три ящика с тушенкой
Кеннет тащил один на спине, в ящик угодила граната
Осколками посекло его спину и уши
Но мы вытащили все, кроме одного, тот идёт к сердцу, но мы поем баварские песни, и осколок дремлет
В нашей каше мы регулярно находим щепу и куски жести, в которую были запаяны консервы
Вчера я выплюнул зуб
На нем обнаружился герб нашего прадеда и гравировка: «Верному Хельмуту от Отто»
Джованни издевается, что прадед наш гнул спину перед Бисмарком, а теперь мы сражаемся с его семенем
Я больше не кричу во сне
Архангел ведёт нас в бой неумолимой стальной рукой
Ему выковали новую взамен потерянной под Ипром
Ты же знаешь, там впервые применили смысл
Я видел людей, которые попали под его завесу
Многие ложились лицом в грязь и не вставали
Германгеры шли по полю, как косари, и втыкали штыки в беспомощные, отказавшиеся бороться и дышать тела
Мы перевели часы на неделю назад
Смерть вышла на поле, но не нашла нас
Педантичная британиан Смерть
Нежная Сарта
Я жду, когда ты приедешь к нам с концертом
Говорят, Дали вылепил тебе новое тело, и ты одна способна утолить жажду сразу пятерых мужчин
Приезжай поскорей
Или хотя бы попроси свою сестру Смерть ещё неделю смотреть в другую сторону

Раздевайся донага!
Бесстыдно.
Пусть смотрят.
Они сами уже.
Полутьма гладит пот на чужой коже.
Вас девять.
Мне не приходит в голову другого числа.
У каждого на теле видимый изъян.
Кому-то не хватает ноги. Кто-то баюкает одноухий череп. Я не скажу, чего не досчитаешься ты.
Я – не зеркало! Будь добр – сам реши эту проблему.
У вас есть три слова.
Целых три мычащих, коричневых слова. Они лежат на полке в самом темном углу. У каждого – хвост, панцирь и полоса черного ситца поперек глаз.
Они не должны увидеть!
Голые, увечные, вы будете стонать в пятне света, что давит на пол в самом центре подвала, не в силах произнести ни буквы, ни запятой, ни знака!
И кому-то – тебе! – придется идти в темноту. Искать там шелудивую, липкую полку. Шарить по ней, ежесекундно страшась резкой боли и укуса мстительного слова.
И хватать, хватать, хватать.
ЖРАТЬ, ЖРАТЬ, ЖРАТЬ!!!
Запихивать огромные, еще живые куски в полоумную пасть, глотать, не жуя, задыхаясь, икая.
Твоя глотка полыхнет пламенем.
Это огонь пророка.
Чрево твое, округлое, как аквариум, нальется ангельским светом и станет прозрачным и твердым.
Там, в этой хрустальной желудочной сфере, закружат мальки. Слепые, курносые. Они будут тыкаться беззубыми пастями о невидимую грань, будя звон и свист, и ты запоешь, закряхтишь, заперхаешь.
Из пола прорастут каменные деревья, что насадят на свои ветви остальные восемь тел, но крови не будет, и боль уйдет в песок скупыми каплями дождя, и скоро не останется никого.
Ты откроешь глаза, в лихорадке дыша, твои губы покроет сухой песок, липкими строчками расползется по нагому телу пот.
И только три чернильные буквы продолжат кружить в аквариуме на твоем столе, где еще вечером – засыпая, ты смотрел на резвящихся рыбок – плавали лупоглазые золотые мальки.

Очередные Вареники, в этот раз слитые в ноль.
А зарисовка мне нравится:

Эхо бури

Виталик не хотел идти в школу.
Ну, нипочем не нужна ему эта математика.
Куда ему логарифмы? Жвачку на них не купишь. В кино с ними не сходишь. И на щенка логарифмы совсем не похожи.
А биология? Это ж вообще л-ж-е-н-а-у-к-а - с удовольствием повторил по буквам за бабой Ниной.

Виталик однажды видал, как она достала из выдвижного ящика стола пухлый фотоальбом. Виталик подкрался и из-за плеча бабы Нины видел всякие карточки. На одних у людей были зачерканы лица. На других баба Нина стояла молодая, туго перепоясанная ремнями. На плечах погоны. И кобура с наганом!
Не выдержал Виталик и охнул от восхищения.
Выгнала из комнаты его баба Нина, и альбома он больше не видел, а ключ от ящика она, наверное, с собой носила.
"Баба, - спросил ее потом Виталик, - ты шпионов видела?"
Ничего не ответила, но светло так улыбнулась.

У поворота на школу всегда стояла бочка с квасом. Зимой так просто, а летом рядом сидел дядя Рафаил с носом, как копченый банан, и разливал в большие стеклянные кружки янтарный квас.
На дворе стояла весна. Бочка стояла пустая и звонкая.
Виталик подошел к ее округлому боку. Бочка тихо гудела, точно трансформаторная будка, с которой мальчишки зимой сигали в сугроб.

«Вот бы примчала сюда кавалерия, в буденовках с синими звездами, наклонился ко мне строгий командир и сказал: Поехали с нами! Враг не дремлет! Я бы показал ему портфель, а он: подождет школа, А Родина ждать не может!»
Зажмурился Виталик и шлепнул ладошкой по пустому бочкиному телу.

Бом! - разнеслось по округе.
Бом! - неслось сквозь века и континенты.
Бом! - третий удар утонул в свисте колес, скрипе тормозных колодок.

Оглянулся Виталик, стоял перед ним трофейный Виллис, седой от дорожной пыли. Сидела за рулем юная, перетянутая ремнями девушка в пилотке и смотрела прямо на Виталика.
- Вам помочь?
- Ты же Виталик Бутерин?
- Я, - оробел мальчуган и оглянулся, пустая стояла улица, ждала чего-то.
- Садись в машину, поехали скорей.
- Я не могу, мне в школу.
- Не до логарифмов, Виталий, - строго сказал ему девушка со стальным блеском в глазах, - Родину защищать надо.
- Как? - во рту Виталика пересохло.
- До последней капли крови!

Девушка протянула ему кобуру и ремни, и кожаную куртку.
Виталик посмотрел на девушку, на Виллис, на бочку. Развернуться бы и убежать.
Но кто тогда Родину оборонять станет?
Принял кобуру и в кабину полез, а учебники с собой взял.
Чтоб о доме не забывать.

Одна из самых крутых боевых сцен, которые я видел ever (как это снято, поставлено, сыграно) - «Рейд 2»:
https://youtu.be/4_-57QHGn-g

Григорий Иванович вне себя

Когда за окнами пришла зима и сковала канонаду, засыпала кашля в жерла орудий, скривила морозом штыки, заскорузлые бушлаты скрипели от снега и соли, а коты метили смешные бастионы противника, наспех сооруженные из матрасов, Гриша проснулся.

Он потянулся и зевнул так громко, что зазвенела посуда на третьем этаже, и толпа чайных нянечек забренчала в шкафу, будто поезд прошел мимо, но железная дорога встала третьего года, рельсы скрутили на лапшу и кашу, шпалы разнесли по домам, нарезали тонким манером, на томленой в креозоте стороне писали электрическим млеком, а на тощей незагорелой изнанке выжигателем травили узоры.
Нянечки, сбиваясь с ног, мчали по паркету, оскальзываясь и брякая крышками, брызгали вареньем, густым, как гуталин, роняли кусковой сахар. Мажордом пыхтел кипятковой отрыжкой, он выступал грозно, одышливо, туманил окна, мимо который тек, мужским кипятком.

Гриша спустил ноги и коснулся босыми пятками мраморного пола. Жутко надвинулась память, воткнула острые пальцы под левую грудь, зацепила там мясные колокольца и ну звонарить. Гриша вспомнил, как их накрыло бомбежкой, мир опрокинуло на спину, и он ворочался черепахой, брошенной на панцирь, люди торчали из грязи, плененные по пояс, неуклюжие мясные обрубки. Гриша помнил вкус этой грязи, пустая, бесцветная, она не могла ни накормить, ни упокоить. Просто залепляла рот.

Звякая парадными алебардами чайных принадлежностей пригарцевало ложечное посольство. Нянечки замерли у двери наследника. За дверью мычало и ворочалось, стенало и выло. Нянечки переглянулись в тревоге. Кто-то послал за шприцевыми и морфином.

Пожилой кофейный ткнулся носом в дверь, как щенок в мать, отыскивая сосок. Дверь отворилась внутрь без скрипа, выпуская в коридор тяжелый скарлатинный запах. Он растекся у двери свинцовой лужей.

- Батюшки светы, - пожала ажурными ручками сахарница, - Григорий Иваныч! Нешто вы арапом притворились?!
Скинувши зимнюю тюленью кожу - тулупом валялась та у кровати, ножи для масла немедля уволокли ее на лед, там кожа смерзнется, усохнет и можно будет надевать ее прохладными вечерами - Гриша походил на младенца Пушкина.

Глянцевая его кожа блестела от слез трудового народа, а губы капризно сжимали раструб градусника.
- Меркурия принесли, подонки? - басовито прогудел Гриша, выжимая в рот остатки блестящего зелья.

За окном укладывалась спать буря. Гриша проснулся и пил чай с тварями. Зимний дворец уютно хрустел половицами.

Ученые настраивали по ней свои уши. Фарфоровые гнутые уши. С чеканными, как из розового мрамора раковинами. На помосте из соли возлежала она. Были ее сосцы голубыми. Нутряное млеко гор дарила ученым божия самка. Травяная словно сокол, пряная, голодная, луженая. В теле ее свили гнезда науки. Не желали боле видеть лунного света. Ученые те тайны манили под солнце. Обещали пески и червонные караваи. Месть хмурила бровь божией самке. Млеко ее чернили горькие нити. Ядом восточным пело отчаяние. Ученые настойчивы были. Ушами пили сок и трепет. Устами сосали нутряное млеко гор. Чередой острых будней превращались ученые в скалы. Проклятым было млеко девицы. Непорочно ее лоно. Но плод грешный дремал во мраке смертной тени. Ночами роняла божия самка жемчужины горя. То отпевал себя небесный ублюдок. Дитя без рожденья. Воин без воли. Ветер без смерти. Тайны простые были его отцами. Тайны, что звали ученых на верную гибель. Тайны, что шептали в их чеканные уши. Медленно каменели упорные рабы науки. Медленно цедила яд божия самка. Медленно шло к свету дитя пепла.

Такой вот обукваченый шум сознания я могу гнать часами. Лучше бы роман писал.

Дичайше крутая песня (и клип!) RHCP, которые в изрядном степени повлияли на мой вкус:
https://youtu.be/rn_YodiJO6k

Думанчук выбирает

Думанчук не торопится.
Город поет ему побудку, но он уже час как на ногах.

Думанчук выбирает.
Винтовку по звуку: голодно ли клацает затвор, масляно ли входит обойма, хищно ли скользят патроны по стволу, свистит ли ствол или плюется, шлепает ли винтовка по заду игриво, когда отпускаешь ее в увольнительную на плечо.

Думачук задумчив.
Не хочет убивать людей, а тварей косить надо. Невелик город из хрусталя, ценна каждая жизнь, каждый витраж, каждая трель, что просыпаясь, льется на улицу из распахнутых окон.
Идет Думанчук по городу, шагает, хрустя хромом сапог и коркой французской булки. Задумчив.

Думанчук выбирает.
Жену по тому, как плачет: хнычет ли, отправляясь ко сну, вспоминая детские голодные годы, дурна жена, что в детстве не голодала, кряхтит ли, устаканивая тело на локтях и коленях, оттопыривая седло для мужниной услады, пыхтит ли, принимая его паровозы себе в депо, назойливо ли кричит, обнаружив потерю рубля или пустую чекушку, зло ли журчит, перетирая пестиком кости соседок, сравнивая их вышивку, детей, соленья, уксусную заправку, навощеный пол, плачет ли навзрыд, оставшись одна, разбирая семейные тайные фото, а если таковых у ней не водится, шипит ли мстительно, перебирая в уме кумушек, которых должно придушить, а детишек скрасть и отдать цыганам, что заполночь приходят к горелому театру, кашляет ли, обнимая печку крепко, вдыхая его жар, стискивая, как волка, которому шепчет на ухо мольбы и проклятья, думая, что муж не слышит.

Думанчук осторожен.
Шесть жен свел он в могилу по крутым костяным ступеням. Лишь две сумели по ним подняться назад. Не жить ему со слабой женой в городе из хрусталя. Даст течь, волосами бедна станет, а кожей скорбильна.
Идет Думанчук по городу, хлюпает георгиевским квасом с густой опиевой каплей. Смиренен.

Думанчук выбирает.
Лыжи по песне, как свистят, делят простыню снега, ровным симфоническим гулом вскрывают конверт белой версты между городом и лесом, как рокочут колеса, созывая мертвецов на бал, как шелестят крылья птерожиров, штопая закатное молоко неба.
Неутомим Думанчук, на лыжах, самокате, по воздуху обходит он город из хрусталя, сберегая его покой.
Идет Думанчук по городу, счищает помет с погона, поправляет ордена, смолит горькую, пускает табачные пузыри по траверзу.

Думанчук выбирает.
Квартиру по писку кранов, каждый ли житель может прильнут к батарее или умывальнику, или фановой трубе, нашептать обид и злосчастий, донесется ли его жалоба до Думанчука, не затеряется в шепоте сотен других. Есть ли в квартире шкаф, что хранил бы винтовку Думанчука. Тепла ли в доме кровать, нежна ли ее перина, чтобы прятать рыдания жены, которую приведет Думанчук. Круты ли в парадном лестницы, скрипуч ли лифт, начищены ли медные перила?

Думанчук замирает.
Он вслушивается в звук шагов за спиной.
Это крадутся мертвецы, веря, что им-то удастся обхитрить Думанчука.
Глупые, глупые мертвецы.
Думанчук слышит звук рождения пылинки.
Иначе его нипочем не оставили бы охранять город из хрусталя.
Обитель звука.
Царство честной социалистической смерти.

В моей жизни не так много Главных книг. «Десять поверженных» (в еретическом переводе «Чёрный отряд») Глена Кука - одна из осевых. Мое творчество одним крылом нанизано на этот цикл, эту эстетику, мрачность и бескомпромиссность, замешанные на костяной муке.

Зимой я сыграл в отличную игру «Мельница» (речь о живых ролевых играх), где со мной случился полный Ремарк. Солдаты, боевое братство, беспомощность, грязь под ногами, воронки не вмещают трупы павших, Смерть Смерть Смерть, дизентерия, артобстрел, копать траншеи, терпеть терпеть терпеть, чувствуя, как каменеешь, как отступает все, кроме бесконечной усталости, смех, как рвота, письма с той стороны, голод, вальс среди окопов и могил, бесконечно темное небо, свист бомб.

Я тогда решил, что возьму это погружение, как основу, некий плацдарм дальнейшего рассуждения о жизни солдата на войне, и дальше на подобных играх буду проживать продолжение этого жуткого опыта.

И вот пришли «Хроники Чёрного отряда» (первая серия, Подмосковье, прошедшие выходные). В 2009 мы сделали свою игру. Я водил солдат по миру, полному ужасов войны. Теперь, наконец-то, стал братом Black Company сам. Осенью продолжим.