В 2002 я поехал на первый свой «Роскон» (конвент по фантастике под Москвой) и начал читать «Рваную Грелку».
Она - ископаемое, мастодонт российских сетевых конкурсов по фантастике (туда пишут что угодно нереалистическое: от мистики и магического реализма до твердой НФ).

В 2005 написал туда первый рассказ - «Густота» (он лежит выше по течению в этом же канале). Не вышел из группы (у «Грелки» самосудная система: все авторы читают все тексты в своей группе, из которой в финал выходят лучшие, по коллективному мнению, рассказы).

В прошлом году впервые залез в финальную десятку - родной мой Шуляпкин, буквально неделю назад выкладывал текст про него. На этом «Росконе» вышел в тройку лидеров.

Сегодня я выиграл «Грелку».
13 лет пути. Tin star.
Так долго и страстно я об этом мечтал.

Рассказ пока лежит здесь:
http://www.leningrad.su/makod/show_product.php?n=4760
Позже залью его на Медиум, пока едва хватает слабого французского Интернета, чтобы ползать по ссылкам.

«В оковах Сталинграда» - рассказ про войну.
Он написан от лица немецкого солдата.
Он непонятный. В нем сложно найти нить сюжета.

Но это мой классический текст.
Порванный (рваный сюжетным полотном) и слабый (не держит удара, но бьет сам).
Искренний и кричащий.
Я очень хотел повернуть его к читателю, снабдить ясной и простой историей.
Ничего не получилось, но свою звезду он выиграл.

Любимый фильм и крайне ценная для меня музыка:
https://youtu.be/-6qhZJIwk0s
Скоро, скоро настанет пора поговорить о двойничестве.

Встретил девушку.
В моем стиле.
Мертвую.
К непогоде.
Неудаче.
Долгам.
Встретил другую.
Раз, третий, проснулся бок о бок, с примятой и теплой после совместно проведенной ночи подушкой.
Нарисовал пальцем улыбку.
Аккуратно убрал прядь волос с ее лица.
Коснулся припухлых век губами.
Осторожно потрогал свое лицо - не высохло ли, не проваливается ли кожа, не змеятся ли глубокие овраги морщин.
Прогнал мысли - щипать траву в другое место.
Разве ей есть дело, жив ли я?!
И стало сладко.
Легко как в детстве.
Слепил себе чудика из пластилина и доволен собой.
Живая!
Любишь!
А она смеется и бросает на меня зеленые взгляды.
Соберу их под стекло и буду дарить друзьям.
Впрочем, меня-то она уже давно держит в банке.

Белград

Париж

Милая Сарта
Пишу из сырого окопа
Он пахнет рыбой и укропом
Мы варили уху из рыбы, которую Рейн выбросил на берег, не в силах более терпеть трупы, что забили его русло
Рейн желает подданным иной судьбы
Пусть даже в котле
Всю неделю шёл дождь
Позиции размыло
Телеграфные столбы утонули в грязи
Провода висят над фронтом, как разметка под стройку
Я скучаю, добрая Сарта
Кеннет шлёт тебе сердечный поклон и Джованни тоже
Мы обменялись с ними касками, пытаясь обмануть Смерть
Ты же помнишь, что она нагадала нам в том мадьярском кабаке, где мы, глупцы, отказались угощать ее пивом
Мы не голодаем
Джаспер готовит безупречную кашу
Нам повезло вынести из-под обстрела три ящика с тушенкой
Кеннет тащил один на спине, в ящик угодила граната
Осколками посекло его спину и уши
Но мы вытащили все, кроме одного, тот идёт к сердцу, но мы поем баварские песни, и осколок дремлет
В нашей каше мы регулярно находим щепу и куски жести, в которую были запаяны консервы
Вчера я выплюнул зуб
На нем обнаружился герб нашего прадеда и гравировка: «Верному Хельмуту от Отто»
Джованни издевается, что прадед наш гнул спину перед Бисмарком, а теперь мы сражаемся с его семенем
Я больше не кричу во сне
Архангел ведёт нас в бой неумолимой стальной рукой
Ему выковали новую взамен потерянной под Ипром
Ты же знаешь, там впервые применили смысл
Я видел людей, которые попали под его завесу
Многие ложились лицом в грязь и не вставали
Германгеры шли по полю, как косари, и втыкали штыки в беспомощные, отказавшиеся бороться и дышать тела
Мы перевели часы на неделю назад
Смерть вышла на поле, но не нашла нас
Педантичная британиан Смерть
Нежная Сарта
Я жду, когда ты приедешь к нам с концертом
Говорят, Дали вылепил тебе новое тело, и ты одна способна утолить жажду сразу пятерых мужчин
Приезжай поскорей
Или хотя бы попроси свою сестру Смерть ещё неделю смотреть в другую сторону

Раздевайся донага!
Бесстыдно.
Пусть смотрят.
Они сами уже.
Полутьма гладит пот на чужой коже.
Вас девять.
Мне не приходит в голову другого числа.
У каждого на теле видимый изъян.
Кому-то не хватает ноги. Кто-то баюкает одноухий череп. Я не скажу, чего не досчитаешься ты.
Я – не зеркало! Будь добр – сам реши эту проблему.
У вас есть три слова.
Целых три мычащих, коричневых слова. Они лежат на полке в самом темном углу. У каждого – хвост, панцирь и полоса черного ситца поперек глаз.
Они не должны увидеть!
Голые, увечные, вы будете стонать в пятне света, что давит на пол в самом центре подвала, не в силах произнести ни буквы, ни запятой, ни знака!
И кому-то – тебе! – придется идти в темноту. Искать там шелудивую, липкую полку. Шарить по ней, ежесекундно страшась резкой боли и укуса мстительного слова.
И хватать, хватать, хватать.
ЖРАТЬ, ЖРАТЬ, ЖРАТЬ!!!
Запихивать огромные, еще живые куски в полоумную пасть, глотать, не жуя, задыхаясь, икая.
Твоя глотка полыхнет пламенем.
Это огонь пророка.
Чрево твое, округлое, как аквариум, нальется ангельским светом и станет прозрачным и твердым.
Там, в этой хрустальной желудочной сфере, закружат мальки. Слепые, курносые. Они будут тыкаться беззубыми пастями о невидимую грань, будя звон и свист, и ты запоешь, закряхтишь, заперхаешь.
Из пола прорастут каменные деревья, что насадят на свои ветви остальные восемь тел, но крови не будет, и боль уйдет в песок скупыми каплями дождя, и скоро не останется никого.
Ты откроешь глаза, в лихорадке дыша, твои губы покроет сухой песок, липкими строчками расползется по нагому телу пот.
И только три чернильные буквы продолжат кружить в аквариуме на твоем столе, где еще вечером – засыпая, ты смотрел на резвящихся рыбок – плавали лупоглазые золотые мальки.

Очередные Вареники, в этот раз слитые в ноль.
А зарисовка мне нравится:

Эхо бури

Виталик не хотел идти в школу.
Ну, нипочем не нужна ему эта математика.
Куда ему логарифмы? Жвачку на них не купишь. В кино с ними не сходишь. И на щенка логарифмы совсем не похожи.
А биология? Это ж вообще л-ж-е-н-а-у-к-а - с удовольствием повторил по буквам за бабой Ниной.

Виталик однажды видал, как она достала из выдвижного ящика стола пухлый фотоальбом. Виталик подкрался и из-за плеча бабы Нины видел всякие карточки. На одних у людей были зачерканы лица. На других баба Нина стояла молодая, туго перепоясанная ремнями. На плечах погоны. И кобура с наганом!
Не выдержал Виталик и охнул от восхищения.
Выгнала из комнаты его баба Нина, и альбома он больше не видел, а ключ от ящика она, наверное, с собой носила.
"Баба, - спросил ее потом Виталик, - ты шпионов видела?"
Ничего не ответила, но светло так улыбнулась.

У поворота на школу всегда стояла бочка с квасом. Зимой так просто, а летом рядом сидел дядя Рафаил с носом, как копченый банан, и разливал в большие стеклянные кружки янтарный квас.
На дворе стояла весна. Бочка стояла пустая и звонкая.
Виталик подошел к ее округлому боку. Бочка тихо гудела, точно трансформаторная будка, с которой мальчишки зимой сигали в сугроб.

«Вот бы примчала сюда кавалерия, в буденовках с синими звездами, наклонился ко мне строгий командир и сказал: Поехали с нами! Враг не дремлет! Я бы показал ему портфель, а он: подождет школа, А Родина ждать не может!»
Зажмурился Виталик и шлепнул ладошкой по пустому бочкиному телу.

Бом! - разнеслось по округе.
Бом! - неслось сквозь века и континенты.
Бом! - третий удар утонул в свисте колес, скрипе тормозных колодок.

Оглянулся Виталик, стоял перед ним трофейный Виллис, седой от дорожной пыли. Сидела за рулем юная, перетянутая ремнями девушка в пилотке и смотрела прямо на Виталика.
- Вам помочь?
- Ты же Виталик Бутерин?
- Я, - оробел мальчуган и оглянулся, пустая стояла улица, ждала чего-то.
- Садись в машину, поехали скорей.
- Я не могу, мне в школу.
- Не до логарифмов, Виталий, - строго сказал ему девушка со стальным блеском в глазах, - Родину защищать надо.
- Как? - во рту Виталика пересохло.
- До последней капли крови!

Девушка протянула ему кобуру и ремни, и кожаную куртку.
Виталик посмотрел на девушку, на Виллис, на бочку. Развернуться бы и убежать.
Но кто тогда Родину оборонять станет?
Принял кобуру и в кабину полез, а учебники с собой взял.
Чтоб о доме не забывать.

Одна из самых крутых боевых сцен, которые я видел ever (как это снято, поставлено, сыграно) - «Рейд 2»:
https://youtu.be/4_-57QHGn-g

Григорий Иванович вне себя

Когда за окнами пришла зима и сковала канонаду, засыпала кашля в жерла орудий, скривила морозом штыки, заскорузлые бушлаты скрипели от снега и соли, а коты метили смешные бастионы противника, наспех сооруженные из матрасов, Гриша проснулся.

Он потянулся и зевнул так громко, что зазвенела посуда на третьем этаже, и толпа чайных нянечек забренчала в шкафу, будто поезд прошел мимо, но железная дорога встала третьего года, рельсы скрутили на лапшу и кашу, шпалы разнесли по домам, нарезали тонким манером, на томленой в креозоте стороне писали электрическим млеком, а на тощей незагорелой изнанке выжигателем травили узоры.
Нянечки, сбиваясь с ног, мчали по паркету, оскальзываясь и брякая крышками, брызгали вареньем, густым, как гуталин, роняли кусковой сахар. Мажордом пыхтел кипятковой отрыжкой, он выступал грозно, одышливо, туманил окна, мимо который тек, мужским кипятком.

Гриша спустил ноги и коснулся босыми пятками мраморного пола. Жутко надвинулась память, воткнула острые пальцы под левую грудь, зацепила там мясные колокольца и ну звонарить. Гриша вспомнил, как их накрыло бомбежкой, мир опрокинуло на спину, и он ворочался черепахой, брошенной на панцирь, люди торчали из грязи, плененные по пояс, неуклюжие мясные обрубки. Гриша помнил вкус этой грязи, пустая, бесцветная, она не могла ни накормить, ни упокоить. Просто залепляла рот.

Звякая парадными алебардами чайных принадлежностей пригарцевало ложечное посольство. Нянечки замерли у двери наследника. За дверью мычало и ворочалось, стенало и выло. Нянечки переглянулись в тревоге. Кто-то послал за шприцевыми и морфином.

Пожилой кофейный ткнулся носом в дверь, как щенок в мать, отыскивая сосок. Дверь отворилась внутрь без скрипа, выпуская в коридор тяжелый скарлатинный запах. Он растекся у двери свинцовой лужей.

- Батюшки светы, - пожала ажурными ручками сахарница, - Григорий Иваныч! Нешто вы арапом притворились?!
Скинувши зимнюю тюленью кожу - тулупом валялась та у кровати, ножи для масла немедля уволокли ее на лед, там кожа смерзнется, усохнет и можно будет надевать ее прохладными вечерами - Гриша походил на младенца Пушкина.

Глянцевая его кожа блестела от слез трудового народа, а губы капризно сжимали раструб градусника.
- Меркурия принесли, подонки? - басовито прогудел Гриша, выжимая в рот остатки блестящего зелья.

За окном укладывалась спать буря. Гриша проснулся и пил чай с тварями. Зимний дворец уютно хрустел половицами.