Пока я на Краю мира стою в дозоре, время вспомнить о Судьбе:

«Судьба гонит меня по сугробам, портянки задубели, ноги не чуют под собой земли, ноздри забиты колким воздухом, волосы вздыбились сосульчатой короной. И беги – не беги, а враги цепью, зигзагом, капканом. Их мало, скупой десяток. Они легко вооружены. Они устали. Коченеют. Они плачут от отчаяния. Они готовы продать свою свободу, честь, мать, лишь бы не гнаться за мной. Они не могут уступить. Я – их Судьба. Так с каждым. Где-то по миру слоняется твоя живая Судьба. Ты узнаешь ее, когда столкнешься глазами. И точка! Съешь ее сердце, и сам станешь ворочать жернова своего пути. Или позволь ей съесть тебя. Я не хочу, не могу, не буду. Не уступлю. Я поднимаю руки вверх – их стотринадцать! – и мои сторонники во всех городах, даже спящие, даже дети, даже псяки, повторяют этот жест вслед за мной. Мои пальцы сжимают зиму, рвут ее брюхо, тянут вниз, и она рычит, бьется, но сдается. Зима уходит. Навсегда, навечно, в ноль. А я остаюсь, по колено в раскисшей грязи, меж голых, бесстыдных стволов, в ошеломленно распахнутой Пасти. Я опускаю руки. Все стотринадцать и даже больше. Те, что шли за мной, тоже опускают руки. Зима пала. Растоптаны ее знамена. Посыпаны пеплом. Молчу. Полосую лицо ногтями. Оплакиваю зиму. И вижу: выдирая ноги из грязи, обламывая с лиц ледяную коросту, без стона и звука, без ложной надежды, они все равно идут за мной. Жрать свою Судьбу».

Самый актуальный срез состояния, ещё дышит и кровоточит:
https://youtu.be/2MHhLDCJ57E

Быстрыми кинжальными сполохами – по горлу, наискось через ребра и в пах – три тела лопаются и оседают. Кровь их бледна и похожа на пепел. Твои руки клиновидны, ты клюешь ими не глядя, беззвучно – а! – звук не успевает за твоей росписью по живому, и еще одно тело пикирует в крепостной ров. Ты бежишь по стене, вертикаль для тебя не преграда, прыгаешь, мысль дозорного трижды успевает обежать тебя по спирали, ты, как дивный новорожденный плод, только что сорвавшийся с ветки и повисший удовольствия ради. Ты падаешь, ноги боевым углом врезаются в стертые плиты, забитый и пропитый человечек в панике успевает лишь закрыться руками – разрез между его полушариями столь тонок, что туда не пролез бы даже волосок. Кровь! Как она холодит лицо. Ты умываешься ею, как ветром, и прыгаешь вновь, еще и еще, раз за разом. Луна-сообщница подмигивает кривоватым глазом. Весь внутренний двор крепости перед тобой, как разбитая карта. Ты отталкиваешься от стены и летишь спиной вперед, собирая на тонкие серповидные крылья созревшие колосья стражи. Они булькают, досыта лакая последнего вина, роняя наземь недопитые капли. Тяжелые роковые печати. Ввинчиваешь себя в воздух, и людики разлетаются по всем сторонам света, будто шелуха, угловатые крестики-нолики. Пружинистыми ловкими скачками ты обегаешь двор кругом. Воздух дрожит. Он возбужден и боится. Молчат струны тишины. Человеки более не способны помешать твоему замыслу. Твой живот собирается в гармошку, ты вбираешь ноги чуть ли не до подбородка. Хлопок, с каким пробка покидает ствол бутылки! Хромая угрюмая Башня – единственная на эту помойку – медленно вырастает на тебя из ночного тумана. Башне не спится. Ее худощавый строй, косые шрамы требушетных баталий и редкая с проседью черепица говорят в пользу бойцовых качеств. Как бы ты ее назвал? Строевая? Постная? Мстительно косит Башня с силуэтом ядовитого гриба. Она чует неладное, со скрипом поворачивает рябое лицо. И ты распахиваешься ей навстречу, со звоном калеча витражный глаз. Внутри орут коты и дети.
Так вторгается враг.
Так происходит
Преступление.

Почему я не могу быть просто художником и видеть, с болью, через прицел, убивать цветом?

Продолжаю фиксировать состояние свободного падения:
https://vimeo.com/76418753

Сегодня мы второй раз делаем огромную прикладную игру про вызовы цифровой экономики.

Я дурно спал ночью, мне снилось, что я под артобстрелом, скатился с кровати и упал на пол, чтобы не посекло осколками. Потом встал, оличиночил в одеяло, и всю ночь вокруг хороводили неупокоенные тени павших товарищей.

В 7-52 я встал, разбудив будильник. Впереди ждал огромный багровый день.
И вот я в нем тону.

Много раз ко мне возвращался этот ролик. Он бесит меня своей прямотой, он лечит меня своим флоу. Я пэт гоут II:
https://youtu.be/6n_xCI-peq0

Однажды в Риме, в июле прошлого года, спрятавшись на верхнем этаже христианской, едва ли не иезуитской, школы, я глухо задвинул жалюзи и изнывал от зноя.

Я приехал оживить полые кости звуком вечного города.
Муза, потная и морщинистая, серый карлик, ускользала из слабых моих объятий, драпируясь тенями, как саваном.
«Хрен ты тут чего напишешь!» - качала седым Капитолием волос муза. Я шмыгал носом и просился на ручки.

Мумифицированные трупики мух не складывались вещим узором. Ветер прятался за углом, караулил, сняв сапоги и завив бороду морским узлом. Смола от нектаринов повисла на усах янтарными бусами. Я маялся собой и завел этот канал.

Сейчас я - выгоревший изнутри Буратино, йогическая тарань, экзальтированный дюгонь-шни. Я пережил битву в заливе острова Русский, я вытек, как желток, из яйца замысла Железного трона.
Много новых никогда: никогда так не работал, никогда так не отдыхал, никогда не проматывал так ролевую игру. Все «ни» с отчетливым привкусом мышьяка и стрихнина.
Не больно.

Я здесь:
https://youtu.be/WVe-9VWIcCo

Впрыгнул в последний месяц лета, сбегая от бессилия и тьмы, унесся на четырех турбинах, брожу внезапно испанскими улицами, обещаю возобновить пульс или его эхо, великан дремлет, шкура его раскалена, сон прерывист, но полон сокровищ.

Никогда не поздно вспомнить, что бывает с чрезмерными стараками, если они не читают инструкций или не следуют тз:

«Язык, угодив живьем на небо, попал в дрянное рабство. Трофейный пасынок. У неба было два выпирающих бугра: солнце и луна. Если солнце – красивая родинка, то луна – уродливая бородавка. Как-то небо, раззадорившись от внутренней вулканической активности, послало язык вылизать солнце до блеска. Нешто такое красивое солнце не должно вовсю сиять? Язык обрадовался. Как бы расположение ему небо выказало, всем ведомо – солнце лакомо до безобразия. Ну, а язык что? Слепой, как пунь, под хвост небу заполз и давай со свистом бородавину луны наяривать. Из сил выбился, слюной лунной наземь капает. Из слюны той мох вырос. Седой. Умный донельзя, но ворчун. Языку не до активности сфагнума. Выслужиться желает. Пыхтит, что твой паронос. Луну надраил до завидного блеска. Расщекотал всю задность небу до полной неприличности. Хихикает небо, хохочет. Глянь под хвост, а там луна – глаз слепит. А солнце возлюбленное дрянной медяшкой поблескивает. Взъярилось небо и в самую жжжжжжжжжж язык затолкало. Где он и прозябал, пока его Франтишек не отцапал».

Нехорошо?
Будет лучше:
https://youtu.be/7GDWLYDOiA0

Давно заметил, что сетевая писательская тусовка неоднозначно реагирует на ссылки/цитаты/оммажи.
Занял второе место с вареником, назвал его, прямо ссылась на культовое стихотворение, минимум три вопроса, какое отношение название имеет к Бродскому. Ммм.
Цените сами:

Не выходи из комнаты

Лейб-кучер Сергеев поднял руки к самому лицу. Белые, белее самого первого снега, они дрожали.
Сквозь бешеную кувалду пульса пробились крики. Сергееву удалось подняться. Мир давал юлу, мельтешил и паясничал.
"Государь!" - как молнией пробило весь организм. Сергеев кинулся к карете, вернее, заковылял, завывая, как зверь, отбивший брюхо, но живой, опасный.
У кареты начисто снесло заднюю стенку, конные казаки, что сопровождали кортеж, лежали навзничь, раненые или убитые. Смерть тронула их лица разными гримасами. Недовольство сражалось с бешенством, покой уступал боли.
- Госудааааарь! - зарычал Фрол Сергеев, протягивая руки к обугленной каретной утробе, но Александр поднялся жив, лишь глаза сверкали, как раскаленные угли. Государь опирался на руки Кулебякина и Дворжицкого.
- Немедля, - рванул воротник ротмистр Кулебякин, озираясь и скаля зубы, воздух паром поднимался от его раскаленной кожи, - мы должны доставить Государя во дворец!
Александр оттолкнул его помощь и двинулся к верным своим черкесами, на ходу приговаривая:
- Военное достоинство... Пару слов...
Вынырнувшие из пелены казаки тащили человека, руки его были завернуты высоко за голову, с губы свисала клейкая лента слюны. Человек бешено вращал глазами и повторял, точно полоумный:
- Глазов, такое мое фамилие! Глазов! Мещанин!
Александр склонился подле него, и лейб-кучер услышал, как государь шепотом осведомился у подрывника:
- Меня нынче убьют?
Душегуб затрясся, точно припадочный, зубы его не находили себе места, он принялся вдруг хохотать, взгляд его метался, пальцы на руках танцевали отдельный танец.
От решетки канала, никем незамеченный, отделился человек, он двигался плавно, как во сне, как бы в тумане, Сергееву показалось, будто новая эта фигура спешит сойти с тротуара на мостовую навстречу Государю, но то был мат.
Александр взмахом руки явил Завет, заключенный русскими царями с Богом.
Время загустело и издохло.
От Невы поднялся пар, в нем корчилась жалкая кистеперая рыба.
Солнце прервало бег.
Облака мертво встали на небе, а птицы задохлись и пали ниц, сломав полет в застывшем воздухе.
- Что в салфетке? - лейб-кучер Сергеев подивился спокойствию Государя.
- Адская машина, - прищурившись, не выказывая и толики изумления, признал душегуб.
- Пружинная?
- На елекстрической тяге.
- Позволишь? - Александр принял бомбу, как птенца, подышал, согревая, нежно, пальцами снял покровы.
- Вы не дерните там чего, - насупился метальщик.
- Прям ноги должно мне оторвать? - на лбу Государя залегла неприятная складка, Сергеев поежился, знал эту складку и тон этот ведал, оглянулся на Кулебякина и Дворжицкого. Те синели поодаль, царапали когтями онемевшие рты, зрачки их едва двигались.
- Что скажешь, Фрол? - внезапно кучер обнаружил, что оба они, царь и убийца, смотрят на него. - Убьют ведь меня. И Россия зачахнет.
- Тиран ты! - начал было душегубец, но Государь затолкал ему салфетку в пасть и зыркнул сурово. Бомбу так и продолжал баюкать в ладонях.
- Ну, Фролуша, - склонил Александр голову набок, что твой гусак, - как положено преставиться или покоптим еще небо-то?
"Покоптим", - налезла на глаза Сергееву тоска, но читал в глазах царя ответ.
- Давай, - вернул Государь в руки Гриневицкого бомбу, - только быстро. Боюсь я.

Каталония наводит на воспоминания, казалось бы, погребенные под метрами пепла и соли.
Обожаю эту песню, клип, пусть и наивный, будоражил нас 20 лет назад на только-только появившемся русском MTV:
https://youtu.be/hfmY9Wlxx0o

История черепа

Череп недовольно ерзал в мешке.
За последнюю неделю его множество раз доставали наружу. Он видел свет и тень, сумрачное утро и ждущие лица, дождливые сумерки и глаза, босые от отчаяния, сопливый рассвет и могилы с кривыми колесами вместо распятий, смерть и похожий на осколок карамельного льда закат. И кусок рыжей с проседью бороды.

Борода принадлежала человеку с зеркалом вместо щеки.
Человек шел в город.
Человек нес череп.

Он доставал его перед толпами сельского народа и пророчил урожай или междоусобицу. Рыжебород клокотал и кипел слюной. Он был безупречно уродлив и речист. Ему верил. Череп же просто завораживал. И проходимец пользовался этим.

Зеркало на его щеке показывало картины другого мира. Старик клал череп на живот роженицам и обещал героев и провидцев, даром, что рождались все равно плотники и шлюхи. Мерзавец гадал на домовых книгах и выкликал имена чародеев и ведьм, которых тут же надлежало распороть и набить кукурузными початками, дабы отвести злой глаз или суховей. Рыжебород призывал кары, и они немедленно являлись дремучему народу.
Темные силы любили старика, а добрые духи свистели на него из-под хвоста.

Череп не перечил.
Ему было хорошо в мешке. Здесь гнили мечты.

Рыжебород ревностно следил за внешностью черепа.
Дважды он пихал в глазницы какие-то камни, один раз глубоко подпилил челюсть и зачем-то вставил в нос птичью кость. Сейчас виски черепа были искусно выдолблены и прикрыты резными пластинами. Костяная коробка звенела и стучала от внутренних богатств, но пройдоха не выпускал череп из рук, поэтому никто ничего не замечал.

На воротах рыжеборода поставили на колени и засунули в рот широченный раструб огнемета. Плохой старик. Негодный. Вызывал подозрения. Был слишком яркого цвета.

Гимнастерки на стражниках, вылинявшие, леопардовой масти, сидели криво, ссутулившись. Город, у которого солдаты грабили прихожан, был им под стать: обрюзгший, седой, с глубокими проплешинами и выбитыми зубами ворот.

Пальцы солдат бродили по карманам, потрошили сапоги и кисеты и со всем вниманием вскрывали сумки, мешки и отдельные животы. Все пальцы были одинаковы: тупоносые, под линейку обрубленные дактилоскопической гильотиной.

Один из служивых задумчиво щелкал курком огнемета. Второй, справляя нужду, следил за дорогой через плечо. Третий копался в вещах рыжеборода. Именно он выцарапал из мешка череп. И вывалил наружу свой узкий, пробитый географическими дырами, язык. Часто задышал.

Череп не мигал.
Солдат шлепнулся на задницу и завыл. В пустоте дырявых глазниц он прочел свое будущее: белая дорога, соль-соль-соль, обломанные скелеты парусных судов, костлявое море, девушка, рваные алые простыни, пустая, в круглых черных пятнах колыбелька, сети с многозначительными ухмылками, бренчащие на ветру сковороды и слабость. Ни отнять, ни изменить.

Череп выпал из его восковых пальцев и застучал челюстью по деревянному настилу. Солдат кинулся бежать, но белая дорога сама ложилась ему под ноги.

Рыжебород твердо сжал зубами ствол огнемета и едва повел головой. Солнце плюнуло в зеркало на его щеке. Яркий зайчик прыгнул на лицо огнеметчика и резко дернулся туда-сюда. Будто расписывался бритвой.

В штанах третьего бедолаги от страха прорвало. Из краника хлестало ядреным кипятком. Он бил струей во все стороны, визжал и плевался. Ладони покрылись жуткими волдырями, живот и ноги были убиты вкрутую, но поток не унимался, пока солдат не стал похож на вареного рака.

Кипящая капля угодила промеж лопаток рыжеборода, тот вздрогнул и выпустил огнемет изо рта. Он упал и мстительно окатил старика своей отрыжкой. Рыжебород весь обратился в пламя.

На крики прибежали мальчишки.
Они не стали подбирать череп, но палками погнали его через ворота, по площади, мимо фонтана с пьющими цаплями, вдоль улицы, по которой коронеры возили свои неуютные гостинцы в свинцовое здание морга, пока не прикатили к шатру, в котором играли в азартные игры.

Здесь они расколотили череп камнями и честно поделили все блескучки, медяшки и красивые камушки, которыми череп был буквально нашпигован. Побрякушки они просадили в «садок», «мякушку» и «рогатый пристенок», поцапались, подрались и наставили друг другу синяков, за что отцы выдали им по первое число.

Потом все сели пить чай.

Сказания Черного кристалла:
https://youtu.be/AzQZv30M5Aw

Вроде бы должны вот-вот дописать эту извилистую историю, полную огня и насилия:

"Весло сносит мне челюсть. Я лечу, разматывая длинные ленты крови по всему свету. Я – сломанный спиннинг, я заношу удилище высоко в небо и цепляюсь за него крючками. В небе – мое единственное спасение. Там уже брошено зерно, из которого я смогу прорастить древо. Раскаленное, восставшее от дна мира до самой стратосферы. Моя голова – расколотый пополам арбуз. Из нее струями рвутся в небо руки, сотни, тысячи хватких щупалец, которые не дают семени вырваться, выдирают его из подбрюшия стратегического бомбардировщика. Глаза смотрят в разные стороны, и внезапно я подмечаю: у папаши из носа торчат снопы седых волос, целый лес доисторического хвоща, ветер носит их, как течение водоросли, поры на его выпуклом неандертальском лбу черные, глубокие, как шахты, копни глубже – найдешь серебро, рука, которой он на отлете сжимает весло, пробита множеством неудачных попыток поменять иглу в швейной машине, те ненавидят его и боятся, неизменно впиваясь в руку, как злая сука, охраняющая щенков, ворот его рубашки помнит другую машину - стиральную, на нем разводы скверного ополаскивателя, они похожи на письменность древних майя, ткань рубчатая, хорошая, такой теперь не ткут, но нынче в ней завелись крохотные, меньше песчинки твари, они жрут папашу поедом, вся шея у него в глубоких тоннелях, куда они откладывают яйца, а те обращаются в длинноносых личинок, прорываются в капилляры и дохнут, налакавшись дрянной папашиной крови, в вырезе рубашки я вижу рог его татуировки – старик мечтал стать музыкантом и посрамить Короля Элвиса, набил себе саксофон, я замечаю мельчайшие выщерблены в досках лодки, это Гранд-Каньоны, там свой космос, кое-где завелась жгучая плесень, палит костры и собирает войска на битву, я вижу, как мох всплескивает руками, прячется от грядущего всесжигающего пламени, смертоносной ударной волны, уключины внезапно чистые, намаслянные, я удивляюсь им, продолжая таращится на мир, раскрывая его невероятной круговой панорамой, расшатывая, выдирая здоровый зуб, развинчивая диким, запредельным усилием болты в бомболюке, выламывая его с прицелом, упреждением, как стреляют по мчащей лошади, чтобы самолет, идущий на сверхзвуке, выронил свою посылку не там, куда был отправлен, а строго мне на голову".