Читаю, что получилось, большая повесть, дикий роман, гайдар-вестерн с ядерной бомбой:

«Сто миль вокруг умирала сама память о земле, белое, припорошенное песчаным пухом, стекло, оплавленный труп почвы, трейлер скользил по нему, как по льду, приходилось красться едва ли не десять миль в час. Иногда под колесами что-то звучно лопалось. Мы подпрыгивали, гадая, конец ли покрышкам, но трейлер продолжал ровно бороздить это зеркальное море.
Затем стекло сменилось на кожу. Эта земля глубоко болела. Тут и там торчали конусы, из которых беспрестанно пер густой магматический гной, он кипел и пузырился, мы искали путь меж бормочущими озерами, испарения затягивали окна, в тени корней рухнувших древесных гигантов копошились многорукие тени. С лица мамы градом катился пот, Эни сидела рядом и утирала его подолом. Мы стискивали зубы и молились, чтобы нас не подвел мотор.
Пустыню – врожденного врага человека – обычную, растрескавшуюся пустыню мы приветствовали едва ли не как любимого родственника. Наконец-то мы смогли остановиться и без опаски выйти размять ноги. Между нами и Андратти было никак не меньше трехсот миль.
Солнце висело в футе над макушкой. Оно никуда не спешило, прожаривая наши кости на медленном огне. Всю кожу, какую смогли, мы спрятали под слоем тряпок. Ветер пытался пробраться в рот и выпить последнюю слюну. Мы зашли в трейлер, отец приветствовал нас хрипом. Его одежду мы поделили промеж собой, он лежал в проходе, руки конвульсивно скребли резиновый коврик, и я с каким-то суеверным ужасом увидел, насколько он несуразный: ломкие, слишком длинные руки, кривые волосатые ноги, смерть свела их углом, точно отец решил оседлать бревно, брюхо, будто отдельная, прицепленная ради смеха часть, не бурдюк даже, какая-то колбаса из человека.
- Едем, - впервые за много часов сказала мать. Из треснувшего уголка рта вниз капнула кровь. Эни облизнула палец и стерла ее с лица мамы.
Мы видели рощи, деревья в них стояли, как скелеты, мы видели кости, похожие на сожженные деревья, мы видели круглые опухоли размером с дом, из них торчали двадцатифутовые волосы или рога, ветер колыхал их с треском, а в порах, которые ноздрили опухоли тут и там, гнездились птицы. На равнину возвращалась жизнь. Песок разрывали длинные косы травы.
За пять миль до дна бензобака мы наткнулись на костяк крылатого ящера. Он лежал, вымытый из песка, девственно-белый, вспоминал миллионы лет своего царства. Бесполезная груда костей. Приметное место. Здесь мы решили закопать отца».

Откупорили «Маньяка» - безумно стильная смесь Терри Гиллиама (особенно, «Бразилии») и Жако ван Дормеля («Господин Никто», «Новейший завет»):
https://youtu.be/QfIibF7gdYQ

Самолет с серебристым крылом принес меня в Прагу, буду вновь помогать гражданским активистам делать игры. Обожаю свою работу, она позволяет смотреть мир и общаться с неравнодушными людьми.

Болею.
Удивился, как непросто найти в центре Праги аптеку. Чего уж говорить про диетическую еду.

В рамках подготовки к роману посмотрел весьма впечатляющий вестерн «Предложение» (The Proposition), огня и стиля ему добавляет Австралия, в которой происходят события, и Ник Кейв, написавший музыку и сценарий.
Простая история с убийственными деталями:
https://youtu.be/G7V-CW_SUos

За кадром идет работа над соавторским романом.
Мальчишка, чудовище, девочка, жертва, охотник, убийца.
Кто есть кто? Нас ведет общая тропа.
Скоро.

Скоропостижно покидаю Прагу, второй раз не ладится у меня с ней.
Практически бегу наперегонки со временем и думаю: ничто так не собирает, как беда.
Никто не зовёт.
Сама приходит.
И ты уже несёшься, как пуля по нарезам.
Вот только кругом голова.

Сегодня мне исполнится сорок.
По плану я должен быть в Берлине, на деле - в Екатеринбурге.
В семью пришло горе, планы пришлось отменить.

Вчера мы дописал соавторский роман с крутейшим писателем Шимуном Врочеком.
Я выкладывал куски из него сюда.
Мы зовем его: «гайдар-вестерн» или «спагетти-хоррор с ядерной бомбой».
На русском ему нет аналогов.
Посмотрим, какой будет его судьба.

Сорок лет почему-то не празднуют.
Дурная примета.
И я не буду, но по иным мотивам.

Если хотите меня поздравить, меня сильно обрадует два типа подарков: деньги (с ним сейчас кисло) и отзывы на мои произведения. На любой текст из канала, на «Брандлькаст»:
https://fantlab.ru/work299939
Любой «грелочный» или другой рассказ.

На полном серьезе считаю, что отзывы/рецензии автору безумно помогают.
Не пишите хвалебно, пишите честно.

Деньги слать сюда:
Некрасов Юрий Александрович

Альфа:
Счет: 40817810604820066963
Номер карты: 4790872364654051

Сбер:
Счет: 40817810416161301739
Номер карты: 4276160010801760

Прочитал нашумевший в прошлом году рассказ Юрий Некрасова «Неглубокая могила на границе СССР-КНР». Это очень интересный автор, наш современник, в этом году победил на конкурсе «Грелка», что очень круто в писательской тусовке.

Сам рассказ оставил двойственные впечатления: он порадовал мозг, но практически не затронул душу. Поэтому говорить о нём хочется отстранённо, хотя писался он, напротив, скорее сердцем.

Прочитать его можно по ссылке:

https://medium.com/@buhrun/%D0%BD%D0%B5%D0%B3%D0%BB%D1%83%D0%B1%D0%BE%D0%BA%D0%B0%D1%8F-%D0%BC%D0%BE%D0%B3%D0%B8%D0%BB%D0%B0-%D0%BD%D0%B0-%D0%B3%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B5-%D1%81%D1%81%D1%81%D1%80-%D0%BA%D0%BD%D1%80-71c8fde0c1a2

А ниже я просто перепечатаю часть своей рецензии с «Фантлаба». Вероятно, лучше сначала прочитать сам рассказ, а потом рецензию, так как имеются спойлеры, причём в товарных количествах.

«В рассказе автор конструирует советский эпос, взяв за основу реальный скандинавский, но добавив в него русский архетип Ивана-дурака, который вроде бы ничего не умеет поначалу, но ближе к финалу показывает (спорно), где раки зимуют. Читать рассказ сложно, местами тяжело. Это потому, что история начинается на профанном уровне, а затем резко разгоняется до полноценного мифа с богами в половину неба. При этом автор неплохо удерживает читательское внимание на диалогах, которые реально живые, и ловко управляют настроением читателя. То есть, вполне допускаю, что какая-то часть аудитории оказывается в состоянии, когда ничего не понятно, но сердце чует, куда ветер дует.

Есть хорошие символические схемы, вроде Солнцева — солнца, очень удачно вписанные в контекст. Или противопоставление реальной Тошки в степном бездорожье с идеалистическим Тотошкой, ведущим по дороге из жёлтого кирпича. Противопоставление жесткое, так как начитанный парень в армии — это уже маленькая трагедия. В рассказе, работающем на уровне конструирования мифа иначе быть не может. На Ивана-дурака, которого, кстати, зовут Егор, который нам всем пел про дурачка, мощно наслаивается образ яйца, которое в мифах тоже весьма в почёте.

Есть философские рассуждения о крахе СССР, почему, отчего, и тоже в контексте национальных архетипов. Это уже немного поверхностно, но всё же неплохо в части определения русского тотема, который вовсе не факт, что медведь.

Резюмируя: хороший тренажёр для мозга. Мне было интересно разгрызть такой сложный текст. Но «трудящиеся» в него не въедут от слова «никак», потому что читается тяжело даже носителям культурного кода. И актуальность текста стремительно теряется, потому что всё это давно было, этого не вернёшь, да не очень-то и хочется. Уверен, читатель старше 1991 г.р. прочитает финал совсем не так, как, скажем 1981г.р, и даже вещий сон в начале истории не поможет».

Извините, что пропал, похороны - не самое позитивное дело, особенно, в канун сороколетия. Однако, время возвращаться.

Начну с классного кавера отличной римской группы: https://youtu.be/eUHij0Sywf8

Я люблю зарисовки, но в них крайне тяжело рассказать связную и законченную историю (особенно, если это не байка или анекдот). Скверно отыграл ежемесячный заход "Вареников" (онлайн-семинар, где мы узким кругом пишем рассказы-коротыши):

Одноклассники

Томек зашел в класс независимо и безмятежно. На самом деле, прятал руки за спиной. С рассеченных костяшек беззвучно капнуло. Гирт навострился, и Тамара Степановна учуяла вмиг.
- Семенов, - поправила очки и одним взглядом вынула душу, - кто?
- Буркатов, - не стал отнекиваться Томек.
- В чью пользу?
Томек похлопал себя по груди. Класс восторженно охнул. Кулаки были расквашены завидно.
- Счет? – Тамара Степановна открыла журнал.
- Пару раз по носу и так.
- Так? – учительница неловко изобразила апперкоты, которыми Томек доделал Буркатова в зубы.
- Угу.
- Садитесь, Семенов.
Тамара Степановна работала с ним со второй четверти, но класс сразу принял ее в стаю и авторитет не оспаривал.
Каждый урок начинался одинаково. Этот не стал исключением. Тамара Степановна расправила ходули и вознеслась под самый потолок. Включила гимн. От него у Томека всегда мурашки маршировали по коже. Гимн написали до войны.
- Повторим клятву.
Класс поднялся вразнобой. Заславский сунул Томеку влажную салфетку. Нина и Аглая улыбались и подмигивали. Гирт не смотрел на соседа по парте. Сопел, собираясь. Алгебра – его мостик.
- Я, - Тамара Степановна декламировала отлично поставленным голосом, - последний бастион человечества.
- Человечества, - рокотом моря откликнулся класс.
- Я не струшу, не отступлюсь, не заплачу.
Томек поморщился, девчонки постоянно ревут, почему не выкинуть из клятвы эти строки? Слова шли привычной колонной, Томек для этого был не нужен.
- Авдеев! - оборвала клятву Тамара Степановна. Ленька страшно побледнел и сползал по стене. – Ребята, делаем!
Подхватили Леньку, как на учениях, раздвинули парты. Аглая и Таня держали руки, кабан Заславский сел на ноги сверху. Все смотрели на Гирта.
- Ваша вахта, Герасимов.
- Алгебра, - прошептал Гирт, белее чистого листа.
- Ваша вахта, - твердо повторила Тамара Степановна.
- Помочь? – сунулся Томек. Его оттерли, Нина положила руку ему на грудь, помотала головой.
- Вы готовы? – Тамара Степановна нависла над классом, огромная и беспощадная паучиха, - Вы справитесь?
Гирт беззвучно заплакал, стискивая кулаки.
- Время промедления в бою? – спросила Тамара Степановна. Класс хором ответил:
- Жизнь товарища.
Гирт присел рядом с Ленькой.
- Диагноз?
- Поражение дыхательных путей?
- Цена ошибки?
Гирт закусил губу.
- Природа поражения?
- Газ?
Тамара Степановна нахмурилась. Томек попытался прорваться к Гирту, но девчонки не пускали.
- Еще?
- Это же не может быть инвазия?!
- Как мы это проверим?
- Запах? – Гирт ужасно неуверенно отвечал. Таня наклонилась к Ленькиному рту, кивнула утвердительно – есть!
- Время? – спросила Тамара Степановна, ответил Заславский:
- Минута и три. Четыре. Пять.
- Точка принятия решения, Герасимов.
Гирт вытер слезы с лица.
- Будем вскрывать.
Для операции нужна вся команда. Томек хлопнул Гирта по плечу, я тут, держись. Тамара Степановна открыла пенал со скальпелями. Гирт обвел взглядом команду. Лучше всех справится Аглая, у нее самый чистый разрез.
- Давай, - приказал Гирт. Сам отошел, капитан под ногами не мешается.
Аглая рассекла. Ленька зашелся криком, делали по живому, всем классом прижимали к полу.
Тамара Степановна не вмешивалась. Капитан принял решение. Дальше сами.
Личинка была размером с большой палец. Когда ее топили в ведре, она извивалась и пищала.
- Какие у них красивые глаза, - сказала Аглая, притапливая личинку шваброй, улыбалась и смотрела на Томека, - как у тебя.
Томек покраснел.
Ударила сирена. Застучали, открываясь, двери классов. Перемена.
Ленька Авдеев лежал на полу, сварочный шов на груди остывал. Тамара Степановна стучала клавишами, собирая отчет.
- Следующий урок? – не поднимая головы, спросила она.
- Физкультура.
- Кто капитан?
Томек поднял руку.
- На корабле все в порядке? - учительница посмотрела на Гирта. Тот сидел, спрятав рот в ладонях. Сумел только кивнуть.
- Передавайте вахту.

У злых, ироничных, тоталитарных, зубастых Laibach есть альбом Volk, на котором они дают свои версии национальных гимнов. Я невероятно люблю их Yisra'el:
https://youtu.be/Piwkx5x5Rtc

Скоро Хэллоуин, а в Питере вознамерились открыть новый фестиваль:
http://horrorzone.ru/page/vpervye-v-rossii-samyj-strashnyj-festival
Я решил, что непременно надо съездить + написал несколько коротких текстов, для участия в Самых страшных чтениях (если все получится, то 30 октября в Питере прочитаю какой-нибудь из них вслух).

А пока малыш, которого я написал, но не отправил на конкурс:

Эдгар Аллан По

Кот смотрел на щель в шкафу.
Я распахнул дверцу. Рубашки висели как-то не так. Я передвинул их в угол. Кот продолжал напряженно пялится в сумрак шкафа. Я вынес рубашки и положил их на кровать.
Кот сидел перед открытым шкафом. Хвост его одеревенел, торчал, как палка, шерсть неотвратимо вставала дыбом.
- Хрен с тобой! – я принес настольную лампу и поставил ее в шкафу.
Кот заныл, инфернально и жутко.
- Что, блин, там такое? – по стенке шкафа бежала едва заметная трещина. Я сходил за отверткой, ковырнул ею обои. Лоскут отошел с влажным хрустом. Я увидел пятно.
Кот уже не ныл, он говорил самым стремным кошачьим голосом.
- Ты хочешь, чтобы я раздолбал стену, - меня бесил его ор, почему бы не двинуть этой меховой подушке?
- Это съемная хата! – заорал я на кота. – Где жить будем, пушной ты придурок?
Кот сек хвостом линолеум. Он уже разодрал его когтями на пару сантиметров вглубь.
- Уууу, скотина, - шуганул я кота и залез в шкаф. За обоями была дыра, старая, хорошо заделанная и выравненная.
Внезапно я понял, что кот больше не орет. Лопатками чуял, как он сверлит мне спину взглядом. Шпатлевка легко поддалась отвертке, несколько тычков, я поддел крупный кусок и вывалил его на пол. Дыра была небольшой, туда без проблем пролезала рука, но не больше. Я посветил лампой. Ничего.
- Ну, - обернулся я к коту, - и чего орали?
Мороз когтями прошелся по моей коже. У меня никогда не было кота. Я медленно поставил лампу на пол. Мелкие волоски встали дыбом на руках, поднялись вдоль хребта.
Я не мог уйти. Ноги примерзли к полу.
Я посмотрел на дыру.
Там висела эта скотина, истлевшая, высохшая в мумифицированный труп, кто-то повесил его за шею.
Кот повернул голову, глаза у него были огромные и очень живые.
Потом он велел мне перерезать веревку.

Гаспар Ноэ никогда не будет моим любимым режиссером.
Море формы, острые занозы содержания.
Меня не сломила «Необратимость», хотя сцену убийства огнетушителем я запомнил накрепко.
Я не восхитился «Входом в пустоту», хотя половой акт, показанный изнутри - штука любопытная.

И вот «Экстаз», который в оригинале вовсе «Climax».
Бесподобно поставленное движение: тел, личностей, навязчивых желаний, бэдтрипов, камеры (она, как обычно, глаз Бога, главный вне эмоциональный свидетель).
Крутой саунд.
История, задвинутая на задний план, смятая обертка.
Понятная любому драма.

Ищете красоты и визуального пиршества?
Готовы терпеть насилие и сюжетные пустоты?
Вам сюда:
youtube.com/watch?v=yCfAuYcO9Qc

Отбор на Самые страшные чтения я не прошел, в Питер не поеду, тем более, что разболелся, полон сычизма, других читателей, кроме вас, у меня нет, поэтому - паааабереегиииыыс! - вас и стану потчевать спорными шедеврами своей писательской кухни.

Царь чешуи

Ниже колена торчала какая-то мерзость, рыба – не рыба, живой, шевелящийся отросток, костями наружу. Я сидел, прислонившись спиной к чугунной боковине скамейки. Изо рта бежал горький клей. Нос – лопнувшая слива – был забит и не дышал. В уши лез рваный рев – билась, предупреждая, отгоняя, возгоняя истерику и жуть, заводская сирена.
- Эй! – я увидел бегущих мимо людей. Где мой голос?! Я хочу кричать! – Па-ма…ги-те… Эй! – головы людей взрывались, наружу вытекал клубок лап и щупалец, которые бежали с открытых мест, прятались в тенях.
- Что за на…?! – голос застрял комом в горле.
Почему я не могу встать?

Мимо промчала кавалькада машин, их покрышки дымились, я видел, как в салонах вспыхивают человеческие силуэты, вмиг обгорают до костей, но бьются, ломаются о стекла, падают на руль, зажимают черепами клаксоны, и те воют, вплетая свой голос в симфонию ада.
Я оперся о скамейку.
Я должен встать.
Тварь сжала челюсти на моей ноге.
Тут-то я ее и заметил!

Я замычал – сирена лупила прямой наводкой, подрывала в голове мину за миной, череп так сильно давил на глаза, вот-вот вывалятся, у меня в голове тоже это?!
Сейчас оно полезет наружу!
Я спрятал лицо в ладонях, попытался зажать уши.
«Мама-мама-мама!» - повторял я, раскачиваясь, слушая, как пульс рвет вены.
Не помогло.
Тогда я попытался стащить с ноги эту штуку.
Отвали, мразь!
С рассеченной ладони хлынула кровь, непривычно вязкая, комкастая, мерзкого оранжевого цвета. Это не комки. Ааааа! Не стал смотреть. Сунул руку в карман, чувствуя, как по запястью вверх ползет что-то живое.

- Что за бл… - вопль утонул в канонаде: рушилась стена завода, вверх на десятки метров восстало пламя, по черной панели неба расписывались истребители, в завод летели ракеты, трагичные, пафосные, с расписными завитками огня из сопел, нелепо похожие на палехскую роспись.
Мир замер, затем задник неба разорвал исполинский силуэт.
Наперекор огню, вою, ракетам беззвучно вставал он – боль на миг отпустила ногу – гляди, восхищайся, присягай.
Я чувствовал зов, божественное присутствие, он пронзил меня навылет.
Я забился, бессильный противостоять ему.

- Пошел ты на… - сирена вбивала мат в мою глотку, я выхаркивал его вместе с желчью, извивался и пылал желанием служить.
Царь чешуи воздел руки, все сто восемь своих рук, меня потащило вверх, наживка, я затрубил от восторга.
Тонкая нить связывала одну из его рук с тварью на моей ноге. Этой рукой Царь чешуи отправил меня наперерез истребителю.

Я летел – безмозглый мясной снаряд, я мчался – обрубок человека с мечтами и высшим образованием, я – пуля, я – месть. Я летел и чувствовал, как тварь из раны, распоротой на руке, ползет из рукава и набрасывается на мою шею. У нее мелкие тупые зубы. Она терзает сонную артерию, но не может пробиться, и я тороплю ее: «Давай же! Ну! Кончай со мной!»
Она успевает, я разбиваюсь о колпак истребителя, он уходит в штопор, а пилота подхватывает другая рыба на крючке.
Мир содрогается в агонии.
Над ним стоит Царь чешуи.
Его глаза полны скорби.

Весной прошлого года на Роскон-Грелку я написал большой странный рассказ (вообще я редко пишу другие, но этот не похож на остальные). Это история про мою работу. И вообще про мир, который меня окружает:
https://link.medium.com/IHVfntcVpR

Рэп, особенно западный, это какой-то городской шаманизм, мистику надежно прибрали себе Massive Attack, но и View очень хорош. Тем более, заговаривает Авалон:
https://youtu.be/lc-wgOoioeM

Следующий хоррор (напоминаю, это все мои попытки написать короткий рассказ ужасов) я решил сделать совсем другим. «Царь чешуи» - нечто размашистое, лавкрафтианское, кайдзю и мир праха. Я поразмыслил и второй рассказ стронул совсем с других рельсов:

Вид из окна на широкую улицу

Грохот вырвал меня из сна. Какое-то мерзкое телотрясение.
Что-то случилось, пока я спал. Немыслимое. Непоправимое.
Гремела улица.
Я слышал, как трещат, расседаясь стены, но у меня в комнате все было в порядке.
Кроме угла и входной двери.
Я хотел посмотреть туда, но шея запретила, не поворачивалась.
Ноги потянули меня к окну. Я жаждал прижаться лбом к прохладному стеклу, но колено уперлось в батарею.
Упрямое тело!
Выглянул осторожно и сразу увидел ее.
Она ползла прямиком по проезжей части, гигантская, неуклюжая, ломала деревья и переворачивала машины. Бинты, которыми стянул ее врач, размотались, наружу лезла парша, скобки и нитки, они настигали зазевавшихся прохожих, собак, коляски, цеплялись за трамваи и автобусы, пеленали их, спутывали, рвали из стороны в сторону, но не мешали ей ползти. Огромная, она заполонила весь проспект.
Хрясь! – с диким звуком лопнул один из ногтей, он вонзился в асфальт, зацепился, замедляя ее неуклонное движение, палец вывернулся, она ползла вперед, рискуя вырвать его из сустава.
И тут я закричал.
У нее не было глаз, но мы посмотрели друг друга. Она рванула вперед с утроенной скоростью.
Наконец, у меня расклинило шею. Я обернулся на дверь, предательница, сука, слезы кипели у меня в глазах. Дверь была распахнута, сквозь щель трепетал сквозняк, и убегала моя рука.
Хилая, в пигментных пятнах и бубонах подступающей черной хвори, с облезающими лоскутами плоти, гниющей кожей, она висела до пола, цеплялась за плечо, но сбегала, неверная любовница, шлангом скользила через комнату и исчезала в подъезде.
Я считал ступени, отбивая ритм пятками в полосатых носках. Я дышал в пакет. Тот вонял лежалыми наггетсами.
Врешь, не уйдешь!
У подъезда, держа сумчатые подбородки в руках, сидели старухи. Я выскользнул в дверь, стараясь не издать ни звука, но все трое, как по сигналу, подняли на меня глаза. Те блестели пробками из-под лимонада.
- Ты надел шарфик? – открыла рот, заросший волосатыми бородавками, та, что сидела у самого подъезда.
- Ты меня обидел, - у второй все время капало из-под юбки, она говорила, что прячет там котика.
- Я ждала тебя на ужин, - все трое разом вытащили спицы. И помчали за мной.
Я выскочил на улицу и на мгновение растерялся. Рука лежала кольцами, сбивала со следа. Куда уползла ладонь? На север? Там железнодорожный переезд, она может отсечь себя поездом. Вернулась к доктору? Тогда мне налево и в порт.
Я зазевался.
Старухи набросились все разом, они втыкали спицы и оставляли их в ранах, кромсали дерьмовое мое, разваливающееся тело. Дьявол, как больно!
Я упал. Меня окружили. Из-за спин старух ковыляли другие жильцы нашего дома, у соседа сверху вместе головы торчал гнилой скворечник, у парня из булочной вместо рук – щипцы для хлеба, одноклассник вонзил в меня ржавые шприцы, торчавшие из пасти. Что вы делаете? Что вы делаете?
Они запихивали пальцы мне в рот, искали там что-то, вырвали ключи моих зубов и открыли ими подвал, старухи распороли грудь и принялся там ковыряться, они доставали из нее пластиковые комки, перетянутые аптекарскими резинками, я смутно видел, как они их потрошили, приговаривая:
- Пенсия, пенсия…
Потом они разошлись. С неба сыпала серая перхоть. На козырьке почты сидели воробьи.
Рука вернулась, висела надо мной, огромная, как самолет.
- Домой, - попросил я, и она унесла спать.

Очередной трип: едем на хакатон по образовательным играм в Брест.

Со мной - ключевой гетеросексуальный партнёр моих игровых и образовательных движух - Алексей Ярославович Борода, с ним мы уже 17 лет делаем хип-хап по-уральски и творим всякое.

Поработаем, посмотрим крепость, отведаем белорашн яств - и в Москву.