Играясь с языком:

- если есть министерство обороны, то почему нет министерства атаки?
- если у любой организации есть начальник, то почему нет конечника?

Может ли консерватизм быть революционным:

Современный историк политической мысли А. В. Михайловский в работе "Политическая теология Карла Шмитта" проясняет значение термина "консервативная революция", применительно к интеллектуальной ситуации в Германии 1918-1932 годов. И вот что интересно: этот феномен меняет значение слова "консервативный". Оно перестаёт использоваться как в XIX веке, будучи тогда связанным с попыткой реставрации прежних форм правления. Теперь под этим термином понимается стремление, как говорит Михайловский, вскрыть кризисную ситуацию буржуазного мира с его верой в постоянный прогресс разума и автономного человеческого индивидуума. Вот такой консерватизм может быть революционным.

Просто о сложном - это профанация. Сложно о простом - это нелепость. Моя формула - сложно о сложном, просто о простом. Это похоже на то, как Аристотель в "Политике" определял справедливость - как равенство для равных и неравенство для неравных.

Различие между политической теологией и политической философией -

- в том, что для первой не существует политического порядка, который не был бы легитимирован сакральным: Бог и Откровение мыслятся как прямые источники политического. Для второй, наоборот, существует политический порядок, который не связан со сферой божественного: прямым источником политического мыслится человеческий разум. Для первой политические проблемы нельзя решить только средствами разума, для второй - можно. Обе традиции корнями уходят в древность. Первая - от апостола Петра до Карла Шмитта, вторая - от Сократа до Лео Штрауса.

Представление о том, что истина рождается в споре - коварное заблуждение. Оно вновь и вновь ввергает людей, верящих в возможность рациональной дискуссии на любую тему, в круговорот изначально обречённых на провал попыток достучаться до оппонентов. Но вас не услышат.

Сколько копий сломано, например, вокруг споров верующих и атеистов? Но истина проста: есть темы, относительно которых спорить бессмысленно - не всё пригодно для рационального диалога. Это темы, касающиеся экзистенциальных выборов, которые совершил человек. Верить или не верить в Бога - яркий пример экзистенциального выбора, то есть выбора предельного, связанного с идентичностью человека, с его самоощущением и глубинной ориентацией в мире. Здесь доказательства отходят на второй план. С точки зрения современной науки Бога нет, а с точки зрения многовековой теологической традиции - есть. Проблемы начинаются тогда, когда одна сфера вторгается в другую и пытается её себе подчинить. Так происходит, когда наука желает опровергнуть Бога. Но это не её прерогатива.

Вернёмся же к нашей мысли: спор предполагает аргументацию, аргументация предполагает рациональность, а рациональность - потенциальную возможность переубеждения. Но на предмет экзистенциальных выборов переубедить невозможно.

Поддерживать или не поддерживать СВО - это тоже такой тип выбора. Он фундаментален в том смысле, что влечёт за собой целый арсенал, как модно выражаться, нарративов - способов интерпретации явлений. Для сторонника СВО этот процесс - Русская весна, освобождение исторических территорий, война против однополярной гегемонии и украинского ультранационализма, а для противника - имперский экспансионизм, русский фашизм, аннексирование чужой земли и попрание международного права. Внутри экзистенциального выбора, что называется, у каждого своя правда. Между сторонником и противником СВО невозможен спор, потому что каждый будет исходить из своего способа описаний, который не пересекается со способом оппонента.

Экзистенциальный выбор - это главный метанарратив, смысловой инвариант, который обуславливает нашу картину мира. Но есть, конечно, множество выборов, относительно которых спор возможен. Они называются интеллектуальными, поскольку подчинены разуму и не зависят от ценностной самоидентификации целовека. Это те выборы, от которых можно отказаться, и при этом остаться самим собой.

В споре же в основном рождается никакая не истина, а вражда, гордыня и ещё большее укоренение в собственных позициях.

Для Путина и всей системы власти в стране очень важен вопрос о правовом статусе - о легальности и легитимности. Ничто не должно совершаться без правового обоснования, всё должно иметь санкцию народного одобрения. В этом выражается внешний демократический церемониал современной России. Закон первичен, действие - вторично. Но любопытно, что сама система юстиции мыслится изменчивой в зависимости от ситуации. Один из самых ярких примеров - внесение поправок в конституцию 2020 года. Сколько тогда было слышно негодования относительно того, что меняется нечто не подлежащее изменению. Но, как очень метко заметила Маргарита Симоньян, ухватившая этос (ἦθος) российского права - закон у нас не Божественные заповеди и не скрижали Моисеевы, которые трансцендентны и даны раз и навсегда - закон пишется людьми, а потому их же решением (decisio) и может быть изменён. Такова дискретная онтология российской юстиции. Право, с одной стороны, незыблемо, а с другой - приспосабливаемо под обстоятельства. Этот момент схватывает поговорка "закон как дышло - куда повернул, туда и вышло". Это крайне любопытно: то, что обуславливает нормативность и общеобязательность, само не является нормативным и общеобязательным.

Но вернёмся к изначальной мысли. Очень хороший вопрос - зачем казаться тем, чем ты не являешься? Россия по историческому духу и структуре воспроизводства власти всегда была империей. Этого факта не надо стесняться, в нём нет ничего постыдного. Россия никогда не была и не будет национальным государством, таким, например, как Польша, потому что оно предполагает моноэтническую однородную общность. Именно поэтому любой национализм, даже русский, в России обречён. Россия не для русских, не для татар, не для чеченцев или якутов. Россия для россиян. На первый план здесь выходит не этническая, а гражданская принадлежность. СВО должна была полностью сбросить флёр демократических одежд, которыми мы красовались перед Западом, но до конца этого так и не произошло. Видимо, потому что этот внешний выборный церемониал всё же необходим для легальности и легитимности. Хотя, на мой взгляд, можно и без него.

Необходимость единой и непротиворечивой русской истории.

Мировоззренческие распри между россиянами неизбежны, пока мы мыслим собственную историю разрозненно, как нелинейную череду смен принципиально разных режимов. Единства в обществе не достичь, пока сохраняются попытки приватизировать одну часть истории, придав ей статус "подлинно русской", а другую часть - выписать и отменить, придав ей статус случайной и "неподлинной".

Чаще всего так происходит с периодом СССР. Монархисты, консерваторы и симпатизанты правых склонны считать этот период чем-то неестественным и неорганичным для России, забывшим её православную духовную миссию, чем-то, что следует осудить, а изъяны чего - беспощадно критиковать. Либералы и социал-демократы тоже мыслят себя в оппозиции к, как они выражаются, "советскому эксперименту", подчас открыто презирая тогдашнюю власть и даже тогдашний народ, считая его результатом "генетических чисток", а его менталитет - рабским. И только симпатизанты левых идей, и то не все, лояльно относятся к Советам, но уже, в свою очередь, ненавидят период империи.

Эти противоречия изнутри раздирают наше мировоззрение. Да, период СССР был, мягко говоря, неоднозначным, не мне на это указывать. Это понятно. Но нам всем необходим консенсус: какие бы флуктуации не происходили раньше, всё это - наша единая история государства Российского. Это надо просто принять, даже если порой сделать это чрезвычайно трудно. Иначе, опять же, не избежать феноменов "новых красных", "новых белых" и "новых власовцев". Ибо их глаза застланы пеленой разрозненной истории - какую-то часть они считают настоящей, а какую-то - нет. Но дело в том, что всякая власть, de facto управляющая страной и закрепившая себя в таком статусе - настоящая.

История учит тому, какие ошибки нам предстоит совершить.

Эти слова предельно отрезвляют. Мы то привыкли верить, что история, эта великая кладезь знаний человечества, покажет нам примеры ужасов прошлого и убережёт от их повторения в настоящем. И ведь действительно показывает, но зачастую мы остаёмся безнадёжно слепы.

Я не верю в концепцию линейного прогресса. Всё дело в соотношении общего и единичного - повторяющегося и уникального. Структурно, по форме, события истории действительно воспроизводятся - это является аргументом в пользу её цикличности. Но содержание у них каждый раз новое, ведь с ними имеют дело новые люди, у которых новый опыт. Те уроки, которые усвоили люди одной эпохи, с лёгкостью забывают люди другой. И всё повторяется снова. Хотя, кумулятивно, с течением времени, знания о мире накапливаются - мы наверняка располагаем большей информацией, чем располагали наши предки. Но разве это отводит от нас дурную привычку наступать на одни и те же грабли? Проблема в том, что наше знание об историческом опыте - чисто внешнее, неизбежно дистанцированное, построенное на вере в силу аналогии с чьей-то интерсубьективностю. Это знание не в полном смысле наше. Нашим оно станет только тогда, когда мы сами совершим действие и ощутим его последствия. Порой мы, даже имея перед глазами негативный опыт другого человека, всё равно совершаем некий поступок, рассчитывая, что сейчас то всё будет иначе и с нами такого не случится. Но иначе не будет. Учиться на чужих ошибках практически невозможно - чужому опыту мы крайне редко придаём то же значение, что и своему.
Да и на своих то ошибках учиться выходит не всякий раз.

Взглянуть на себя с точки зрения вечности.

Всё, что у нас в конечном итоге есть - это мы сами. Поэтому, вроде как, вполне естественно исходить из самих себя. Свои проблемы нами переживаюся гораздо острее точно таких же проблем другого.

Мы для себя этакий микрокосмос - мир в миниатюре. Смерть - это гибель целого мира в одном человеке. Но очень важно не замыкаться внутри самих себя. Очень важно уметь посмотреть на себя с точки зрения вечности. Это означает, что во всех ситуациях, в которых оказываемся мы, оказывались и будут оказываться и другие люди. Это значит, что всё в этом мире уже было и всё ещё будет.

Поскольку, повторяя за Локком, скажем, что человек рождается чистым листом без предуготовленного опыта, постольку события нашей жизни кажутся нам уникальными. Но, разумеется, с точки зрения вечности они ничуть не уникальны - они происходили раньше и будут происходить в будущем с бессчётным числом других людей. Просто мы об этом не знаем. Это, разумеется, не обесценивает значимость нашего личного опыта. Это значит лишь то, что надо ко всему относиться проще и спокойнее. Что бы ни происходило - не мы первые, не мы последние. Вспомни об этом, друг, читающий эти строки, в моменты душевной тяжести. И станет легче.

"Молодость всё прощает" - одно из самых неоправданно романтизированных выражений. Ничто ничего не прощает. Всё когда-нибудь аукнется. Те, кто верят этой фразе, ещё не успели этого прочувствовать.

Образование не искореняет глупость, а лишь вооружает её.

Очень люблю такие формулировки - меткие, яркие и ошарашивающие. Как же не искореняет, думаем мы, привыкшие считать с точностью до наоборот? Разъясню.

Сама эта фраза принадлежит перу колумбийского философа XX века, которого зовут Николас Гомес Давила. Он её сформулировал в своей работе "Схолии". И она сразу многое говорит о направленности мысли тех, кто с ней солидарен - а я среди таковых. Направленности контрпросвещенческой, элитаристской и аксиологически пессимистической.

То есть: при таком ракурсе глупость выставляется как субстанциальное свойство человека, присущее ему изначально, а не акцидентальное, от которого можно избавиться практикой. Глупость понимается как врождённое, а не приобретённое. Получается, что образование для природно глупого человека будет являться инструментом легитимации его мироощущения - в этом и состоит вооружение. Оно не будет его принципиально менять, а будет встраиваться в подчиняющие рамки. Тогда как для природно умного человека образование будет тем, что эти рамки существенно раздвигает.

Такой ракурс не лишён проблемности. К примеру, мы можем отвергнуть его элитаристскую предпосылу, что люди от природы не равны. Но я считаю, что, конечно, не равны, это нормально и даже необходимо.

Причина конца любого социального феномена - исчерпывание запаса прочности образа будущего. Когда люди искренне верят в общее будущее, они будут сплочены не смотря ни на что. Нехватка любых материальных факторов меркнет в сравнении с гибелью идеи.

Герман Гессе в его magnum opus'е "Игра в бисер" намеренно эзотеричен. Он специально недосказывается о том, что, собственно, такое Игра. Он пользуется сравнениями, приводит примеры из прошлого, цитирует великих, но уклоняется от прямолинейной характеристики. И это, на мой взгляд, не позволяет отождествить Игру с ситуацией постмодерна. А явный намёк на такой ход есть буквально в описании от издательства АСТ на форзаце книги. Но тут всё интереснее.

Укажу на два аспекта, один из которых сближает Игру с постмодерном, а другой - отдаляет её от него. Первый подчёркивает сам Гессе, говоря, что "Игра в бисер - это игра со всем содержанием и всеми ценностями нашей культуры, она играет ими примерно так, как во времена расцвета искусств живописец играл красками своей палитры". И сравнение с живописью тут, конечно, неслучайное. В ситуации постмодерна размыты рамки тотальности и однозначности. Универсализм пал - да здравствует конструктивизм! Постмодернист и играет с культурным формами. Однако, как я говорил, есть и второй аспект, порывающий с такой однонаправленной связью. Его даёт нам в руки опять же сам Гессе. В игре в бисер, говорит он, волплотилась идея движения духа к совокупности наук, к сближению полюсов религии и искусства, гуманитарного и естественного, музыки и математики. Постмодерн же подчёркнуто фрагментарен, ему совсем не свойственны такие а-ля гегелевские интенции шествия мирового духа по истории и нахождения своей завершённости в объединении наук.

"Некоторые филантропы могли бы, пожалуй, вообразить, что обезоружить и сокрушить противника можно искусственным образом, без особого кровопролития и что к этому именно и должно было бы стремиться военное искусство. Как ни соблазнительна такая мысль, тем не менее она содержит заблуждение, и его следует рассеять. Война - дело опасное, и заблуждения, имеющие своим источником добродушие, для неё самые пагубные. Применение физического насилия во всём его объёме никоим образом не исключает содействия разума; поэтому тот, кто этим насилием пользуется, ничем не стесняясь и не щадя крови, приобретает огромный перевес над противником, который этого не делает. Таким образом, один предписывает закон другому; оба противника до последней крайности напрягают усилия, и нет других пределов этому напряжению, кроме тех, которые ставятся внутренними противодействующими силами".

Клаузевиц. "О войне". 1832 г. Великими всё сказано до нас.

Всякий раз, когда люди вокруг произносили фразу "всё, что ни делается - всё к лучшему", мне почему-то резало ухо. В моменте я не мог объяснить себе неприязнь к этим словам. Но сейчас могу.

Эта фраза кажется мне чересчур прямолинейным способом оправдания любых жизненных изменений. От неё слишком сквозит наивной ступенчатостью - мол, было хуже, а станет лучше. Но сколько раз вы ловили себя на мысли в моменте, что, да нет же, ничуть не лучше, а хуже? Именно эта неизбежно позитивная коннотация меня и раздражает, ведь она является крайне лукавой.

Куда честнее было бы перефразировать так: всё, что ни делается - ко всему привыкаешь. Здесь нет костыля мнимого благодушия. С такой вот фразой я охотно согласен. Поскольку то "лучшее", что приносят изменения, конечно, насквозь субьективно - оно воспринимается таким далеко не сразу, а только в тот момент, когда привыкаешь к новой конфигурации жизни, когда смиряешься с последствиями действий.

У меня никогда не было и нет никакой мечты. И благодаря этому я счастлив.

Мы привыкли думать, что наличие мечты чуть ли не обязательно, без неё как будто всё теряет смысл, ведь что же нас смотивирует на свершения, если не какой-то идеальный образ будущего? Это всё верно. Но есть и обратная сторона.

Если мы формируем мечту, то начинаем стремиться к её достижению. Стремиться к её достижению - значит делать всё, что от нас зависит. Но не всё в мире нам подконтрольно. Есть то, что изменить не в наших силах. Отсутствие мечты помогает мне не разочаровываться в потенциальной невозможности её достижения.

Я стараюсь жить по толстовской максиме "делай, что должно и пусть будет, что будет". Наличие мечты это попытка подчинить себе будущее. Я же отдаюсь его непредсказуемому течению. Я знаю своё долженствование, я делаю то, что считаю нужным, что реализует меня, что считаю своим призванием. А к чему это приведёт - одному Богу известно. Я не пытаюсь занять место Бога и изнутри будущего приблизить к своему настоящему нечто желаемое.

Я вовсе не буддист, но тут прослеживается параллель с четырьмя благородными истинами. Первая: в мире есть страдание. Вторая: причина страдания - желания. Третья: есть путь избавления от страданий. Четвёртая: чтобы избавиться от страданий, надо избавиться от желаний. Конечно, желаний у меня хоть отбавляй, но мечта - это некое предельное желание, выброшенное в будущее. И оно может как принести большое счастье в случае достижения, так и обречь на горестные муки в случае провала. Я же закрываю для себя и то, и другое. Будет успех - чудесно. Не будет - не беда. Главное продолжать делать своё дело.

Да и, кроме того, а что будет, когда мечта осуществится? Настанет кризис смыслов. Придётся формулировать новую мечту. И так всякий раз. Я, в свою очередь, не хочу заниматься этими крысиными бегами.

В эпоху, когда традиция, заложенная Аристотелем, сильно зашаталась, Гоббс повернул от Аристотеля к Фукидиду. Он тоже понимал Фукидида как историка в отличие от философа. Однако он понимал отношение между историком и философом иначе, чем Аристотель. Роль философа заключается в "открытом выражении принципов", тогда как история есть "просто повествование". В таком случае история также выражает принципы; если взять самый значительный пример, то, согласно Гоббсу, труд Фукидида учит превосходству монархии над любой другой формой правления, но в особенности над демократией. Хотя в любом случае в хорошей истории "повествование на самом деле незаметно наставляет читателя и делает это более результативно, чем, возможно, способен принцип".

Л. Штраус, "Город и человек".

Противники СВО любят называть современную Россию фашистским государством. Но они просто не понимают, о чём говорят. Эмпирически нетрудно показать нежизнеспособность их утверждения.

Одной из главных характеристик фашизма как политического течения является нацеленность на построение монокультурного и моноэтнического национального государства. Ультранационализм - это часть фашистской доктрины. Нация - продукт политический, но формируется она нередко вокруг монокультурной и моноэтничной общности. Можно сказать, что фашистское государство должно предполагать легальность и легитимность власти в руках группы, прежде всего настроенной ультранационалистически, а так же выступающий за монокультурность и моноэтничность.

А теперь смотрим на современную Россию. Здесь никакой реальной политической силы не имеет не то, что ультранационализм, куда там, а даже просто национализм. Не de jure, но de facto Россия - это империя. Логика империи выброшена за рамки националистской проблематики, просто потому, что она её гораздо древнее. Любая империя изначально предполагает "широкий проект". То же самое с монокультурностью и моноэтничностью - Россия подчёркнуто выступает за поликультурность и полиэтничность, потому что такова её социальная природа, таков состав её населения, таков, в конце концов, географический детерминизм. Эти два фактора - антинационализм, а так же поликультурность и полиэтничность - уже разводят доктрину фашизма с современной Россией.