Я политический редукционист, а не политический фундаменталист.

Это значит три вещи. Во-первых, я допускаю существование отдельных относительно независимых сфер знания. Во-вторых, я не приветствую феномен политизации, когда политика начинает выходить за рамки собственной сферы и навязывать свои нормы другим, подгоняя ценности под коньюнктурные лекалы. В-третьих, я не верю, что именно политические отношения первично пронизывают всю ткань бытия: я не верю, что нельзя пойти дальше политического.

А дальше политического идёт философия. В этом смысле я философский универсалист. Именно эта сфера обуславливает гарантию мировоззренческой легитимности политики - её зрелости, обстоятельности и полноценности. Именно к философии обращается политика за образцами мысли и действия - в ней она ищет опору и подтверждение. Конечно, политика, обладая монополией действия, способна и низвергать философию. Но именно философия, как ни крути, неизменно выступает первичной.

Новый опрос в студию!)

Итак, друзья, 40% ответили верно! Правильный вариант - Марсилий Падуанский (1275-1342 гг.).

Падуанский, этот "мыслитель-бунтарь", стал известен благодаря трактату "Защитник мира". Дело в том, что в период первой четверти XIV века папство активно претендовало на политическую власть в католических странах Европы. Радикально против этой тенденции и идёт Марсилий - дипломированный медик, правовед и философ.

Революционность его работы в том, что он предвосхитил возрожденческий образ мысли, сделав именно народ основой государства. Причём не вполне ясно, что именно является политическим идеалом Падуанского - не то "civitas" по типу коммуны, не то "regnum" по типу сеньории. Во всяком случае, он задолго до Локка формулирует мысль о верховенстве закона над королевской властью.

А трактат называется "Защитник мира" потому, что Марсилий видел в необходимости подчинения церкви государству как раз ключ к миру. От себя добавлю, что это проницательная идея, ведь "potestas" (мирская власть) и "auctoritas" (власть клира) способны аккумулировать вокруг себя два центра силы, что с лёгкостью приведёт к смуте и диархии. В этом смысле актуальна византийская идея симфонического цезарепапизма Евсевия Кесарийского. Но, видимо, бесплодна.

Либерал пытается подчинить случайность своей воле. Консерватор признаёт, что есть вещи, которые мы не выбираем - это нормально и необходимо.

Либерал - прежде всего индивидуалист. Для него нет ничего главнее его мнения. Логика либерала - "не нравится - смени". Ещё Эдмунд Бёрк писал - либералы его времени будто думают, что форму правления можно менять словно модное платье. Тенденция изменилась, настал новый тренд, значит старое - долой. Либерал - человек "без рода, без племени". Он - словно атом в пустоте.

Консерватор понимает, что его мнение - не пуп земли. Он знает, что мир не начинается с его рождением и не кончается с его смертью. Есть уклад. Есть порядок. Есть традиция. Логика консерватора - "не нравится - прими и научись с этим жить, ибо не тобой это создано и не тебе это разрушать". Консерватор знает, что в этом мире есть нечто большее, чем он сам. То, что нужно уважать и с чем нужно считаться.

Либерал скажет, что любой может стать любым. Для консерватора это абсурд. Консерватор скажет, что важно знать своё место.

Одно из самых филигранных определений свободы, на мой вкус, принадлежит Канту. Свобода - это способность открыть причинный ряд.

А начало науки свободного мышления по Шеллингу - освобождение от случайного и обретение всеобщего.

Философия есть искусство начинать сначала и начинать с начала.

Это два разных вопроса: как - сначала - в смысле прояснения оснований; с чего - с начала - в смысле отыскания первопринципов.

+1 долгожданная книга!

Страшно подумать, но Буркхардта я хотел прочесть ещё на 1 курсе бакалавриата, а сейчас 1 курс магистратуры 😅

Вообще философия истории - одно из моих любимых направлений. Всё началось с юношеско-романтического увлечения Шпенглером, потом подтянулся мэтр Тойнби, цивилизационисты в виде Данилевского, Хантингтона и ранних евразийцев Трубецкого и Савицкого.

Фигура же Буркхардта всегда маячила вроде как и желанная, но какая-то далёкая. Новое вдохновение к нему вселил Карл Лёвит, который в своём "Смысле истории" высказывается о швейцарском историке очень содержательно и, по сути, комплиментарно. И действительно - Буркхардт изначально прежде всего историк в классическом смысле слова, а уже потом философ истории, чего не скажешь ни о школьном учителе, математике и историософе Шпенглере, ни о социологе и культурологе Тойнби. "Культура Италии в эпоху Возрождения" первого до сих пор представляет неустаревающее академическое сочинение высокой научной пробы.

Перед эфиром главное - правильный настрой!

Впервые в жизни больше года беспрерывно хожу в зал.

Именно подтягивания стали для меня ключом к силовому прогрессу, которого и вам желаю!

Мой дорогой преподаватель философии Андрей Тесля учит исторической чуткости.

Он прививает идею воздержания от поспешных суждений, справедливо требует выдержанности мысли, а главное - демонстрирует внутреннюю перспективу событий. Нам, людям современности, очень просто раздавать оценки, по типу: восстание декабристов было обречено на провал; принятие Великой хартии вольностей было закономерно; реставрация Бурбонов была неизбежна. Очень просто, потому что мы находимся в каузальной ловушке - мы уже знаем исход, знаем завязку и развязку, конфигурация события уже скомпанована временем. Вуаля - однозначные выводы на блюдечке с голубой каёмочкой.

Развитие исторической чуткости избавляет от каузальной ловушки, ведь мы перестаём мыслить результатом, а начинаем мыслить процессом. Начинаем видеть событие в серединном разрезе, внутри которого нет ничего очевидного, ещё нет победителей и проигравших, и именно в этот момент драма истории разыгрывается на наших глазах.

Ещё Шпенглер писал об оптической иллюзии историка, от которой надлежит избавиться - равно как человеческому глазу солнце кажется яркой горошиной в небе, но через астрономическую линзу оно предстаёт колоссальным космическим телом, так и с историей - о Греко-Персидских войнах мы могли бы удовлетвориться быстрым перечислением фактов, а об СВО уже пишутся целые книги, но, будучи современниками Геродота, это событие воспринималось бы как то, главнее чего и масштабнее чего не может быть ничто: историческое время бы удлиннилось, историческое пространство - расширилось.

Друзья, читал как-то лекцию в Калининградской областной научной библиотеке - вы знаете, как провести вечер!)

Макиавелли является родоначальником политического реализма - того способа мыслить природу власти, средства управления государством и методы международных отношений, который сейчас известен как realpolitik.

Это значит, что Макиавелли принципиально отрицает возможность построения идеального государства. В "Государе" он в принципе не задаётся целью создать образ идеального общественного устройства. Он даёт практические рекомендации о способах контроля власти - сейчас бы это назвали политическими технологиями. Таким образом, Макиавелли идёт вразрез с политической традицией, заложенной ещё Платоном и Аристотелем. Оба древних грека делали акцент на классификации лучших и худших форм правления, обосновывая предпочтение одних над другими. Их теоретические модели потому и идеальные, что имеют не конкретно-исторический, а универсальный и вневременной характер. Платон и Аристотель пробрасывают должное на сущее.

Макиавелли идёт вспять этой логике - он отталкивается от сущего: от текущего положения дел, от сложившегося баланса сил, от действующей конфигурации интересов. Это и называется политическим реализмом. По мысли флорентийца, важна конкретная политическая ситуация - и действовать нужно исходя из требований момента, а не некоей эйдетической видимости. За это его также можно назвать децизионистом - тем, кто признаёт за решением прерогативу легитимности. Конечно, Макиавелли говорит о преимуществах и недостатках тех или иных форм правления, но это не конституирует его политическую мысль, а лишь проясняет и дополняет - его модель конкретно-исторична, поскольку не ставит целью обосновать наилучшую форму правления вообще, а руководствуется приоритетом создания гражданских добродетелей здесь и сейчас.

Власть над правом и является сущностью суверенитета. Суверен - собственник верховной власти. Эти мысли Гоббс, по всей видимости, позаимствовал у Жана Бодена.

Жизнь научила тому, что при любых обстоятельствах надо готовиться к худшему варианту развития событий. Ведь если он не наступит, ты будешь счастлив, а если наступит - готов.

Побывал на "Белой Дюне")

Н. Я. Данилевский в знаменитой работе "Россия и Европа" фактически говорит о незавоевательной экспансии.

Поймём филигранность этого понятия. Для начала Н. Я. вводит определение через метафору: завоевание есть политическое убийство. Но убить можно только то, что живо. А живо то, что обладает историческим существованием. Вот здесь и без того "тонкий лёд" аподиктичности даёт трещину. Данилевский не вполне однозначно говорит, на основании каких критериев определяется то, в какой момент народ утверждает своё бытие в истории, то есть в какой момент его поглощение и включение в иное политическое целое считается завоеванием.

Итак, завоевать, значит лишить государственности - политически подчинить. Значит прежде должна существовать государственность - пожалуй, это единственный чёткий критерий. А вот теперь самое интересное: Россия, продвигаясь на Восток, не совершала политических убийств в вышеизложенном смысле, но лишь перерабатывала и включала в себя этнографический материал - некий культурно-племенной субстрат, который не утвердил своё бытие в истории. Таким образом, по мысли Н. Я., экспансия России на континенте не имела завоевательный характер.

И последний важный штрих. Этот вывод не означает, что экспансия не предполагает использования военных средств и инструментов подавления. Иначе говоря, экспансия, конечно, ведёт к издержкам в виде военных столкновений, но, по определению, завоеванием являться всё-же не будет. То есть "экспансия" не равно "ненасильственность" - это понятно. Но и насилие, в свою очередь, способно не иметь завоевательный характер.