Хайдеггер в ранней работе "К определению философии" (1919 г.) формулирует очень близкое для меня положение: результат всякой великой философии это некое целостное мировоззрение. Мировоззрение (Weltanschauung) выступает как имманетная задача философии, её предельная цель (τέλος). Проще говоря, философия задаёт систему координат, которая определяет наш способ воспринимать и описывать реальность. Однако, замечает Хайдеггер, философия и мировоззрение это не одно и то же. Ведь -

- "она - если мы припомним уже рассмотренные нами возможные её понимания - не могла бы больше всерьёз рассматриваться как наука: ведь даже научная философия как критическая наука о ценностях, строящаяся на основных актах сознания и их нормах, в своей системе имеет последнюю необходимую тенденцию к мировоззрению".

Вместе с этим, нельзя сказать, что всякое мировоззрение необходимо сформировано какой-то философией. Ведь некое мировоззрение есть и у крестьянина из Шварцвальда, и у фабричного рабочего из Кёльна, и у банковского клерка из Берлина, каждый из которых ни разу в жизни ни в какой форме не имел дело с философией.

Если бы президентом стал Жириновский, Украины как государства уже бы не существовало.

Настрой на хороший выпуск 😜

Юридизация истории на примере конфликта пап с анти-папами.

В XIV веке происходит любопытный феномен борьбы за auctoritas - за церковную власть. Его мы знаем под названием "Авиньонского пленения пап". Напомню.

Из-за нестабильности в Риме, вызванной борьбой между аристократическими родами и непокорностью кардиналов, новоизбранный понтифик Климент V ищет защиты у французского короля Филиппа IV, который, впрочем, был не чужд стремления взять папство под контроль, и в 1309 году обосновывает временную резиденцию в Авиньоне - географически и административно удачном месте. Однако временность выбора сильно затягивается - его преемнеки не спешат возвращаться в "вечный город". Несколько десятилетий символический центр христианского мира в Европе (не считая Иерусалим, что в Палестине) оставался смещённым.

Лишь в 1367 году Урбан V вновь перебирается в Рим, но всего через 3 года опять возвращается в Авиньон. И только его преемник, Григорий XI, ещё через 8 лет окончательно переносит престол в Рим. Но для трагикомедии истории всё было бы слишком просто. Он неожиданно рано умирает. Созванный конклав избирает Урбана VI, итальянца по происхождению, что нивелировало претензии в подконтрольности французской короне. Но её кардиналы оспорили решение, ведь новый глава церкви не был членом сената Папы Римского. Под внешним давлением конклав аннулирует решение и избирает нового понтифика - уроженца Женевы Климента VII. Но Урбан VI не признал такое решение. Началось церковное двоевластие, которое называют противоборством пап и анти-пап.

Однако в 1395 году Франция, наблюдая несгибаемость Рима, которому были, так сказать, духовно подведомственны Италия, Англия, император Священной Римской империи германской нации, а также отдельные королевства Восточной и Северной Европы, предлагает провести цессию - процедуру одновременной отставки обоих пап сразу. И Авиньон в лице Бенедикта XIII, и Рим в лице Григория XII, отклоняют французское предложение.

Тем не менее, минуя их волю, новый созванный собор отставляет обоих пап и избирает нового - Александра V. Но папская чехарда вовсе не прекратилась. Всего лишь через год его сменил Иоанн XXIII. И теперь понтификов становится трое: неофициальный в Авиньоне, неофициальный в Риме и официальный в Риме. Дальше совсем сюр: буквально только что избранного Иоанна XXIII низлагает Констанцский собор 1415 года. Два других, по иным причинам, так же отстраняются от дел. И лишь в 1417 году появляется единый папа - Мартин V.

Причём тут юридизация истории? Притом, что этот процесс наглядно показывает: прерогатива легитимности вовсе не обязательно сосредоточена в легитимирующем органе. Это главный вывод, который я делаю.

И снова к вопросу о противоположности империи и национального государства...

Приходилось слышать довод, что, мол, противоречие между ними надуманное, что нация лежит в основе империи, она её конституирует, ведь существовала же, к примеру, Священная Римская империя германской нации, и ещё со времён Оттона I, с 962 года, на минуточку! Но эта логика, как и этот пример - всего лишь видимость. Важно не то, когда начали использовать слово "нация", а то, когда оно стало термином в современном значении.

О набросках складывания национального чувства можно говорить уже применительно к позднему Средневековью. Но с ним тогда ассоциировалась и народность, и страна, и королевство, и, собственно, империя. Для Франции более чёткая, но всё ещё очень предварительная окантовка термина начинается с написанием "Великих хроники Франции" в 1274 году аббатством Сен-Дени. Ещё один, более серьёзный импульс, придаёт Столетняя война (1337-1453 г.). Она привела к отказу от французского языка в Англии. Там, в свою очередь, ещё в 1136 году большой успех возымел труд "История королей Британии" Гальфрида Монмутского - пожалуй, первый, но более уверенный шаг к созданию чувства некоей национальной общности. Ещё один кирпичик в будущее здание Европы наций - Гуситские войны (1419-1434 г.), которые привели к чёткому разграничению чехов и немцев.

И уже далее - после влияния Столетней войны, новым, прочным задатком возникновения наций, выступает создание Вестфальской системы, завершающей Тридцатилетнюю войну (1648 г.). Возникают принципы суверенитета, национальных интересов и невмешательства в дела других государств. Всё это, полагаю, позволило создать внутри политических образований относительно герметичную, в некотором роде самозамкнутую политико-культурную среду - прямая дорога к появлению наций. Но само это появление связано, конечно, с Великой Французской революцией 1789 года. Именно Аббат Сийес, известный своей брошюрой «Что такое третье сословие», утвердил: нация состоит из третьего сословия (всех граждан), а не только из элиты, и что именно оно должно обладать политической властью. Три других фигуры, которые оставили заметный отпечаток на современном понятии нации в интеллектуальной истории - это, конечно, Фихте с его "Речами к немецкой нации", а также Иоганн Гердер и Иеремия Бентам. И вот, только с этого времени можно действительно говорить о нациях и национализме.

И да, не тщеславия ради, но, пожалуйста, если вам интересны такие посты - всегда ставьте реакции)
Для меня это главный способ обратной связи. А то полотно накатал, но надо это кому-то или нет - как ещё понять 😅

Уважаемый мной Гессе в этом контексте предлагает прекрасную иллюстрацию. Пример того, по какому пути может пойти студент философского. И это всецело в его воле и его ответственности.

В "Игре в бисер" создаётся инвариант: противостояние профанного в виде окружающего мира/общества/государства и сакрального в виде закрытого метафизического Ордена Касталия. Назовём это противостоянием в современности прикладных профессий и академической философской деятельности. Продолжим метафору. В Касталию поступают Йозеф Кнехт - будущий магистр Ордена и Мастер игры, и Плинио Дезиньори - будущий успешный юрист и оратор. Но изначально каждый из них воспитывался в этой элитарной духовной закваске. Просто Плинио решил не замыкаться на "Башне из слоновой кости" Ордена, а вышел в мир, занялся практической профессией, не открещиваясь при этом от орденского опыта. Вот в чём дело! Я тоже пошёл по этому самому пути. Я изначально понимал, что без философии я не проживу, что это моё призвание, моя судьба. Но я был достаточно прозорлив и проницателен, чтобы не помещать себя в эту герметичную среду академизма слишком глубоко.

Коль упомянули Гессе -

- вспомнился пост почти трёхлетней давности, который я в телегу не публиковал. Моё мнение за это время не изменилось:

"Степной волк" Германа Гессе по-прежнему остаётся для меня загадкой. Думал, что перечитывание утвердит определённое мнение о книге, но напротив - оно создало ещё больше вопросов. Ведь этот текст лежит по ту сторону добра и зла, тем более - по ту сторону мнений. Наверное, таким и должно быть настоящее искусство: вечно потаённым, что-то недоговаривающим, сохраняющим таинственность, заставляющим с тщетным желанием найти недостающие кусочки пазла. Наверняка сказать о чём же "Степной волк" решительно нельзя. Будто бы каждое слово не характеризует, а лишь обедняет его содержание. Но я попробую.

Это исповедь ницшеанского лишнего человека. Это прорыв в глубины экзистенции. Это трактат гуманиста и мизантропа. Это приговор восстанию масс. Это жестокая самокритика высокомерного интеллектуала, запертого в башне из слоновой кости своих мыслей. Это прощание с прогрессивистскими иллюзиями современности. Это демонстрация вечности в настоящем на манер Блаженного Августина. Это деконструкция концепции личности. Это поиск сущности своего "Я". Это постановка этического вопроса о соотношении долга и вины. Это мистерия, где в сонме Бессмертных как Гёте с Новалисом, так и Моцарт с Вагнером. Это тоска по мудрости Востока. Это научение маленьким радостям жизни. Это наука любить и смеяться.

И это, конечно, далеко не всё. Я не так наивен, чтобы полагаться на достаточность перечня. Но мне "Степной волк" открылся таким. В очередной раз убеждаюсь, что сама постановка вопроса "о чём хотел сказать автор?" крайне недальновидна - это, в сущности, совсем не важно. Важно то, какой из граней произведение открылось отдельному читателю. Это, в свою очередь, полностью обусловлено его предшествующим литературным опытом. Тем настоящее искусство и прекрасно, что каждый в нём видит что-то своё - то, что сердцу откликается, то, что вообще способен увидеть.

Всё так и есть.

Убийство Чарли Кирка, помимо естественной человеческой скорби и оторопи, не может не вызывать чувства болезненного диссонанса. Десятилетиями медиа и академические «надзиратели» внушали обществу простую связку: маскулинность = насилие, «правые» = угроза (религиозные консерваторы, защитники Второй поправки, аудитория UFC и прочие носители «токсической мужественности»). Но факты — вещь упрямая. Сегодня именно леволиберальные — униженные и оскорблённые, апеллирующие к социальной справедливости — лишившись гегемонии, оказываются готовыми к самым жёстким формам дискриминации и нетерпимости, в пределе — к политическому террору. Удивительно, но люди, оппозиционно настроенные к пережиткам былого, демонстрируют к этому «былому» поразительную терпимость, когда проливается кровь консерватора, будто человекоубийство — это не то, что они хотели бы оставить в прошлом.

Один из последних твитов Кирка был посвящён тому, что политическое насилие многими стало рассматриваться не как нечто отвратительное, а как окно возможностей. Он указывал, что среди группы «левее центра» доля тех, кто считает «хотя бы отчасти оправданным» потенциальное убийство Трампа или Маска, достигает примерно половины. Может показаться преувеличением, но реальность, увы, предельно конкретна. Не думаю, что мне нужно напоминать о покушениях, которые омрачили выборы президента США в прошлом году. Даже в безумном калейдоскопе мировых событий это нескоро будет забыто. Культура отмены, какой удивительный путь ты прошла!

Когда гегемония рухнула и стало ясно, что нетерпимость, прикрывающаяся «интерсекциональной уязвлённостью», больше не гарантирует политического иммунитета; когда после поражения команды Байден-Харрис структура информационного пространства стала очищаться от перверсивного взгляда на вещи (и в академии, и в медиа), тогда психопатическая беспомощность, не привыкшая жить без покровительства современного Левиафана, выплеснулась в отчаянные попытки закрыть рот тем, кто смеет не соглашаться с повесткой гендерно-нейтрального интернационала.

Перверты попросту не готовы к дискуссиям — именно поэтому свобода слова всегда была для них красной тряпкой. По заветам левых воспитателей начала XX века руки привычно тянутся к винтовкам. Сегодня к этому добавился самодовольный шантаж: упиваться убийством и насмехаться над защитниками Второй поправки — «мол, за что боролись — на то и напоролись». Кресельная радость от чужой смерти, расползающаяся по соцсетям, — самое отвратительное, сиюминутное торжество зла. Особенно сильно радуются те, кто до смерти пугается даже пощёчины. Увы, эта реакция лишь усиливает тревогу по поводу будущего.

Атмосфера ненависти, породившая этих карателей, и без государственных дотаций ещё долго будет служить топливом для расправ с нормальностью, всё же возвращающейся в американское общество.

Насилие вытекает не из абстрактной «токсичной мужественности», а из легитимации исключения — культуры отмены, привычки объявлять часть сограждан вне моральной и правовой защиты, «вне дискуссии». Разрешение на дегуманизацию почти всегда формулируется на языке «высшей справедливости»: борьбы с «фашизмом», «злоупотреблениями» и т.п.

И когда рушится колосс глобалистского обкома, привыкшего говорить от имени нравственности, отчаяние подталкивает к террору, а «белое пальто» оказывается окровавленным. И не потому, что кто-то «врождённо жесток» (оставим расистам их антропологию), просто привычка к монополии на мораль заставляет воспринимать поражение как «несправедливость, требующую возмездия».

Вот опять я чувствую себя каким-то апологетом язычества, ну что ж такое)

Лёша написал интересный текст. Но я не вижу связи между "продажей души" и наречением этого курьёза проявлением язычества. В моих глазах это лишь проявление безразличия к ранее сакральному - обычное свойство постмодерна. Проблема начинается тогда, когда язычеством называют просто нечто антихристианское, нечто "варварское". Когда есть моральная пресуппозиция "языческое = плохое/недостойное/антикультурное". Я от этого устал.

Я занимаю философскую позицию, которая предполагает взятие дистанции. То есть говорить, что весь многообразный комплекс теофанических практик, бывших до христианства или идущих вразрез с христианством - языческий - значит занимать позицию только христианства. И понятно, что религия - это не про "занятие позиции", которым можно жонглировать. Я лишь намеренно выстраиваю философскую рамку.

Предлагаю следующую модель. Вслед за Тайлором, Морганом и Дюркгеймом, собственно корнем язычества можно было бы считать магические проявления ранней религиозной жизни энеолита - анимизм, тотемизм, фетишизм, полизоизм. Именно на их основе построено то, что мы называем собственно язычеством - верования кельтов, скандинавов или ранних славян.

Но объединять настолько своеобразные и разнородные явления, как, условно, греко-римский политеизм, митраизм, зороастризм, анатолийский симбиоз, хеттский синкретизм под общий знаменатель язычества, а главное - огульно считать всё это антикультурным - методологически несостоятельно и эвристически контрпродуктивно. Я устал, что "язычество" используется просто как стигма.