Правильный вечер пятницы.

Музицируем потихоньку.

Хайдеггер в ранней работе "К определению философии" (1919 г.) формулирует очень близкое для меня положение: результат всякой великой философии это некое целостное мировоззрение. Мировоззрение (Weltanschauung) выступает как имманетная задача философии, её предельная цель (τέλος). Проще говоря, философия задаёт систему координат, которая определяет наш способ воспринимать и описывать реальность. Однако, замечает Хайдеггер, философия и мировоззрение это не одно и то же. Ведь -

- "она - если мы припомним уже рассмотренные нами возможные её понимания - не могла бы больше всерьёз рассматриваться как наука: ведь даже научная философия как критическая наука о ценностях, строящаяся на основных актах сознания и их нормах, в своей системе имеет последнюю необходимую тенденцию к мировоззрению".

Вместе с этим, нельзя сказать, что всякое мировоззрение необходимо сформировано какой-то философией. Ведь некое мировоззрение есть и у крестьянина из Шварцвальда, и у фабричного рабочего из Кёльна, и у банковского клерка из Берлина, каждый из которых ни разу в жизни ни в какой форме не имел дело с философией.

Если бы президентом стал Жириновский, Украины как государства уже бы не существовало.

Настрой на хороший выпуск 😜

Юридизация истории на примере конфликта пап с анти-папами.

В XIV веке происходит любопытный феномен борьбы за auctoritas - за церковную власть. Его мы знаем под названием "Авиньонского пленения пап". Напомню.

Из-за нестабильности в Риме, вызванной борьбой между аристократическими родами и непокорностью кардиналов, новоизбранный понтифик Климент V ищет защиты у французского короля Филиппа IV, который, впрочем, был не чужд стремления взять папство под контроль, и в 1309 году обосновывает временную резиденцию в Авиньоне - географически и административно удачном месте. Однако временность выбора сильно затягивается - его преемнеки не спешат возвращаться в "вечный город". Несколько десятилетий символический центр христианского мира в Европе (не считая Иерусалим, что в Палестине) оставался смещённым.

Лишь в 1367 году Урбан V вновь перебирается в Рим, но всего через 3 года опять возвращается в Авиньон. И только его преемник, Григорий XI, ещё через 8 лет окончательно переносит престол в Рим. Но для трагикомедии истории всё было бы слишком просто. Он неожиданно рано умирает. Созванный конклав избирает Урбана VI, итальянца по происхождению, что нивелировало претензии в подконтрольности французской короне. Но её кардиналы оспорили решение, ведь новый глава церкви не был членом сената Папы Римского. Под внешним давлением конклав аннулирует решение и избирает нового понтифика - уроженца Женевы Климента VII. Но Урбан VI не признал такое решение. Началось церковное двоевластие, которое называют противоборством пап и анти-пап.

Однако в 1395 году Франция, наблюдая несгибаемость Рима, которому были, так сказать, духовно подведомственны Италия, Англия, император Священной Римской империи германской нации, а также отдельные королевства Восточной и Северной Европы, предлагает провести цессию - процедуру одновременной отставки обоих пап сразу. И Авиньон в лице Бенедикта XIII, и Рим в лице Григория XII, отклоняют французское предложение.

Тем не менее, минуя их волю, новый созванный собор отставляет обоих пап и избирает нового - Александра V. Но папская чехарда вовсе не прекратилась. Всего лишь через год его сменил Иоанн XXIII. И теперь понтификов становится трое: неофициальный в Авиньоне, неофициальный в Риме и официальный в Риме. Дальше совсем сюр: буквально только что избранного Иоанна XXIII низлагает Констанцский собор 1415 года. Два других, по иным причинам, так же отстраняются от дел. И лишь в 1417 году появляется единый папа - Мартин V.

Причём тут юридизация истории? Притом, что этот процесс наглядно показывает: прерогатива легитимности вовсе не обязательно сосредоточена в легитимирующем органе. Это главный вывод, который я делаю.

И снова к вопросу о противоположности империи и национального государства...

Приходилось слышать довод, что, мол, противоречие между ними надуманное, что нация лежит в основе империи, она её конституирует, ведь существовала же, к примеру, Священная Римская империя германской нации, и ещё со времён Оттона I, с 962 года, на минуточку! Но эта логика, как и этот пример - всего лишь видимость. Важно не то, когда начали использовать слово "нация", а то, когда оно стало термином в современном значении.

О набросках складывания национального чувства можно говорить уже применительно к позднему Средневековью. Но с ним тогда ассоциировалась и народность, и страна, и королевство, и, собственно, империя. Для Франции более чёткая, но всё ещё очень предварительная окантовка термина начинается с написанием "Великих хроники Франции" в 1274 году аббатством Сен-Дени. Ещё один, более серьёзный импульс, придаёт Столетняя война (1337-1453 г.). Она привела к отказу от французского языка в Англии. Там, в свою очередь, ещё в 1136 году большой успех возымел труд "История королей Британии" Гальфрида Монмутского - пожалуй, первый, но более уверенный шаг к созданию чувства некоей национальной общности. Ещё один кирпичик в будущее здание Европы наций - Гуситские войны (1419-1434 г.), которые привели к чёткому разграничению чехов и немцев.

И уже далее - после влияния Столетней войны, новым, прочным задатком возникновения наций, выступает создание Вестфальской системы, завершающей Тридцатилетнюю войну (1648 г.). Возникают принципы суверенитета, национальных интересов и невмешательства в дела других государств. Всё это, полагаю, позволило создать внутри политических образований относительно герметичную, в некотором роде самозамкнутую политико-культурную среду - прямая дорога к появлению наций. Но само это появление связано, конечно, с Великой Французской революцией 1789 года. Именно Аббат Сийес, известный своей брошюрой «Что такое третье сословие», утвердил: нация состоит из третьего сословия (всех граждан), а не только из элиты, и что именно оно должно обладать политической властью. Три других фигуры, которые оставили заметный отпечаток на современном понятии нации в интеллектуальной истории - это, конечно, Фихте с его "Речами к немецкой нации", а также Иоганн Гердер и Иеремия Бентам. И вот, только с этого времени можно действительно говорить о нациях и национализме.

И да, не тщеславия ради, но, пожалуйста, если вам интересны такие посты - всегда ставьте реакции)
Для меня это главный способ обратной связи. А то полотно накатал, но надо это кому-то или нет - как ещё понять 😅

Уважаемый мной Гессе в этом контексте предлагает прекрасную иллюстрацию. Пример того, по какому пути может пойти студент философского. И это всецело в его воле и его ответственности.

В "Игре в бисер" создаётся инвариант: противостояние профанного в виде окружающего мира/общества/государства и сакрального в виде закрытого метафизического Ордена Касталия. Назовём это противостоянием в современности прикладных профессий и академической философской деятельности. Продолжим метафору. В Касталию поступают Йозеф Кнехт - будущий магистр Ордена и Мастер игры, и Плинио Дезиньори - будущий успешный юрист и оратор. Но изначально каждый из них воспитывался в этой элитарной духовной закваске. Просто Плинио решил не замыкаться на "Башне из слоновой кости" Ордена, а вышел в мир, занялся практической профессией, не открещиваясь при этом от орденского опыта. Вот в чём дело! Я тоже пошёл по этому самому пути. Я изначально понимал, что без философии я не проживу, что это моё призвание, моя судьба. Но я был достаточно прозорлив и проницателен, чтобы не помещать себя в эту герметичную среду академизма слишком глубоко.

Коль упомянули Гессе -

- вспомнился пост почти трёхлетней давности, который я в телегу не публиковал. Моё мнение за это время не изменилось:

"Степной волк" Германа Гессе по-прежнему остаётся для меня загадкой. Думал, что перечитывание утвердит определённое мнение о книге, но напротив - оно создало ещё больше вопросов. Ведь этот текст лежит по ту сторону добра и зла, тем более - по ту сторону мнений. Наверное, таким и должно быть настоящее искусство: вечно потаённым, что-то недоговаривающим, сохраняющим таинственность, заставляющим с тщетным желанием найти недостающие кусочки пазла. Наверняка сказать о чём же "Степной волк" решительно нельзя. Будто бы каждое слово не характеризует, а лишь обедняет его содержание. Но я попробую.

Это исповедь ницшеанского лишнего человека. Это прорыв в глубины экзистенции. Это трактат гуманиста и мизантропа. Это приговор восстанию масс. Это жестокая самокритика высокомерного интеллектуала, запертого в башне из слоновой кости своих мыслей. Это прощание с прогрессивистскими иллюзиями современности. Это демонстрация вечности в настоящем на манер Блаженного Августина. Это деконструкция концепции личности. Это поиск сущности своего "Я". Это постановка этического вопроса о соотношении долга и вины. Это мистерия, где в сонме Бессмертных как Гёте с Новалисом, так и Моцарт с Вагнером. Это тоска по мудрости Востока. Это научение маленьким радостям жизни. Это наука любить и смеяться.

И это, конечно, далеко не всё. Я не так наивен, чтобы полагаться на достаточность перечня. Но мне "Степной волк" открылся таким. В очередной раз убеждаюсь, что сама постановка вопроса "о чём хотел сказать автор?" крайне недальновидна - это, в сущности, совсем не важно. Важно то, какой из граней произведение открылось отдельному читателю. Это, в свою очередь, полностью обусловлено его предшествующим литературным опытом. Тем настоящее искусство и прекрасно, что каждый в нём видит что-то своё - то, что сердцу откликается, то, что вообще способен увидеть.

Всё так и есть.