Так в чём же уникальность "Божественной комедии" Данте Алигьери?

В принципиально новом образе Ада. Об этом говорит немецкий католический теолог Романо Гвардини. Во-первых, продолжает он, мы привыкли воспринимать подземный мир как пространство концентрации пекла. И чем ниже спускаться по кругам Ада, тем невыносимее должен быть натиск жары. Что же у Данте? Люцифер, которого принято изображать раскалённым, вмёрз в ледяное озеро Коцит! Вмёрз! Представляете, какой эффект это произвело на читателей - образованных католиков XIV века? Эффект противопоставления вековой традиции.

Почему так? По версии Гвардини, Данте примешивает этнографический аспект в изображение Ада. Он, как итальянец, мыслит себя южанином. Что является источником бед и горестей для южанина? Из-за чего пострадает сельское хозяйство, к которому привязан и быт, и торговля? Из-за заморозков. Таким образом холод, как символическое выражение зла, окутывает Люцифера.

Это далеко не всё. Во-вторых, Данте совершенно по-новому презентует обитателей Ада. До него их было принято изображать, ещё подражая Гомеру, неразумными скитальцами и пустыми образами ранее живших людей. Что же у Данте? Обитатели царства мёртвых в буйстве страстей и остроте мысли дадут форму многим "живым"! Почему так? Здесь тот же самый этнографический аспект. Принято считать, что южане по характеру более чувственные и пылкие, тогда как северяне более спокойные и созерцательные. Вот Данте и кивает в сторону экзальтированного южного темперамента.

И последнее в обрисовке Гвардини. Он высвечивает важный метафизический принцип космологии и топологии, который я бы назвал "имманентный диалектизм". Его смысл иллюстрируется фразой Гераклита "путь вниз и путь вверх - это один и тот же путь". То есть это представление о том, что не выходя за границы мира в рвении духовного преображения человека, достигая самой низшей точки, откуда, казалось бы, нет выхода, пространство переворачивается и открывается дорога в высшую точку - дорога к спасению души. Вот он - глубокий сотериологический смысл того, что произошло с Данте и Вергилием. Лишь достигнув Люцифера мир перевернулся и они начали путь восхождения, через чистилище, к Беатриче и высшим сферам Рая.

Ибо, только упав, человек может подняться.

Мне нередко доводилось общаться с людьми, которые по той или иной причине обожглись внешней стороной православия (в основном - нюансы религиозного воспитания) и теперь переживают фазу отрицания. Такие люди исполнены скепсиса и гневно восклицают по поводу всего, что попадает в их поле зрения: "что это еще у вас за святая вода? да как это можно - поклоняться мощам? вы что, серьезно - почитать иконы?". Да и среди православных людей, кто зашел чуть дальше базового катехизиса, нередко встречается скептически-брезгливое отношение к "магизму", свойственному нашей традиции. И этот скепсис понятен, во всяком случае, здесь есть о чем поговорить. Но скепсис, не прошедший горнило рефлексии, сам легко становится наивной верой. Остановиться в этой точке - значит застрять в инфантилизме. Надо пойти дальше и задать вопрос уже серьезно: а что, в сущности, все это значит в XXI веке? И как быть с тем фактом, что люди, множество людей, несмотря ни на что продолжают практиковать такие вроде бы архаические вещи? И вот тогда может родиться уже другой вопрос: а кто, собственно, сказал, что архаика не важна? Кто сказал, что ритуал не важен? Ведь если взглянуть, так сказать, изнутри опыта на то, что со стороны кажется странным архаическим жестом - может статься, что здесь происходит нечто гораздо большее, чем слепой магизм. Наоборот, можно увидеть в этом глубоко личный акт доверия Бытию. Здесь живые люди выражают себя, вкладывают себя, свои реальные чувства. Соединяются с чем-то большим, чем они сами. В почитании икон - признают, что в них самих есть Образ, нечто несводимое к страху смерти и суете повседневности, и запечатлевают это признание в реальном опыте. В почитании мощей - выражают веру в то, что их собственная телесность есть не досадный биологический придаток к "подлинному Я", а включена в судьбу человека целиком, и отказываются считать бренное тело "мусором истории". Святая вода - как жест признания того, что материя вообще может быть носителем благодати, а не только объектом эксплуатации и потребления. Объявить все это архаикой и магизмом - значит просто обесценить, пройти мимо глубинной работы, которую этот "архаический жест" совершает с самим человеком: вписывает его личные боли и страхи, его надежду и благодарность в горизонт вечности. Да, детская вера склонна воспринимать это слепо, но долг взрослого человека - перевести этот опыт на язык зрелого самосознания. Зрелая позиция начинается там, где человек признает: за "архаикой" стоит опыт, переживший уже не одно поколение скептиков, и отмахнуться от него - значит ничего не понять ни о традиции, ни о себе. А если этот опыт не отрефлексировать - он никуда не исчезнет. Просто на место одних ритуалов заступят другие, только и всего. Культ эффективности, например, или всяческие марафоны "проработки" - современность в этом отношении весьма изобретательна. Вопрос не в том, нужны ли человеку ритуалы, а в том, как и что они с ним делают. И вот здесь вполне может оказаться, что "архаика" знает о человеке гораздо больше, чем нынешние суррогаты в глянцевой упаковке.

Ох и долго же шла в Калининград! Что-ж, приступим.

Человек мыслит полаганием границы.

Это - один из первых и, как мне кажется, самых важных тезисов "Геополитики" Карла Хаусхофера. В его работе можно увидеть наследование теоретическому подходу немецкой философии жизни, а сам метод назвать "витализмом границы".

Раскрою мысль. Ведь и правда - мир не холистичен, а меристичен: не слит, не един; в нём всё различаемо, неоднородно, разрозненно. Есть субъект и объект, начало и конец, своё и чужое, верх и низ, жизнь и смерть. Человек постоянно занимается ограничиванием - его воля лежит к дележу. Это фундаментальный способ мыслить, а потому и способ жить.

"Витализм границы" предполагает динамичность, но не хаотичность. Жизнь во всех её проявлениях слишком богата и самодостаточна, чтобы быть произвольно втиснутой в рамки писанного закона. Закон холоден. Он учитывает статичные обстоятельства, полагая, что без него жизнь схлопнется, утратит всяческие основания. Закон по-матерински опекает непослушное озорство жизни, на самом деле осуществляя над ней жёсткий диктат. Но витальные силы не поддаются измерению, калькуляции, анализу. Они презентуют сферу духа, а потому берут верх над подчинением правилу.

Кто же зафиксирует претензию жизни на выход из подчинения закону? У кого есть чрезвычайные полномочия действовать? Тот и будет полагать границу - то есть заниматься тем, чем занимаются все и всегда. Лишь на разных уровнях.

Так можно реконструировать логику Хаусхофера.

Кайфовый разговор.

В новом выпуске «Подкаста о философии» с Максимом Неаполитанским учимся различать землю и территорию, боремся с хтоническими чудовищами, разоблачаем теорию плоской земли и масштабный заговор чайных грибов. Словом, территоризируем и детерриторизируем, колонизируем и деколонизируем бесплатно и без смс. Заходи, земляк!

Хоть "герой нашего времени" и Печорин, Базаров - герой ничуть не меньшего, если не большего масштаба. Как раз Базаров видится мне куда более актуальным собирательным образом современного человека. И вот почему.

Вообще, что у Тургенева любопытно: в романе "Отцы и дети", чьё название заставляет предвидеть центральный идейный конфликт именно между родителем и ребёнком, его то и не происходит. Разногласия возникают между Павлом Кирсановым - братом отца юноши Аркадия, и Евгением Базаровым - его другом. Хотя дружбы между ними на самом деле, конечно, нет. Таким образом, отцовство и детство понимаются именно в духовном смысле. Кирсанов и Базаров демонстрируют отнюдь не просто поколенческий разрыв - это разрыв мировоззренческий, который первым вовсе не обусловлен.

Кирсанов против Базарова - это идеализм против материализма. Это романтизм против сенсуализма. Это вера против неверия. Это традиция против сциентизма. Это уважение к предкам против плевка в их сторону. Это искусство против декаданса.

Вот очень показательные строки:

"...прежде молодым людям приходилось учиться; не хотелось им прослыть за невежд, так они поневоле трудились. А теперь им стоит сказать: всё на свете вздор! - и дело в шляпе. Молодые люди обрадовались. И в самом деле, прежде они просто были болваны, а теперь они вдруг стали нигилисты"

Для меня в этих словах содержится главный ключ к пониманию всего романа и самого архетипа Базарова.

Да, Базаров - это именно архетип. В литературоведческом смысле. Как и Печорин. Вот только во втором есть что-то от Фауста и Дон Жуана. В первом же - ни от них, ни от Дон Кихота, ни от Гамлета. Базаров лишён внутреннего мира. Для него не существует экзистенциальных вопросов. Для него каждый человек неотличим друг от друга, ведь у всех один и тот же скелет, один и тот же желудок. Тургенев довёл материалистический ход мысли до абсурда.

И всё же Печорин - не нигилист. Ничуть. Авантюрист - да. Игрок - да. Но у него есть своя этика, которая яснее всего проявляется в противостоянии Грушницкому. Базаров же знает этикет, но не знает этики. Для него она - бесполезная чушь, которую ничем не измеришь. Базаров в конечном итоге лицемерен, ведь для него существенны лишь одобренные им же самим авторитеты - физики, химики и естествоиспытатели, тогда как все другие самовольно отметаются. И он полон предрассудков. В том смысле, что имеет негативное мнение о некоторых феноменах ещё даже до знакомства с ними. Ничего не напоминает? Когда, например, студент философского клеймит какого-нибудь Гегеля как чепуху, совершенно его не понимая и не прочитав из него ни страницы? И одно дело, когда Гегеля называет идиотом Шопенгауэр, а совершенно другое - какой-то ванька-встанька.

Мы критикуем зачастую просто потому, что не хотим понять. А когда поймём, то уже не захотим критиковать.

Что-ж, вот я и понял, чем буду заниматься в новогодние праздники)
Обрастать дополнительным историческим контекстом для своего диссера.

Глядя на такое, я абсолютно понимаю тезис Савватеева о необходимости вернуть учителям дисциплинарную власть. Розгами бы высечь этого выскочку, чтобы на спине живого места не осталось.

Вышел

Я люблю букву "ё". И мне грустно, что я вижу её в печатных текстах всё меньше. Ё важна. Ё значима. Она создаёт новые слова. Ну есть же "все", а есть же "всё". Совершенно же разный контекст. И примеров таких много. Ё позволяет передать необходимые оттенки смысла. Принципиально влияет на произношение. И диэрезис придаёт этой букве свою уникальность. Товарищи, давайте сохранять богатство русского языка, чьей неотъемлемой частичкой и является "ё".