Герои едут в автобусе, трамвае, на метро, пересаживаются на МЦК, уезжают за пределы города на центральных диаметрах — при этом знакомятся, спорят, спешат на свидание или по делам, плутают в переходах и находят свой маршрут, ощущают себя счастливыми или страдают — словом, живут.

Самолет садится и как будто превращается в автобус: принимается кататься по взлетно-посадочной полосе, похожей на дорогу, у которой по бокам — слякоть и травка зеленеет среди серых остатков снега. Щелкают пряжки ремней безопасности, пассажиры торопливо поднимаются, забивают проход между кресел, спешно, как понукаемые, стаскивают куртки и сумки с багажных полок, не обращая внимания на слова экипажа, который предупреждает, что вставать до полной остановки самолета не нужно. У Вадима четвертая командировка подряд, и впервые за все эти путешествия ему досталось место у иллюминатора, поэтому он и не думает шевелиться. Ему вообще не хочется никуда вставать. Так бы и остался и вернулся домой обратным рейсом. Он смотрит на дождик, что накрапывает снаружи, на густые облака, сквозь которые только что все они пролетели, так что красивый ясный восход, наблюдаемый с высоты 10 тыс. м, за какие-то десять минут сменился мрачностью, да такой, что пусть Вадим и знает, что сейчас находится в Шереметьево, — по ощущениям это Пулково…

«Классик современной македонской литературы Петре М. Андреевский занимает в македонской культуре место, схожее с тем, какое в русской культуре занимает Лев Толстой. «Пырей» – это македонская «Война и мир».

Из рассказа Миа Коуту «Аромат» (перевод Марии Бондаревой):
«Сегодня идем танцевать!  Заявил Жуштину, протягивая жене сверток подарочного цвета. Глория растерялась. Получать подарки она не привыкла. Тогда Жуштину сам развязал ленточки и из яркой упаковки достал  не менее яркое платье. Жена, всегда остававшаяся в тени, всю  жизнь чего-то ждала, а чего — и сама забыла. Жуштину работал охранником на железнодорожных путях. Дни его были неотличимы один от другого, наступали, а потом рассеивались,  как дым паровозов. Стрелка часов застыла на циферблате его  сердца. Мужа и жену больше ничто не связывало, кроме усталости и рутины. Осталось два сапога, а пары не было. И виной  тому — время, похититель чувств. Впрочем, какой от любви  прок? 
Вот почему подарок так удивил Глорию, которая, взяв в руки платье, прижала его к груди. Казалось, муж решил  над ней подшутить. С чего бы это вдруг? Он всегда был так ревнив, что и в окно лишний раз выглянуть ей не позволял, что уж говорить о большем. Глория встала и вместе с платьем поплелась в комнату. Медленно и нерешительно провела расческой по волосам. Все впустую. Волосы у нее так спутались,  что уже не расчесать. И тогда ей вспомнились слова матери: «черная женщина свободна, если знает, как совладать со своими волосами». Но, мама, я же мулатка. Да и не знала никогда, что такое свобода. Глория засмеялась: «свобода»? Это слово  казалось чужим, из другого языка. Ощущать его на губах было столь же нелепо и неловко, как примерять подаренное мужем  платье. С трудом она выдвинула ящик рассохшегося комода  и достала из него флакон духов. Старый, убранный в коробочку, совсем легкий. Вся жидкость давно испарилась. Эти  духи Жуштину подарил, когда они только начали встречаться.  Она была еще совсем юной. За всю жизнь — его единственный  подарок. Не считая платья. Глория потрясла флакон, надеясь  извлечь из него последние капли. Куда испарился весь аромат,  подумала она, бросив флакон в открытое окно.
— Даже не знаю, какой он на вкус. 
Глория услышала, как помутневшее от времени стекло  разлетелось осколками по дорожке. Потом вернулась в гостиную. Платье, казалось, жило собственной жизнью. Подол  заигрывал с туфлями, приставая то к одной, то к другой. Глория боялась, что муж начнет ее критиковать. Любой ее наряд казался ему слишком смелым. Но нет. На этот раз он только  как-то странно на нее посмотрел, будто не верил собственным глазам. Затем притянул ее к себе, поправил платье, так, чтобы оно подчеркивало ее формы и спросил: 
— А как насчет лица? Почему бы не добавить красок? 
— Красок? 
— Ну да, сделать губы поярче. 
Она опешила. Ничего не понимая, развернулась, и пошла  в ванную комнату. И что вдруг на него нашло? Куда, черт возьми, подевалась эта помада? Сколько лет пылилась на полке!  Наконец, она нашла тюбик. Играя, дети истратили почти все, что в нем когда-то было. Провела помадой по губам. Слегка, оставляя бледный след. Поярче! Это был голос мужа, чье лицо отразилось в зеркале. Глория подняла глаза и себя не узнала. 
— Ну, идем. Раньше ты танцевать не ходила?»

— Да, — сказал старина Перес собеседникам в кафе, — я только что прочел в этой газете новость о смерти одного приятеля. Мы виделись только раз, но вспоминал я его не единожды. Славный был парень!
Мы познакомились в курьерском поезде на пути из Валенсии в Мадрид. Я ехал первым классом. В Альбасете вышел единственный человек, который делил со мной купе. Мне совсем не спалось прошлой ночью, так что, оставшись в одиночестве, я блаженно потянулся и оглядел серого цвета подушки.
Все для меня!
Можно свободно растянуться и сладко поспать до самого Алькасар-де-Сан-Хуана!
Я прикрыл лампу зеленой занавеской, и в купе воцарился восхитительный полумрак. Я закутался в плащ, лег на спину и растянулся во весь рост, будучи абсолютно уверен, что никому не помешаю. Поезд шел по сухим и пустынным равнинам Ла-Манчи. Расстояния между станциями порядочные: паровоз мчался с огромной скоростью и мой вагон скрипел и сотрясался, словно старый дилижанс. От ужасной тряски меня подбрасывало то вверх, то вниз; бахрома подушек кружилась вихрем; чемоданы подпрыгивали на сетчатых полках; стекла дрожали, а снизу доносился пугающий скрежет старого железа. Колеса и тормоза лязгали с невыносимым шумом, однако стоило мне закрыть глаза, как я находил в этих звуках своего рода гармонию; я представлял, что меня укачивают волны, или же мысленно возвращался в детство и воображал, что меня хриплым голосом убаюкивает нянька.
С этими мыслями я и заснул под неумолкаемый шум мчащегося поезда.
Проснулся я от ощущения холода. Мне почудилось, будто на меня прыснули водой. Открыв глаза, я обнаружил, что нахожусь в вагоне один, а дверь заперта. Но я снова ощутил холодное дыхание ночи, становящееся еще более ледяным из-за вихря, который поднимал своим ходом стремительный поезд. Поднявшись, я заметил, что вторая, ближайшая ко мне дверь настежь раскрыта — и за нею на самом краю вагона сидит, сгорбившись и свесив ноги, человек с темным лицом и блестящими глазами — и смотрит в мою сторону.
Я опешил от изумления. Голова моя еще не прояснилась от сонного морока. Поначалу я ощутил своего рода суеверный страх. В этом человеке, который из ниоткуда появился в движущемся поезде, было что-то от призраков из страшных сказок моего детства.