Рассказ по вторникам

Неоднородный, как большинство межавторских сборников, но милый, не уверена, что на 100% совпадает с моим ощущением темного Петербурга, но предсказуемо хороши и стопроцентно верны себе Антон Секисов (снова лимб, снова отсылки к любимым авторам и чеширская улыбка самого Антона выглядывает из каждого твиста), Анна Козлова (честно расплакалась в поезде, так это по-козловски — в самую больную точку и неизменно цельно в детальной орнаментарности), Алла Горбунова (чем дальше, тем больше проникаюсь ее прозой. Читала про Настю и ее экзистенциальные эксперименты, много думала) и Алексей Поляринов (засунуть большой американский роман в малую форму — умеет, практикует). Остальные, впрочем, вдарили ожидаемый панк-рок, а неизвестная мне Нургул чуть выбивается из ряда, но все равно вполне в пандан концепции.

Это такой делириумный Питер, не настолько стереотипный, как может показаться: ни апатии, ни безразличия; немного макабра и, пожалуй, меланхоличного боди-хоррора, немного иронии, немного знакомых локаций — и правда, обещанная в аннотации метакарта пространства, от которого все ждут русской готики™, и оно не обманывает ожиданий понаехавших за вечностью над чернеющей Невою.

UPD издано во «Все свободны» @vsesvobodny

Между тем на 17 мая запланировано некоторое количество примечательных событий.

По любезному приглашению Ad Marginem в «Доме культур» переводчик Алла Беляк поможет мне поговорить с Рёко Секигути (новая книга которой уже в печати).

Во Французском институте историки Александр Чудинов и Дарья Зайцева обсудят Французскую революцию (вы знали, да, что в этом сезоне уже немодно говорить «Великая»? Надеюсь, там объяснят почему).

В Питере в это же время

Веранда группы «Альпина» — там, как всегда, насыщенная программа, например, Катерина Манойло расскажет Татьяне Соловьевой о новом романе, а Анна Баснер — о подпольных реставраторах и визуальном коде города.

И фестиваль читательских и писательских практик CWS — не пропустите Дину Озерову с гастролью из Мурманска и Нину Дашевскую с мастер-классом, а вечером разные мои любимые люди читают рассказы.

Мария Ларреа «Люди из Бильбао рождаются где захотят» («Подписные издания», пер. Марии Пшеничниковой)

Почти все герои этой истории заняты последовательным саморазрушением, но кто станет винить сына шлюхи, дочь холодной матери и абьюзера и их растерянную, нигде не свою, пустившуюся буквально во все тяжкие наследницу в том, что жизни каждого были искалечены даже не с детства, а по месту рождения, вернее, факту его — Бильбао, страна Басков, режим Франко, который к рождению героини как бы закончился, но в некоторых местах время словно замирает в знойном воздухе, сопротивляющемся всякому движению.

Пока собирала мысли для отзыва, в голове крутилось «родился девочкой — терпи», но все немного сложнее. Во-первых, это красиво в той же мере, что и беспощадно (параллель с корридой банальна, но как никогда точна). Во-вторых, маленький нелинейный автофикшен (первый прозаический опыт кинорежиссера), дочери баскских эмигрантов, брошенный в большую историю, расходится концентрическими кругами: детективом, историческим документом, романом взросления и семейной сагой.
Повествование плотное, из-за чего кажется чуть поспешным, но и тому находится объяснение. Словом, яркая, я бы сказала, аттрактивная, обложка, с одной стороны, сбивает с толку поначалу, с другой — стопроцентно отображает то, что под ней происходит. Сюжетные линии наслаиваются и постепенно проникают друг в друга, как жидкости с разной плотностью. Все это с южным драматизмом, французским шиком, подростковым бунтом и миллениальской меланхолией.

Лорреа пишет, что идея записать историю своих попыток самоидентификации и мучительных поисков корней, пришла ей в голову на презентации книги Джанет Уинтерсон «Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной». Но вещи получились абсолютно разными, у Джанет больше созерцательной самоиронии и дневниковости, Мария же, опираясь на киношный опыт, выстраивает сюжет с крупными планами, интригой, флешфорвардами и ретроспективными сценами.

Таймхоп напомнил, что ровно восемь лет назад некоторый СавваИгнатьич нашел нас на помойке и с тех пор искренне считает себя моим третьим ребенком.

Чем не повод рассказать об одном симпатичном опен-колле, который затеяла писательница Аня Безукладникова при поддержке Бюро Марии Головей, приюта «Счастливый хвост» и маленького блогерского объединения. До 1 июня коллеги ждут рассказы, несколько из которых вместе с теми, что напишут уже известные авторы и, вероятно, примкнувшая к ним я, войдут в сборник, а иллюстрации подготовит Саша Николаенко. Подробности в канале Ани.

Когда у меня заканчиваются слова, я открываю книгу. Единственное, что я умею достаточно хорошо — читать книги, писать о книгах, делать книги.
Единственное, что я точно знаю: у нас никого, кроме нас.

В день рождения дорогого М.А. вспоминаю не любимые тексты, а любимую историю.

Йенте Постюма «Люди без внутреннего сияния» (Поляндрия No Age, 2025. Пер. Ирины Лейк)

Я хотела, чтобы моя мама увидела меня издалека, чтобы моё сияние появилось из-за поворота раньше меня самой.

По версии матери главной героини, внутреннее сияние — это особый вид обаяния, которого, кажется, лишены все вокруг, кроме нее. Мать героини — актриса, особо не успевшая поразить талантами кого-то еще, кроме своих самых преданных зрителей: она тяжело больна, и как бы близкие ни старались воссиять в ее глазах, они все равно не успеют, особенно взрослеющая дочь, в чьем мозаичном пересказе читатель узнает эту историю.

У главной героини букет сложностей: угасшая от рака мама (при том недостижимый идеал во всем, слишком далекая звезда, чтобы приблизиться хоть на йоту, эксцентричная, требовательная, анфан террибль, а не взрослый человек), замкнутый, чудаковатый отец-психиатр (это он советует для более качественного проживания горя разбить жизнь на элементы, которые можно контролировать, поэтому повествование не линейное, и рассказчица то школьница, то студентка, то сама молодая мать), проблемы с определением себя в мире, где никто толком не сияет, зато со всех сторон издаются неприятные звуки.

И здесь бы употребить частотные для актуальных рецензий слова: литература травмы, автофикциональность, холодная мать, проживание горя, материнская депрессия и т.д. И все это будет отчасти справедливо, но поверхностно: большая часть написанного за пару сотен лет — каталог того, что делает нам больно и как мы с этим справляемся; мать Постюмы умерла, когда той было немного за 40, героиня же потеряла ее еще ребенком (Йенте представила, как бы сложилась ее жизнь, осиротей она в детстве); экзальтированная актриса как умела, чуть истерично, избавлялась от собственного прошлого и не успела в полной мере стать той, кем мечтала; оставшиеся наедине с бедой отец и дочь на самом деле персонажи скорее трагикомические, чем драматические — как ни парадоксально звучит, в тексте немало забавных моментов, в иной комедии они обыгрывались бы как гэги.

Дебютная книга, написанная Постюмой в 42 года (невольная отсылка к ответам на вопросы жизни, вселенной и всего такого), может показаться хаотичной и рыхловатой, а некоторые ее линии оборванными. Но автор очевидно не ставила себе задачу довести все до кристальной ясности: она просто выбивала shit bingo обычной жизни, в которой горе и радость сплелись настолько тесно, что приходится разбивать собственное восприятие на квадратики и хаотично зачеркивать их, просто чтобы закрыть хоть какие-то поля.

Нет времени на выстраивание стратегии — все может оборваться в любой момент: тотальное очарование опытным, но безнадежно женатым любовником, карьера, прерванная рождением ребенка, смертельная болезнь, поставившая точку там, где у многих все только начинается. Кажется, просто жить, прислушиваясь к себе и приглядываясь к необычному в обыденном, и есть то, что зажжет твое внутреннее сияние. Но это не точно.

Мелькнет в толпе знакомое лицо, веселые глаза ©

Тем временем еще одна премия, отвечающая на два вопроса из ЧаВо на разнообразных встречах (куда послать рассказ и где принимается неизданное), напоминает о том, что до 20 июля ждет тексты. Но есть нюанс: премия фантастычыская© — называется «История будущего» и привлекает внимание к строго научной фантастике, отвечая принципам технооптимизма.

Номинации:
• Лучший рассказ
• Лучший рассказ для детей и подростков
• Лучший рассказ на иностранном языке

Жюри: Татьяна Соловьева, Алексей Варламов, Станислав Дробышевский, Юлия Селиванова, Алексей Семихатов, Владимир Сурдин, Альбина Мухаметзянова, Андрей Василевский, Андрей Геласимов, Сергей Тишков.

Есть призовой фонд. Короткий список объявят в сентябре. Подробности на сайте.
Технооптимистическая иллюстрация — авторства Андрея Соколова.

*подумала* у меня был рассказ про будущее, фантастический оптимизм и Семихатова (ладно, дело было не совсем так: мне надо было срочно отдать издателю текст, который я писала буквально на полу под стендом, пока коллеги продавали книги на нонфике, в том числе Семихатовскую «Все решено», и Алексей расточал улыбки и общался с фанатами неподалеку. Так девочка-гуманитарий родила рассказ «Квантовые запутанности», иллюстрация к которому попала на обложку «Школы Шредингера», вышедшей в «Самокате» года полтора назад)

Сегодня в книжном телеграме только и разговоров, что о найденном Альпиной.Проза и наконец опубликованной «Москве майской», которая в цифре уже появилась в Яндекс Книгах.
А я в связи с громкой премьерой, к которой еще не успела дописать рецензию, немного стыдясь своей нерасторопности, вспоминаю свои любимые стихи Лимонова:

Я готовился к приходу,
Мылся, одевался, спал
А потом сидел и ждал,
Появления народу

Весь одетый, как парадный
Маслом писанный портрет
Исхудавший, безобразный
Старый молодой поэт

Свитер был из трикотажа,
Был пиджак — воронья масть
Губы, подраная саржа,
Зубы чтоб на зубы класть

Смерть смотрела через очи
Приходите поглядеть
Буду я на краю ночи
Сильным призраком корпеть.

Три дня 1969 года, харьковский поэт Эд Савенко вот-вот (как ему видится) преобразится в московского светского льва Лимонова. И цветет сирень, и летит тополиный пух, и щурится хрупкий Эд в толстолинзые очки на утешительно крупнотелую Анну Рубинштейн. Ему всего двадцать шесть, он авантюрен и склонен к эпатажу, цепко оценивает, кого по какой одежке встречают, и жадно впитывает этот маслом писанный, зябко подрагивающий в отступающей Оттепели неласковый, но такой желанный город.

#попалподлошадь
По инициативе главреда журнала «Книжная индустрия» Светланы Зориной и писательницы Ольги Журавлевой ответила на опросник для книжных блогеров.
Веселую картинку оставлю в комментариях. По сабжу мне добавить нечего, блогер я — несмотря на две уже обозревательские премии — стихийный и неправильный. Но вдруг что-то хорошее из этого получается.

Екатерина Манойло «Золотой мальчик» (Альпина.Проза, 2025)

В сети только и обсуждают, получился или не получился у Екатерины Манойло третий роман, но по сабжу пишут маловато. Начну с конца: да, я считаю, что получился; нет, я не считаю финал слитым.

Москвичка Сильва в конце восьмидесятых приезжает на Колыму, чтобы найти следы родни, о которой до этого не знала. И находит — но не давно ушедших бабушку и дедушку, а мужа Анатолия, от которого родит своего «золотого» мальчика Витю, ходячую лозу для поиска золотых жил. Когда слава о Витином даре разлетится достаточно, чтобы на него устроили настоящую охоту, Витина семья бежит в Нижний Новгород, но через год всем им придется вернуться, чтобы все же закрыть кое-какие старые истории. Возвращение произойдет не сразу и не по прямой, а через, как ни странно, Вильнюс: Анатолий вполне прагматично подходит к сыновьим талантам, и по всем джеклондоновским законам не брезгует контрабандой.

Манойло написала одновременно очень подростковую и очень родительскую вещь, оставив финал не открытым, а приоткрытым, неподвластным никому, как природа, необъяснимая химия отношений или предрассветные сны. Здесь есть герои: дети, переживающие приключения с полноценным авантюрным набором опасностей от похищения до схватки со злодеем и второстепенного героя, в единственно верный момент ставшего главным; есть родители — не слишком рефлексирующий, но не законченно отчужденный от семьи отец, и мать, не без внутреннего усилия соблюдающая границы взрослеющего ребенка, и уставшая быть взрослой, и (ладно, робко) позволяющая себе не давать материнскому до конца затопить в себе женское и общечеловеческое. Но психологическое не затмевает жанровое. По-моему, «Золотой мальчик» вполне встраивается в поэтику авантюрного по Абраму Вулису — то, что все реже встречается в современных текстах, как будто авторы немного стесняются развлекать и удивлять читателя, а на серьезных щах планируют заставить его страдать от несовершенств разного рода. Хотя и социальное, и глубинное обозначено без спекуляций и жестко, просто каждый возьмет ровно столько, сколько готов на сегодня — депрессивные угасающие без централизованной поддержки районы, бытовое насилие, выученная беспомощность и выученное же равнодушие, проживание горя в безумии и тд.
NB Когда я читала текст впервые (второй раз слушала в авторской начитке и в саундизайне Николая Боронина), вспоминала «Сказку странствий» о сироте Мае, который так же чувствовал золото, правда, страдал мигренями, когда оно приближалась, а у Вити отношения с ним почти как у Антея с Геей, и у Митты была Чума, а здесь — лепра, и Мая тоже похищали, но история получила другое развитие.

Стремительную кинематографичность сюжета смягчает и уравновешивает метафоричность языка (приглушенные, будто упавшие в ковер с высоким ворсом, разговоры и другие тактильные, ощущенческие образы, например, очень близки мне как читателю). Оппозиции, характерные для Катерининых текстов: отцы-дети, рациональное-подспудное, реальное-мистическое, женское-мужское и другие представлены уже менее прямолинейно, чем раньше, но все еще выступают как несущая конструкция манойловской прозы.

Можно ли было прописать глубже, раскрыть шире, раскатать еще страниц на триста? Да, всегда можно. Нужно ли? А это решать автору, который, как известно, никому ничего не должен. У меня такие романы создают ощущение внезапного выходного. Второй раз за весну уже такое впечатление: первое — «Невидимый Саратов» Миши Левантовского.

PS ну и, конечно, у меня тоже есть золотое фото в пандан обложке. Положу в комментариях, чтобы юзеров не распугивать.

pps Читать и слушать эксклюзивно в Яндекс Книгах

Разболелась, взяла для легкого чтения™ книгу, которую купила на нонфике под гипнотическим воздействием Макса Мамлыги. Пока подписчики разбегаются, почитаю про власть коммуникаций.

Сегодня многие на тот или иной лад цитируют Бродского. У меня тоже есть самое любимое — не письма римскому другу, не про комнату (впрочем, история об этом в картинке в комментариях) и не о море в несезон, хотя тоже довольно общие — Шесть лет спустя: так вышло, что в день рождения поэта я встретила того, с кем второе января уже не раз приходилось на вторник.

Так долго вместе прожили без книг,
без мебели, без утвари на старом
диванчике, что — прежде чем возник –
был треугольник перпендикуляром,
восставленным знакомыми стоймя
над слившимися точками двумя.

Традиционно проснулась и уже раскаялась в этом поступке. Всех причастных с Днем полотенца, остальных — с Днем филолога.

Don't panic!