Спускающихся на платформу метро «Ховрино» встречает сквозняк такой интенсивности, что поиграла бы в Мэрилин Монро на решетке вентиляции, но чуть не стала феей летающего лэптопика. Попутно думаю о том, что удержалась на ногах, а хрупкую Мэрилин точно бы сбило потоком пахнущего чем-то синтетическим воздуха. В вагоне выясняю, погуглив параметры, что хрупкая не Мэрилин, а я.

***
Напротив юноша, напоминающий молодого антихаризматичного Евгения Миронова в незаслуженно забытом «Змеином источнике». Юноша читает потрепанную книгу, иногда проводит по обрезу кончиками пальцев, будто осторожно стряхивает пыль, благоговейно закрывает глаза и прижимает разворот к себе. В один из таких моментов тайком фотографирую его, чтобы увеличить кадр и посмотреть, что же такое читает. Пьесы Чехова.

***
На МЦК молодой человек так погружается в «Скажи жизни "Да! "», что пропускает свою станцию. Справа от меня дама без возраста пытается заглянуть в мой смартфон, в котором я делаю заметку, но в этот момент я уже отправляю в чат очень эмоциональный и краткий коммент капсом, разумеется, обсценный. Дама фыркает, достает из цветастого шопера свежий том Марининой, но не открывает, просто кладет сверху на обложку пухлую конопатую ладошку и беспокойно качает мощно залакированной головой. У меня разряжаются наушники, телефон взрывается голосом солистки Jefferson Airplane: FEED YOUR HEAD. Дама подпрыгивает, отсаживается на место дальше и наконец погружается в чтение.

***
Недавно похвастала в подкасте Музея транспорта Москвы, что на нашем диаметре ездят новые «иволги»: кондей, вайфай, usb-порты, тележки с бутерами почти как в Хогвартс-экспрессе. После в эту же среду второй раз за день попилила в Москву в электропоезде класса «комфорт»: запах краски (но все обшарпанное, такое ощущение, что обновляли кракелюр на стеклах и пластиковых сиденьях, с которых элегантно сползаешь на поворотах, как незакрепленный на карусели двухлетка), машинист, вызывающий демона, судя по треску разболтанного динамика, откидной календарь с июня 2025 года по январь 2026-го, самосборный из янтарных бисеринок портрет лошади, чудо-пластырь от натоптышей и морщин на лице. Подумала, что пока на моем лице нет натоптышей, я еще довольно ничего.

***
Закончив большой кусок работы, хочется лечь у костра, как Том Йорк в клипе Dreamer, и не думать о том, что живешь в фильме Гиллиама по сценарию Мещаниновой. Но у меня ноги, мне домой, у меня другая музыка. Сегодня электричка влетела в закат, который начался как пенка на сливовом джеме, а закончился как вишневый компот. Если над каналом имени Москвы прижаться горячим лбом к по-осеннему стылому стеклу, кажется, что большая вода снимает накопленный за день заряд. А если незаметно для себя начать подпевать, сосед справа тихонько подхватит, совсем как в фильме о жизни, которой больше нет, и молодости, которой, кажется, не было. В мире, где есть два, в мире, где есть три.

***
К-к-к-комбо в переходе со станции в глубинные Химки: темнокожий парень играет на аккордеоне «Господа офицеры», причем в довольно мажорном темпе, едва узнаваемом. Перед ним на картонной коробке несколько коробочек с туалетной водой — распродажа. Он там часто стоит. Иногда к нему присоединяется рыхловатый рыжий дядька лет пятидесяти, играющий на ханге. От джентрификации мы свернули к экзотизации. Пу-пу-пи-ду.

Ну что, тизер одной там сентябрьской левосторонней книги посмотрели. Теперь о другом, впрочем, тоже не совсем типичном для этого канала.

Мари-Рене Лавуа «Исповедь скучной тетки» (пер. с фр. Валерии Фридман. Дом Историй, 2025)
Лично я слушала начитку Леры Мартьяновой, что тоже многое решило, поскольку я совсем не аудитория для таких историй, что не мешает мне читать похожие иногда. Или слушать. Или смотреть.

В целом суть отражена в названии. Небольшой бодрый роман походит на киноповесть, крепкую такую мелодраму, в которой соблюдена формула трех «С»: страх-сочувствие-смех. Героине сочувствуешь: накануне серебряной свадьбы она узнает, что муж уходит к другой — разумеется, прекрасной юной интеллектуалке. За героиню умеренно тревожишься: не сделала бы с собой чего (но расчет таких текстов обычно больше на читателей/льниц, сопрягающих свой эмоциональный опыт с вымышленным, вот где страх). Над героиней (над собой?) немного смеешься: это все же драмеди, в которой гипертрофировано дурацких положений гораздо больше, чем трагических размышлений о тщете и суете.

Лавуа как будто намеренно берет букет стереотипов и дергает из него гвоздики для комедии положений — как из венка для Бубликова в другой мелодраме. 48-летняя Диана то и дело попадает в неловкие ситуации, более того: загоняет себя в них и наблюдает со стороны, достаточно ли рехнулась на почве резких перемен в жизни или надо подлить масла, знает это за собой и себя же высмеивает так же едко, как окружающих. Впрочем, смех это и защита, и в некоторой степени скрытая агрессия. В случае Дианы — направленная на себя. Разрыв с человеком, с которым прожила четверть века и вырастила троих детей, но ни черта о нем на самом деле не знала (да и о себе тоже) — это, как говорят в лайфстайл-блогах, ее точка роста и место, где иллюзии уже не на чем выстраивать, настолько все зыбко и головокружительно. Но в определенном возрасте уже все чаще задумываешься о том, что расти с годами приходится все больше вширь, но, может быть, и в этом смысл.
При всей нарочитой анекдотичности книга на самом деле... добрая. Не ванильно-зефирная, а человечная, как будто напоминающая, что надо бы научиться отделять себя настоящего от кажущегося, пока не стало слишком поздно.

Вообще был соблазн весь текст голосом Каневского написать, но все дороги ведут к Линчу.
А в субботу в 15:30 в ЦТИ «Фабрика» в рамках Московской книжной недели обсуждаем с Ксюшей Грициенко, Юрием Сапрыкиным и куратором Центра Art & Science ИТМО Христиной Отс проект «Станция: Будущее, в котором я, в частности, предисловие к «Граду обреченному» сочиняла.

«Вместе с тем, оставаясь среди книг, мы делали незаметное, но большое дело» Михаил Осоргин

Пархоменки милые из одноименного книжного одарили редким артефактом, выпущенным Ad Marginem специально к книжной неделе: эссе о «Книжной лавке писателей», которую в 1918 году Осоргин открыл на пару с Бердяевым. Казалось бы, какие уж тут книги. И казалось бы, какие сто лет между тем и этим. Но, как справедливо заметил в послесловии еще один известный книготорговец и критик Борис Куприянов, мало что изменилось. Как человек, по меньшей мере четырежды в год стоящий за прилавком 3-5 дней кряду, подтверждаю. В издание вошел и список некоторых московских книжных.

Стою на платформе, вдруг кто-то довольно бесцеремонно дергает меня за лямку джинсового сарафана. Оборачиваюсь: дама за пятьдесят с неколебимой решимостью воспитателя детсада поправляет перекрученный лямочный хвост. Я: спасибо, не надо. Дама, не прерываюсь: нет, стойте, некрасиво. Я: мне нравится, не надо меня трогать, спасибо-пожалуйста. Дама: *молча продолжает идти от хаоса к космосу в масштабах одной меня*. Еле ноги унесла. Граждане, помните правила социального общежития: или вы кот, или у нас отношения, или уберите руки, пожалуйста.

Впрочем, Москва — очень тактильный город. Здешние книжные люди научили меня обниматься без повода. Этот древний ритуал повышения уровня окситоцина в крови последние лет пять стал чем-то большим, чем просто акт невербального общения, жест близкого близкому. Но это все еще не дает повод тягать меня за помочи, как шолоховского Нахаленка.

***
Элегантная дама неэлегантно сообщает в телефон: вы в своей России все закодированные! Такая понятная удобная система правил!
Электричка опаздывает уже на 23 минуты. Начинаю подозревать, что я в какой-то своей России — ни правил, ни системы.

***
— Ай, сестра, давай я на тебе женюсь!
Впечатываюсь в окно, за которым романтически проносятся горы шлака и щебня, бухты проводов, цистерны и восстановительный поезд. Осторожно сообщаю, что другому отдана, буду век ему верна, все это.
— С чего вы вообще взяли, что мне замуж надо. Хочу халву ем, хочу — пряники.
Веселый восточный человек неопределенного возраста:
— Ай, муж! Откуда у тебя муж, ты на дикую козу похожа, хоть откормим тебя, волосы отрастут, ты же наша девочка.

Москва — очень общительный город. Особенно когда с тобой общаются немосквичи. Наша девочка я почему-то и для таксиста-бурята, и для поволжского немца, у которого на арбатском развале купила советские учебники по редактуре, и для рыжего математика Фархада, у которого беру курагу, и для врачей, что называли меня Асией. Хотя я — видавший виды плавильный котел. Думаю, что мне тоже нужен восстановительный поезд.

***
Осенняя электричка пахнет грибами, яблоками, хризантемами и мокрой псиной. Хочется перечитывать Арто Паасилинну, рассказы Юрия Казакова или что-то из взрослого Веркина. Но в ноутбуке рабочие файлы. Да и привязываться к сезону это что-то на спокойном, несуетном.

Москва очень осенний город. Деревья желтеют перьями, как будто кто-то над ними встряхул краску с набухшей кисточки. Небо вытягивается и немного стекленеет, а закатный свет похож на чай с липовым медом. Тянет По ногам — пора вязать носки, в выходные менять легкие тарты на сдобные пироги, вечерами зажигать свечку с ароматом английского сада (еще понятия не имею, чем пахнет — подарили). Когда-нибудь будут выходные. Скоро доставать гирлянды.

Однажды Поэт шел по детскому сектору книжной ярмарки и на каждом стенде все начинали улыбаться разом — тепло и влюбленно, как будто солнце мазнуло лучем по чуть заиндевевшему сердцу. Как будто невозможно его не любить — трогательного, всегда чуть рассеянного, как книжный профессор, но невероятного эрудированного и хулигански остроумного при этом.

Дорогому любимому Григорию Михайловичу Кружкову 80 лет сегодня. Счастье знать и гордиться этим знакомством.

На берегу

Время пере—

шагивает через меня.

Я смотрю на клонящееся солнце,

разрешаю песку

просыпаться у меня между пальцев,

наблюдаю копошение трудяг муравьев.

Время пере—

шагивает через меня —

через мою тоску, вопль о друге,

сожаления о разбитом горшке —

время перешагивает через это всё.

И пока солнце неудержимо клонится вниз,

санаторная рыжая кошка

пере—

шагивает через меня,

даже жук шестью лапками

пере—

шагивает через меня,

и муравей-трудоголик

пере—

шагивает через меня —


и устремляется дальше.

(2015)

Давно не было настроения понедельника

Многие в славе к вам придут,
Холод в душе тая,
Многие имя моë возьмут,
Скажут, что это я.
Имя моё себе возьмут,
Но нету в них меня.

Анри Волохонский

Нет повода не присоединиться к хору поздравлений: юбилей у великого Василия Владимирского!
Вася без дураков один из столпов этой нашей спекулятивной фантастики, эрудит и насмешник, официально почетный Неистовый Виссарион, ведущий ФантКаста, сооснователь «Новых горизонтов», автор сборников, составитель сборников, обозреватель романов и сборников и вообще человек, с которым спорят, соглашаются, бодаются в комментариях, но так или иначе ссылаются на него и апеллируют как к носителю ценного знания. Горжусь, люблю и всячески обнимаю!

«Изучение литературы пришло в упадок или, вернее, вообще прекратилось. Нельзя найти никого, кто мог бы рассказать о событиях в прозе или стихах. Многие оплакивают это состояние и говорят: «Горе нам, потому что погибла русская литература!»

Григорий Турский, введение к «Истории франков». 560 год

Маркус Зоргенфрей и Тайная комната

Ладно, про гримуар из елизаровской «Юдоли» и палец пионера пошутят и без меня, как и все прочие сообразные моменту шутки-самосмейки про Драмеону и далекие радуги.
Новый том оказался на удивление беззубым — то ли автор все еще наслаждается произведенным в прошлом году эффектом, то ли в целом подустал, то ли наблюдаем ретардацию в прямом эфире и в следующем году календарь перевернем, а там 4 сентября вместо 3-го. Или вышел на плато. А че мы ему сделаем? Он в другом таере.

В очередной раз обнулившийся цифровой оперативник Маркус Зоргенфрей под прикрытием отправляется в очередную симуляцию, как и в предыдущих частях, явно предполагавшихся как троекнижие («A Sinistra», заметим, уже пятый том и третий — для Маркуса, но вселенная Трансгуманизма все еще держит пиво веркинской восьмитомной провинциальной трилогии).

Из чресл враждебных под звездой злосчастной Маркус возрождается в Венеции XVI века и без вазелина врывается в чернокнижный заговор «Левого Пути» в антураже «Ромео и Джульетты». В ходе расследования преступлений элитарного бутика, обслуживающего пикантные интересы политиков и банкиров, по наущению гримуара, практически как Дженни Уизли, читающая дневник Тома Реддла, и велению души законспирированный Марко вершит всякие непотребства и увлекается излишествами нехорошими. Что, разумеется, необходимо для дела. Да и время такое. Времен, впрочем, несколько: что ли зря наступило посткарбонное будущее с его виртуальными возможностями.

При всей сдержанной на скандальные твисты интонации не удалось избежать сексуальных практик, в том числе с куклами. Но похожи эти экзерсисы скорее на блекловатые, зацензуренные текущей действительностью стилизованные байки на полднике в доме престарелых. Обошлось и без нейрострапонов. Вообще без многого обошлось, и даже интерлюдии с обязательными диалогами наставника и ученика, то есть беседами адмирала Ломаса, которому Маркус отчитывается об этапах оперативно-разыскной деятельности, похожи на чуть передержанное в кипятке мясо кальмара — жестковато, как будто нет былой экзотической усвояемости, но все еще с оттенками «Чапаева и Пустоты» и поисками божественного начала.

К слову о духовном поиске и хождению в глубины самопознания — в этот раз ПВО, кажется, чаще всего опирается на «Священную книгу оборотня» (для тугоумов вроде меня упомянута лиса на велосипеде и прочее). Протагонист ближе к финалу (довольно изящно написанному на самом деле) должен прийти к нехитрому выводу о том, что все есть любовь и она никогда не перестает. Но есть и несколько нюансов, которые придется во имя агапэ животворящего преодолеть (это что же, Саша Орлова из «Непобедимого солнца» томно вздохнула за кадром?). Придет ли — покажут отзывы читателей.

За островок стабильности также отвечает явление полюбившегося конспирологам Шарабан-Мухлюева, буквально камео:

— Подождите, — сказал я. — Насколько я помню, Шарабан-Мухлюев сам нейросетевой конструкт.
— Я в это не верю, — ответил Ломас. — Ни одна нейросеть не способна на такой градус мизогинии. У них блок. Это рука классика, сомнений нет. Такое не подделать, как звездную ночь у Ван-Гога.

«Тут не декаданс, а болезненная суетливость», — говорит один из персонажей и сложно не согласиться. При этом сцены магических боевок и провалы в диалоги с лондонским олигархом Деньковым не лишены динамического обаяния. Что-то вроде знаменитого интервью, которое большинство из нас знает по мемам. Сомнительно, но окэй. ©

Ну и к слову о дайджесте ключевых событий, традиционно зашитом в нового Пелевина. Ничего из ряда вон не происходит как будто уже несколько итераций подряд с времен «S.N.U.F.F.», или я не очень внимательно слежу за нюансами повестки. Но утром провела занятную параллель, вряд ли из категории тех, что имел в виду создатель.
В новостях периодически всплывает история в стиле 15 выпуска «Ну, погоди» (там, где Волк под разными личинами пытается прорваться на концерт в Дом культуры, но вахтер в форме старорежимного пожарного раз за разом выкидывает его на улицу): утилита некого банка, именованного буквой, сокращенной от полной фамилии одного там мемогенерирующего олигарха, ныне иноагента, маскируется то под трекер рыболова, то под учет и контроль надоев, то еще под что-то, но бдительный аппстор раз за разом распознает подлог. В «A Sinistra», где упомянутый олигарх законспирирован не слишком затейливо, персонажи носят маски с эффектом той, что нашел в одноименном фильме Джим Керри. Пока некоторых из них выпиливают из магазина венецианских мобильных приложений, претерпевший в жизни всякое и обосновавшийся в Лондоне олигарх причиняет главному герою фрагменты сермяжной мудрости. На радостях в комментариях в дружественном треде даже легендарный стикерпак по мотивам интервью расчехлила. Но это уже история про жизнь текста после смерти автора, пожалуй, не про совпадения и анализ действительности.

Пока я в Саратове продвигаю чтение современной литературы и обозреваю живописные окрестности, в Москве был объявлен старт нового амбициозного проекта, который делают небезразличные мне книжные люди, причем не какие-нибудь там гражданки, а Анастасия Завозова, Анастасия Ханина и Екатерина Северина.
Поживем-увидим, что готовит для нас команда книжного кластера «Смысловая 226»: уже заявлены медиа и программа поддержки литераторов, планируется физическое пространство с лекторием и, разумеется, книжным магазином.
Сайт у проекта тоже есть, словом, доброго пути коллегами удач всяческих. Пусть будет больше хороших книжных новостей!

Что у нас нового? Третий раз на моей гастрольной памяти в соседнем номере кого-то избивают, судя по крикам и тщательному раннеутреннему румсервису, до полусмерти. Возможно, это завершение слета виолончелистов, философски предположил коллега. Когда-нибудь твои алиби иссякнут, заметил братик. Покайся, вернись в детские писатели, сказала подруга. Дома поговорим, мрачно пообещал муж.
Жизнь как закольцованный сюжет.