Короче, нацизм — это учение о превосходстве своей расы над другими. Майданизм — это даже не учение, а скорее ритуализованная практика, основанная на прямо противоположном постулате: собственной изначальной неполноценности. Преодолеть которую можно лишь посредством героизированного насилия, в т.ч. по ту сторону «обычной» христианской морали. На языке вербальных формул эту механику достаточно ясно выразил В.А.Зеленский: Украина достойна стать частью Евросоюза, потому что сейчас она платит за это право кровью. Подразумевается: «иначе бы нас так и не взяли, потому что продолжали бы думать, что мы то же самое, что русские». А в оппозиции Европа-Россия понятно же, да, кого надо убить, в т.ч.и в себе, выдавить по капле, чтобы стать европейцем? Вот то-то.

После вчерашней серии постов про мифы и «мифоинструктирование» применительно к современной Украине, получил много просьб в личку раскрыть тему поподробнее. Не хотел изначально делать это на канале, поскольку тут уже режим скучной культурологической лекции сильно в сторону от собственно предмета, но не могу не отреагировать на массовый запрос аудитории.

А поскольку готовой лекции нет, будет несколько разрозненных пояснений.

Итак. Для начала — о трёх типах, или матрицах сознания: «магическое» (оно же языческое), «монотеистическое» (христианское, исламское, иудаистское etc.) и «рационалистическое» — оно же, если угодно, «пострелигиозное».

Ключевая константа «магического» сознания — в мире действуют множество различных сверхъестественных сил, которые сами по себе не добрые и не злые, но со многими из них можно договориться, если угодно, «сторговаться» по принципу ты-мне, я-тебе. Главный механизм сделки — жертва. Ты приносишь к дереву чёрного петуха, а колдун-бабалао наводит порчу на твоего врага. Ты совершаешь какой-то неприятный обряд, а за это тебе удача, деньги и т.п. Нет как таковых категорий добро-зло, есть именно сделка, взаимовыгодный обмен с потусторонней силой.

«Монотеистическое» — на самом деле скрыто-дуалистическое: есть изначальное Добро и есть столь же или почти столь же изначальное Зло. Добро представлено как весьма жёсткий набор установок и правил («заповедей»), которым надо обязательно следовать, чтобы быть на стороне Добра. Добро в конечном счёте сильнее, потому что оно исходит непосредственно от Единого Создателя, но надо быть готовым к тому, что Зло этих правил, разумеется, соблюдать не будет, а будет наоборот всячески нарушать и отменять — и потому локально может побеждать; но это никогда не повод переходить на его сторону. Разумеется, с Добром нельзя договориться и сторговаться, оно не приемлет «жертв» — можно только принять его сторону и стоять на ней до конца.

И, наконец, «рациональное» — сверхъестественных сил никаких не существует, Единого Создателя тоже, но мир почему-то устроен разумно, логично и в конце концов объяснимо, просто сам по себе. И побеждает не тот, кто договорится с высшими силами, и не тот, кто на стороне какого-нибудь там «добра», а просто самый умный — тот, кто понял лучше других, как всё устроено, и сумел использовать это понимание к своей или общей выгоде.

Историю человеческого мышления последних трёх тысячелетий можно было бы представить как историю постепенного движения от «магического» через «монотеистическое» к «рациональному», однако, несмотря на сдвиги баланса, причём скорее колебательные, чем линейные, в каждый момент времени так или иначе одновременно существуют и действуют все три. Монотеизм органично включил в себя элементы язычества — условная бабка, молящаяся Николе Угоднику, чтобы ноги не болели, скорее язычница, хотя и в границах формально-монотеистического культа, а условный академик Сахаров, переквалифицировавшийся из учёного-оборонщика в проповедника-миротворца — скорее монотеист «за добро», чем рационалист «за науку».

Как показывает Лосев в «Диалектике мифа», каждое из них по-своему мифологично, то есть опирается на набор недоказуемых и необсуждаемых нарративов про то, почему мир устроен именно так, а не иначе. Однако ключевое отличие изначальной, «магической» матрицы — в ней по определению отсутствуют такие абсолютные категории, как «добро» или «истина». В языческой логике это понятно с неизбежностью: если высших сил несколько и ни одна из них не доминирует над остальными, «добро» у каждой своё и «истина», а точнее «правда», тоже своя; и то и другое является вопросом выбора стороны.

С этого места чуть поподробнее про язычество. Сам этот термин — очень важный. В современном русском языке он скорее означает «многобожие», но его изначальный смысл шире. «Язык» в древнерусском значении — это не только и не столько «речь», сколько «народ»: «нашествие двунадесяти языков» (на современном русском — «двенадцати народов»). В этом смысле точный перевод слова «язычество» на современный русский — это, между прочим, «национализм».

И такое прочтение даёт ясность: любой последовательный «националист» рано или поздно приходит к явному или скрытому отрицанию монотеизма в пользу культа «своих богов», той или иной версии «родноверия»; и наоборот — любой последовательный монотеист: христианин, мусульманин, даже иудей — рано или поздно приходит к тому, что его узко-«национальная» идентичность есть препятствие на его пути к Богу; и что он в большей степени часть «всего человечества», чем «своего народа». Разумеется, в реальности мы имеем дело чаще со смешанными и переходными формами — но это именно «мысль, не дошедшая до конца».

Картина мира «язычника», он же «националист», рано или поздно приходит к тому, что нет и не может быть никакого ни «абсолютного добра», ни «абсолютной истины», а есть только относительное благо-для-себя и для-своих (скорее всего, являющееся злом для «чужих»), и то же самое с объективной истиной — она является вредной иллюзией, а по-настоящему существует только «своя правда», которая, скорее всего, не будет принята в качестве таковой «чужими».

Применительно к истории постсоветской Украины это, в частности, иллюстрирует ту гигантскую роль, которую в истории её становления сыграл церковный раскол. Начавшийся, как мы помним, ещё до распада СССР, после неудачи попытки Филарета Киевского занять место патриарха Пимена в РПЦ. Но это тоже буквально на полях.

Если же брать шире, то постсоветский период — это период деградации социальности, причём не только на «постсоветском» пространстве, но и в общемировом. На Западе не случилось своей «перестройки», но их тоже зацепило «глобальной геополитической катастрофой» — то, о чём так точно говорил Валлерстайн ещё в начале 90-х. Биполярный мир второй половины ХХ века имел много недостатков, но у него было одно важное преимущество — он служил страховкой от инфантилизации, «праздника непослушания» в масштабах целых обществ, и соответствующей деградации элит. И дело тут не только в том, что Киссинджеры сошли со сцены, а на их месте теперь коллективная Лиз Трасс; дело ещё и в том, что и рациональное, и даже монотеистическое сознание всё больше уступает место «магическому», оно же «языческое».

Человечество как бы возвращается в своё доцивилизационное «детство», которое, однако, было вовсе не волшебным миром из мировой детской литературы, а скорее кровавым и жестоким миром из «Повелителя мух». И в нём, конечно же, не остаётся места никаким «общечеловеческим ценностям» — они сохраняются разве что в качестве инструмента манипуляции, и то по старой памяти. Зато наблюдается победное шествие «магического сознания», базирующегося на двух опорах — мощный яркий миф и обильная кровавая жертва на алтарях сотворённых в его каноне кумиров.

Опять же на полях — небольшая иллюстрация к тому, как устроено погружение социума в «кровавое детство». Некоторые проницательные кинокритики какое-то время назад подметили, что в последние несколько десятилетий самым кассовым жанром Голливуда стал жанр, так сказать, «сказки для детей и взрослых» — примерно в линии от «Звёздных войн» до «Пиратов карибского моря».

Маркетинговая механика объяснялась просто: вот есть дети и родители; в будни родители работают, дети учатся в школе. В воскресенье же, единственный день, семья вся вместе садится в семейное авто и отправляется вместо церкви в храм потребительского культа — торгово-развлекательный центр. Там она причащается святых даров в виде запаса кока-колы и фастфуда на неделю вперёд, приобретает священные реликвии в виде брендового шмота и гаджетов, где логотипы брендов выполняют примерно ту же роль, которую когда-то выполняли изображения святых и ритуальные символы и обереги. И, устав после изнурительного шопинга, движется в расположенный там же кинотеатр — за пищей духовной. Какой фильм они выберут для семейного просмотра? Понятное дело — такой, по поводу которого обоим поколениям — старшему и младшему — будет что обсудить по окончании сеанса. Чистая детская сказка не подходит — старшие заскучают. Но и олдскульные жанры — боевик, триллер, мелодрама, комедия — тоже не годятся: тут уже детям нечего ловить. А значит, должен быть фьюжн, где взрослые будут следить за «взрослой» частью — от любовной линии героев до технологических изысков спецэффектов и саундтрека, а дети — за своим: за «волшебным миром», где есть непременно чудеса, магия и азартное мочилово сил добра с силами зла, с непременной победой первых над вторыми.

Но дальше у взрослых, и особенно у выросших в этом всём повзрослевших детей включается механика пресыщения, и уже привычные фавориты старой схемы — «Пираты», «Поттер» или ЗВ — становятся для них слишком «ванильными». Нужна кровища, кишки, трупы, расчленёнка, секс с извращениями и т.д. И тогда, уже в режиме домашнего просмотра, на арену выходят не фильмы, а сериалы — где все табу сняты, хотя привычный жанр волшебной сказки сохранён. И тут — от «Властелина колец» к «Игре Престолов» и «Ведьмаку». И это дополняется до кучи видеоиграми, где можно ещё и побыть не просто зрителем, но и участником месилова, ну и порносайтами, конечно.

Итак, мы имеем поколение людей, выросших на контенте волшебной сказки, поначалу относительно невинной, но со временем всё более и более кровавой. И вот уже на арене появляется продукт этого сеттинга — ролевик-боевик-реконструктор: ещё позавчера махал мечом в «эльфятнике», вчера участвовал в «махачах» спортивных фанатов, а сегодня уже лупит из РПГ по «сепарам» и «оркам» в зоне АТО, и пилит ролики, где демонстрирует свежие татухи со свастонами. Его таким вырастили. Он просто наконец дорвался.

Доминирующий сеттинг мира кровавой волшебной сказки — это и есть главный механизм инсталляции «магического» мышления взамен сдаваемому в утиль рациональному и христианскому. Магия отменяет и опровергает рацио — на его место встаёт рутинизированное чудо, в том числе в виде артефактов, дарующих сверхспособности. В свою очередь, канон сказки отменяет и опровергает любую универсальную этику — теперь «добро» это «свои» (что бы они ни делали), а «зло» это «чужие», просто по определению, и никак иначе. А замес экранного экстрима — кровь-кишки-расчленёнка — притупляет чувства: экранный герой не испытывает жалости к разносимым в кровавые клочья монстрам и прочим зомби: они не те, кого можно и нужно жалеть, они за скобками.

Собственно, теперь вы понимаете, почему бесполезны разговоры про Дом Профсоюзов в Одессе, или про «Точку-У» в Донецке, или про издевательства над пленными в Харькове, или про «тактику живого щита» в Мариуполе. Воины света отформатированы таким образом, что у орков нет и не может быть никаких «прав человека», именно потому, что они орки, а не люди. И чем больше этих не-людей превратится в кровавый фарш, тем ближе итоговая победа над их тёмным властелином, тем лучше в конечном итоге для сил света, и тем бОльшим героем является тот, кто их в этот самый фарш перемолол.

Я ещё раз говорю: это — не «нацизм», это — куда хуже «нацизма». Это мир победившего детства.

Ещё раз, в данном случае — с великолепной иллюстрацией на натуре. В чём разница, и чем политическое украинство, майданизм, отличается от нацизма. Нацизм — это доктрина о превосходстве. Майданизм — это, наоборот, доктрина о неполноценности, ущербности. Которая, по замыслу, может и должна быть преодолена только через ницшеанский акт, действие «по ту сторону добра и зла». До этого я иллюстрировал свой тезис известным видеообращением к русским Владимира Кличко, начиная с фразы «вы всегда нас унижали, считали людьми второго сорта…» и далее. Теперь — даже удобнее иллюстрировать его вот этим фрагментом из интервью Зеленского.

«Мы не колбаса, не сыр, не харчи, не продукты. Мы живые люди»

Зеленский жалуется, что Запад относится к Украине, как второсортной стране. И сравнивает себя с колбасой

«Мы не можем быть между Россией и Евросоюзом. Скажите, что вы нас не берете! Мы будем выстраивать другую политику. Или скажите, что вы нас берете и возьмите. Но нельзя же так.

Мы люди живые. Вы к нам относитесь, как ко второму сорту. Мы не колбаса, не сыр, не харчи, не продукты. Мы живые люди. Если вы считаете, что Европа со своей историей и порядком, она в другом мире. А вы, а вы… А вы просто есть. И просто будьте там. А мы вам скажем, когда вам можно встать, а когда можно вам сесть»

И ещё раз поясню свою позицию. Вся наша официальная пропаганда, а равно и турбопатриоты, всё время твердит «нацисты», «нацики», «денацификация». Это очень понятный, простой, логичный месседж — с чем деды воевали, а теперь вот мы опять воюем.

Я, в свою очередь, не испытываю ни малейших симпатий к «политическому украинству» и считаю его одним из самых омерзительных и кровавых политтехнологических конструктов, когда-либо создававшихся в истории. Но мне внутренняя честность исследователя не позволяет согласиться с автоматическим навешиванием этого банального ярлыка гитлергитлергитлер. Мне это кажется излишним, манипулятивным, пропагандистским передёргиванием. И к тому же вредным для нас самих, хотя бы потому что мешает увидеть, например, как устроена механика сборки общезападной коалиции поддержки этих самых «нациков» — а значит, мешает эффективно разрушать эту склеенную на живую нитку и трещащую по швам коалицию. Это явление другой природы, чем германский нацизм, и само то, что оно использует в том числе и его атрибутику, включая её в свой символический ряд, скорее усложняет задачу различения, чем облегчает.

Пора уже осознать, что мы оказались не в сиквеле войны ХХ века, а в первом полномасштабном конфликте века нынешнего, основанном на других механизмах и технологиях, чем те, которые использовались тогда. И не паляниця — в смысле не полениться — описать и осмыслить его в адекватных современных понятиях, вместо вытаскивания из закромов ярлыков советской пропаганды и речёвок из сетевых хохлосрачей.

Про руководство Аэрофлота открою небольшой секрет Полишинеля. В советское время Аэрофлот был одной из ключевых инфраструктур советской внешней разведки, ещё в составе КГБ. То же сохранилось и потом. Но, что важно, знали и понимали это прекрасно и американцы. И поэтому со своей стороны стремились насытить именно руководящий блок компании как прямой агентурой, так и агентами влияния, чтобы держать руку на пульсе. Сейчас агентуру повсеместно зачищают и эвакуируют, и мы видим рябь на воде от этого процесса.

В продолжение вчерашнего дисклеймера. Чем майданизм отличается от нацизма.

1. Нацизм, как и итальянский фашизм — это этатизм, это про приоритет государства и его институтов. Майданизм — про то, что государство это фейк, пустое место, торчки-креативщики и жулики-разводилы, а рулят или коммерсы, или «иностранные консультанты», или индоктринированные безбашенные НКО-шники.

2. Нацизм, как к нему ни относись, за 8 лет создал мощную экономику и передовую науку, в том числе оборонную. Майданизм угробил экономику, не говоря уже о науке, а воюет либо старым советским, либо импортным оружием.

3. Нацизм — это машина смерти: орднунг, процедура, газовая камера, arbeit macht frei. Майданизм — это дурное низовое насилие съехавших с катушек садистов-психопатов.

4. Нацизм — обьединить всех немцев. Майданизм — расколоть украинцев, выбросить неправильных и сделать их людьми второго сорта.

5. Нацизм — это «Германия превыше всего». Майданизм — это «возьмите уже нас куда-нибудь, мы же люди, а не колбаса» ((с) Зеленский).

6. Нацизм — это экспансия, аншлюсы и «новое жизненное пространство». Майданизм — это «что бы ещё и кому сдать лишнего и ненужного».

7. Нацизм — это «пусть нас ненавидят, главное чтобы боялись». Майданизм — это «пусть нас презирают, главное, чтобы давали допомогу».

8. Нацизм — олигархи, поставленные на службу рейху. Майданизм — это пацаны, умирающие за активы Ахметова и Коломойского.

9. Нацизм — это послушные исполнители, рабы процедуры, «банальность зла». Майданизм — это отмороженные «инициативники», «а давайте %?нем, потом придумаем как отбрехаться».

10. Нацизм — это попытка борьбы континентальной Европы против англосаксонского диктата. Майданизм — это о том, как нагнуть континентальную Европу в интересах США и Британии.

11. Нацизм — это доктрина, оформленная жёсткая идеология. Майданизм — это политтехнологический цинизм, идентичность, открыто выставленная на торги: кто больше даст, тот и сила света.

12. Нацизм — это разделение людей на сорта по принципу крови. Майданизм — это разделение людей на сорта по принципу исповедуемых ими политических и религиозных убеждений. «Сепар», «ватник», «колорад», «рашист» — это не про гены, это про взгляды.

По-моему, достаточно.

Буш-младший когда-то рассказывал, как он заглянул в глаза Путину. А я расскажу, как однажды заглянул в глаза Медведчуку. Это было пять лет назад, на Валдайском форуме — он не участвовал в событиях самого форума, но приезжал на встречу с Путиным, который тоже был тогда там. И я столкнулся с Медведчуком нос к носу в коридоре, и по давнему знакомству успел коротко пообщаться о тогдашних текущих новостях. Очень хорошо запомнил его взгляд — собственно, к тому, как он смотрит в камеру сейчас. Взгляд очень сильного, жёсткого, даже жестокого человека — но даже тогда, в 2017-м, в нём было что-то от взгляда загнанного, затравленного зверя. Он как будто транслировал энергию обречённости, безнадёги, но в то же время нежелание сдаваться, готовность идти до конца что бы ни было.

И я подумал: все эти многочисленные укропропагандисты, которые сейчас вольготно двигают свою повестку в том числе и у меня в комментах — они ведь ни разу в жизни не бывали под таким прессингом, под которым там жили те, на ком их система ставило клеймо «пророссийской ориентации». Когда тебя могут в любой момент взять, пытать, убить, и что характерно, никто не вступится, все будут радостно улюлюкать — ату его, зрадника.

Каким бы он ни был — он, конечно, личность. Намного более серьёзного калибра, чем трус Янукович, решала Порошенко или позёр Зеленский. Настоящая украинская гордость и достоинство — даже на этой фото, со следами пыток и в наручниках.

Из-за лозунга «Бери Шанель — иди домой» репостну.

30 лет назад на советских полках был только яичный шампунь из желтка, один вариант туши и ноль любых гелей для душа. Когда рынок открылся после перестройки, в эту скудость ворвались международные компании. Наши национальные производители формировались с учетом того, что мы конкурировали с первоклассными западными брендами. И действительно стали их достойными конкурентами.

Теперь западные компании уходят. За последние два месяца Россию покинули бренды из портфеля LʼOreal, Johnson & Johnson, Amway, Estée Lauder, Chanel. Уходят – и слава богу. Не нужно пытаться вернуть их обратно. Звучат предложения обеспечить им параллельный импорт, ввозить их продукцию всерую. Я не понимаю, зачем им помогать и зачем они тут нужны. Они заявляли нашим женщинам в своей рекламе: «Ведь вы этого достойны». А сейчас получается, что, не достойны? Бери Chanel – иди домой.

Запад всегда для нашей косметической отрасли был сырьевым придатком. Мы готовы продолжать покупать у них сырье. Не захотят продавать, переключимся на Азию, на Латинскую Америку. Переориентируем на сырье российских нефтехимиков и органическое сельское хозяйство. Вчера обсудил на конференции Российской парфюмерно-косметической ассоциации. Наши производители с этим согласны.

Чтобы у нас оставалась хорошая косметика и парфюмерия, нужно поддержать свои компании, а не умолять вернуться западные. Мы уже подготовили несколько больших мер для российского бизнеса. Это программа по сохранению рабочих мест – ФОТ 4.0, компенсация транспортных расходов при импорте сырья и финансовая господдержка предприятий-локомотивов в разных отраслях.

Давайте сделаем Россию великой косметической державой. У нас есть возможность сделать российскую парфюмерию и косметику лучшей в мире. Такой, которой действительно достойны наши женщины.

Не люблю репостить у себя военную пропаганду, но это вот открытка некоторым моим приятелям из неполживого окопа

Объяснял сег в эфире логику ударов по жилым кварталам — в чём их функция с точки зрения контекста информационной войны. Ключевая логика collateral damage простая: даже когда украинская армия преднамеренно убивает украинских граждан, они тоже «жертвы российской агрессии». Вообще все жертвы там это жертвы российской агрессии, а значит — аргумент в торговле за новые виды военной и прочей помощи. Цинично, но очень и очень логично. И пора перестать охать и ахать по этому поводу, и понять наконец, насколько серьёзно настроена «та сторона».

Из интересного: знакомые, только вернувшиеся из Мариуполя, рассказали некоторые любопытные подробности про сдачу в плен украинских морпехов. Оказывается, она происходила не просто частями, а поэтапно: сначала небольшая группа, потом от неё ходок, отправленный по условиям договорённостей обратно к своим, и тогда уже массовая сдача. Почему так? — они хотели убедиться, что в российском плену не пытают и не убивают, тк поголовно были уверены, что пощады им там не будет. Исходя из этого, мой собеседник — думаю, понятно каких профессий — делает интересное предположение по поводу всей этой стрельбы по кварталам и «тактики живого щита»: военнослужащих ВСУ пытаются как можно более массово «замазать» таким набором действий, после которого они будут бояться плена больше, чем смерти. Тоже логика войны — циничная, но весьма эффективная, особенно если у тебя под рукой не кадровая, а мобилизационная армия из вчерашних гражданских.

Я тоже там был — вот, на фото сижу в президиуме, на сложных щах. И выступил тоже — о чём немножко напишу здесь. Мне очень понравился настрой наших оборонщиков — ни капли вот этого шапкозакидательского диванного империализма, но в то же время глубокий, обстоятельный и честный анализ того, что ещё можно сделать для общей понятно какой задачи. Вот так же бы и в некоторых гражданских структурах, так скажу.

Принял участия в заседании организованного Правительством Тульской области дискуссионного клуба "ТТ" на тему "Оборонная промышленность будущего".

Убеждён, что главный ответ, который нужно дать на санкции: признать проблемы, честно обсудить и начать их решать.

В России есть огромный научный и промышленный потенциал. Работа по разработке облика будущего - то есть целей развития - является первоочередной задачей.

Вот, собственно, некоторые из тезисов моего выступления.

1. Многие военные историки отмечали, что одним из факторов, обеспечивших победу армии России над существенно большей по численности армией Наполеона, было превосходство русского оружия и оружейного производства над европейским. За исключением отдельных позиций в артиллерии, в целом превосходство в дальнобойности, точности и скорострельности было на стороне русских. На тот момент наше оружие было — и признавалось всеми — лучшим в мире.

Однако прошло всего сорок с небольшим лет — и случилась Крымская катастрофа. И здесь превосходство в оружии было уже на стороне французов и англичан: целый ряд технологических революций, случившихся в тогдашнем мире, наши оружейники в Николаевскую эпоху, увы, проспали. В культурной памяти это осталось ещё и благодаря Лескову с его притчей о косом левше, который умер, так и не сумев донести до государя, «чтобы ружья кирпичом не чистили» — собственно, единственное, что интересовало тульского оружейника во время его поездки в Англию.

Но ведь дело тогда было не только и не столько в пароходах или нарезных ружьях. В 1851 году, за несколько лет до Крымской войны, на Всемирной выставке в Лондоне мало кому тогда известный американский полковник Сэмюэл Кольт показал следующий трюк: он разобрал три своих револьвера, перемешал все детали, а потом собрал их заново — и все три работали. Началась новая эпоха в оружейном, а потом и вообще в любом массовом производстве: эпоха стандартизации, унификации и коммодитизации комплектующих и расходных материалов — то, из чего потом вырос и пулемёт Максима, и фордовский конвейер, и, в конечном счёте, современная роботизация и автоматизация производств.

Прошло более 170 лет. Основным штатным пистолетом на вооружении частей, участвующих в нынешней СВО на Украине, является пистолет Ярыгина «Грач». Однако его в России производят на двух заводах, и магазины от этих двух разных «Грачей» не подходят друг к другу — просто не встают на штатное место. Урок полковника Кольта мы, увы, до сих пор полностью не выучили.

Превосходство оружия на поле боя — это вопрос не только инженерный, но и организационный. «Снарядный голод», приведший к поражению русскую армию в 1915-м, произошёл не из-за проблем с производством, а из-за проблем с логистикой. «Танковый погром», постигший Красную Армию в 1941-м, случился не потому, что у немцев танков было больше, или что они были лучше — а потому, что у них была отработана практика использования самостоятельных танковых соединений (танковых дивизий) на острие прорыва, а советские мехкорпуса оказались недееспособны именно как управленческое целое. «Лунная гонка», проигранная СССР американцам в конце 1960-х, была проиграна не потому, что «невовремя умер Королёв», а потому, что американцы тогда разработали конфигуратор стандартов, позволяющих работать на НАСА тысячам независимых частных поставщиков, а наша хвалёная «командно-административная» система не справилась с задачей координации работы более 300 предприятий-поставщиков в «ручном», как водится, режиме.

То, что происходит сейчас, когда, за исключением «Калибров» и «Кинжалов», новые образцы вооружений практически не используются в СВО, а воюют в основном советской разработки оружием — тоже результат проблем не в сфере конструкторской мысли, а в сфере организационной и управленческой культуры. По поводу которых в мирное время можно было бы поворчать за чаем, но в нынешнее либо мы их решим, либо нас попросту не будет.

2. Пётр Великий поднял однажды тост «за наших учителей — шведов». Через какое-то время мы, думаю, тоже будем поднимать тосты за наших учителей — натовцев, которые готовили, тренировали, а сейчас активно снабжают и поддерживают всем чем можно нынешнюю «мазепу». И которые позволили нам очень ясно увидеть многие наши дефициты, ошибки, избавили и продолжают избавлять от ура-патриотического самолюбования и легкомыслия. Потеря «Москвы» должна выполнить ту же функцию, что и поражение петровских армий под Нарвой или Прутская катастрофа — дать понимание того, что и как надо менять: не только в армии и промышленности, но и в стране, в экономике, в системе управления, даже в культуре — чтобы взять пресловутый «фазовый барьер».

Я очень равнодушно, чтобы не сказать сильнее, отношусь к идее «имперского величия». Это очень сомнительная ценность — как, впрочем, и этнический национализм, будь то русский, украинский или какой-либо ещё. Но именно поэтому для меня эта нынешняя война имеет особую ценность — она позволила наконец нам увидеть себя такими, какие мы есть, и вдобавок проявить, высветить реальное устройство современности, скрытое за декором и камуфляжем постперестроечного «общества потребления». Для меня она имеет характер войны национально-освободительной — то есть антиколониального восстания. И хотя фронтом непосредственных боевых действий стала Украина, самый главный её фронт разворачивается в самой России.

Санкции, аресты счетов, блокирование валютных резервов, реквизиции имущества, закрытие границ, информационная блокада и мировых масштабов хейтспич — всё это дало возможность наконец увидеть и осмыслить, чем была по сути та постсоветская РФ, какой её строили начиная с 1991 года, и к какому целевому состоянию постепенно вели. Собственно, она должна была рано или поздно стать ещё одной «Украиной» или несколькими «Украинами» — с «лидером» системы «Зеленский», он же «Навальный», с «демократией», откалиброванной главным образом на борьбу с «врагами демократии» вплоть до их физического истребления, с олигархической рентно-сырьевой экономикой, с «глобализированной» (в первую очередь в имущественном смысле) элитой, с выстроенным в три шеренги на трансляцию «повесточки» «креативным классом», и послушным участием в «мировом разделении труда» на том месте, которое ей определят политруки в Брюсселе и Давосе. Я наконец понял, что означал для нас фукуямовский лозунг «Конец истории» — история-то, конечно, не собиралась заканчиваться, но вот конкретно вы, как её субъекты — таки да.

В этом смысле я, конечно, поддерживаю идею перенести День Независимости с 12 июня на 24 февраля. Это будет очень правильной фиксацией момента.