И ещё сегодняшнее про роль Кириенко — https://rutube.ru/video/84d612c7ffda54ff1694e8ae07b88e61/

Продолжая «заметки вольного плотника».

Будет неправильно, если не зафиксировать один системный, концептуальный провал российской политики, который сыграл, наверное, ключевую роль в нынешней украинской драме — но не только в ней.

Я имею в виду политику «своих сукиных сынов». Всех этих якобы «пророссийских» или «договорных» элитариев, на кабинетных тёрках с которыми наши начальники десятилетиями пытались выстроить систему отношений со странами-соседями. Кучма, Ахметов, Янукович, Порошенко, Тимошенко, Гепа-Допа, Медведчук, Курченко — все они в том или ином формате и в разное время участвовали в этой бесконечной кадрили. А в итоге оказалось, что единственные, кому там откликается идея идти дальше с Россией — это те, кто с самого начала был чужим на этом празднике жизни: так называемые «обычные люди»: те, кто сейчас воюет в донбасском ополчении или везёт гуманитарку в Херсон и Мариуполь.

Украина — в гораздо большей степени, чем даже Россия — всегда была государством для элит, а не для людей. Но элит (в отличие от) очень широко понимаемых — включая, например, и значительную часть городского прекариата, местных властей, «креативный класс» почти в полном составе и т.д. — короче, всех, кому в постсоветской Украине жить было лучше, чем пролам. Россия, кстати, чуть иначе: у нас, наоборот, все эти «верхне-средние» слои постоянно чувствовали свою ущемлённость, обиженность, вторичность. Условно, на Украине если ты владелец хотя бы трёх палаток с овощами — ты уже человек, можешь на что-то влиять; у нас даже если ты миллиардер, но не из «ближнего круга», а как какой-нибудь Тиньков-Чичваркин, ты, в общем, никто и звать никак, и мнение твоё ни по какому вопросу никого не интересует. Именно украинская элита сплотилась сейчас вокруг идеи защиты — не столько даже «своего государства», они его всегда презирали — сколько своего «добра» и статуса в этом государстве. А также своих «точек входа» в глобальный мир, тех возможностей, которые даёт статус колониальной периферии тем немногим счастливцам из местных, у кого они есть.

И именно поэтому единственный шанс получить на Украине надёжную точку опоры состоял не в том, чтобы находить «своих людей» в элитах и договариваться с ними, а в том, чтобы выращивать контрэлиту — из тех, кому в довольно-таки широком, надо признать, киевском элитном консенсусе заведомо не было места. Находить дерзких и отчаянных, готовых идти до конца не потому, что за Кремль, а потому, что нет у них места и нет жизни в незалежной-самостийной. Таких всегда было немало, и сейчас тоже. Но это требовало совсем другой политической логики, полностью отличной от той, которой по инерции следовали наши начальники все эти годы.

Вопрос в том, способны ли на такое вообще наши начальники. И будут ли когда-либо.

Пётр Тихонович Карелов, мой дед по матери, ушёл на войну ещё летом 41-го. Попал на Ленинградский фронт, внутрь блокадного кольца, в пехоту. В 42-м на «Невском пятачке» ему оторвало ногу. Вернулся в родную деревню после её освобождения, летом 43-го.

Тимофей Семёнович Немков, отчим моего отца (родной мой дед Алексей Чадаев погиб ещё в 35-м) отвоевал от звонка до звонка — был призван 23 июня 1941, в августе попал в плен, бежал, в октябре, пройдя сквозь линию фронта, пришёл домой в Москву, через неделю после всех проверок был отправлен снова на фронт. Войну закончил в Вене в 45-м.

Брат бабушки Кирилл Сафронов сгорел в танке под Прохоровкой. Другой её брат — Константин Сафронов — воевал в Карелии, имея ранение ещё на финской войне, получил второе уже в 43-м. Ещё один брат — Иван Сафронов — будучи призван в том же 43-м, в 44-м угодил в штрафбат, но тоже выжил, был комиссован по ранению.

В одном из моих бесчисленных диалогов с близкими-родными-знакомыми, оказавшимися в нынешних событиях «по другую сторону истории», был такой момент. «Неужели наши (моя собеседница — русская, хоть и живёт в Европе) готовы стрелять в живых только ради того, чтобы защищать память мёртвых? Что это за некрофилия в общенациональном масштабе? Какая разница, кто там кого победил в прошлом веке, кто там был прав и неправ, даже на каком языке говорить… неужели всё это стоит того, чтобы хвататься за оружие и воевать?» Я запомнил этот вопрос, потому что он в пределе о том, что такое вообще вещи, за которые можно воевать.

Все перечисленные выше — люди сугубо мирных профессий. Никто из них не был кадровым военным. Плотник, слесарь, тракторист, фельдшер, шахтёр. Войну тогда выиграла армия, состоящая в основном из людей, чьим призванием никогда не была война, кто никогда не любил войну и не хотел войны. Но как-то ведь все они поняли тогда, что есть за что воевать, что надо упереться и победить.

Думаю, вы понимаете, о чём я. С Днём Победы, друзья.

Заметки вольного плотника.

Интересно, что у донбасских ополченцев в последнее время всё больше набирает популярность пароль-отзыв «Слава Украине!» — «В составе России!». Но я, когда это слышу, думаю вот о чём.

Передача части конфискованных ресурсов РФ Украине. Попытка заменить Россию на Украину на саммите G20. Несколько заявлений лидеров стран, что судьбу антироссийских санкций будет решать Украина — мол, мы готовы их снимать только если Украина решит, что можно. В целом это выстраивается в ненавязчивую линию — что современная Украина это и есть та «другая Россия», которую они готовы и хотели бы видеть вместо путинской РФ в кругу тн «цивилизованных стран». Напоминаю — для очень многих западных наблюдателей это всё выглядит так — есть свои-правильные русские (которые теперь, в порядке пропагандистской условности, называются украинцами), и есть неправильные, «путинские», неосоветские; первым мы помогаем, вторые — наши враги. Условно говоря, «Навального» теперь зовут «Зеленский».

И эта логика, кстати, на ура считывается нашими внутренними украинствующими — которые ежедневно в эфире внимают мантрам Арестовича как инструкциям из небесного обкома. И которые не устают объяснять про преимущества украинской политической модели, именно как цивилизационного выбора — который Киев сделал правильно, а Москва нет, расплодив у себя агрессивный милитаризм вместе с несвободой, коррупцией и, конечно, культом проклятого совка, всё более открытым. Ну то ещё немного — и прозвучит сакраментальное «Слава России» — «В составе… эээ… Европы».

То есть, конечно, не прозвучит. Потому что чтобы даже в отдалённой перспективе в составе Европы — надо поделить «бывшую империю» ещё на несколько штук «украин», компактных, относительно гомогенных по составу («чеченцы отдельно, якуты отдельно») и в этом виде, по прошествии нескольких десятилетий «демократического транзита» (включая всевозможные люстрации и декоммунизации), возможно, и пригодных к статусу кандидатов в кандидаты куда-нибудь, но это ещё какая-нибудь международная комиссия (наверняка с поляком-председателем) будет решать, достаточно ли уже заплатили и покаялись.

И я в этом контексте понимаю наше «внутреннее украинство» именно так: будучи по-настоящему последовательным, оно должно обязательно прийти к выводу, что «проблема» — не в Путине, и не в «милитаризме», и не в «силовиках», а в недораспаде империи. Она непременно должна быть демонтирована, чтобы «перестать быть угрозой миру».

Это всё хорошо, потому что для нас — тех, кто по другую сторону — означает одно: опции «спустить на тормозах» нет. Шкура в игре. Мы решаем вопрос выживания — а не «присоединения территорий» и т.п. Ну а в таких случаях, как учит нас наша история, включаются механизмы другого уровня. И я вижу, как это — медленно, медленнее, чем нужно — но происходит.

А это, уж извините за лирику — то, как объектив моего телефона увидел вчерашнее 9-е мая. Любую трактовку оставляю на ваш выбор.

А я, читая про это, вот что думаю. Всего полтора года назад Лукашенко еле усидел, буквально на волоске всё висело. А сейчас Белоруссия ещё и оказалась заодно с нами под всеми санкциями, и они, получается, в блокаде с трёх сторон: с севера, запада и юга. И да, он сейчас будет укреплять армию, потому что СВО показала, что многие подходы в военном строительстве нужно пересматривать. Но вопрос в том, насколько велик запас внутриполитической прочности — не выйдет ли так, что все эти усилия окажутся бесполезными именно по внутриполитическим причинам? Думаю, 2020-й — точно не последняя попытка поломать изнутри Белоруссию и замкнуть новую «линию Керзона».

Мутная история — не с Рутюбом конкретно, а с ролью «грибов». Напомню, в прошлом году много писали в связи с арестом основателя GroupIB Сачкова, что он связан с СБУ. «Не случайно уже «секретом Полишинеля» в Сети выглядят утверждения о том, что Сачков очень любил устранять конкурентов руками …украинских спецслужб и спецслужб из западных стран. «Причём, с СБУ у него были очень давние и довольно отлаженные контакты через компанию-партнёра на Украине».

«Жаль,конечно,этого добряка».
Об атаке на RuTube.

Представители платформы утверждают: DDoS атака была спланирована заранее для того, чтобы «помешать Rutube показать парад победы и праздничный салют».

The Village: анонимный источник, «близкий к команде RuTube», сообщил изданию, что в ходе атаки был «полностью удален код сайта» и теперь он не подлежит восстановлению.

Еще один занимательный факт:
украинские хакеры в момент атаки 9 мая в 4 утра опубликовали твит со словами благодарности : «спасибо за кибербезопасность, Group-IB».

Group-IB в свою очередь полностью опровергает информацию о том, что продукты компании используются или когда-либо использовались для защиты от кибератак видео-хостер Rutube.

Новость,конечно, грустная, но давайте признаем, что для обывателя RuTube был интересен только когда в нем что-то ломалось, а парад и в вк можно было посмотреть.

Ничего не произошло, едем дальше. Команде RuTube желаем скорейшего восстановления!

А я сам по этому поводу думаю следующее. Национальный видеохостинг нужен по-любому. Это такой же аспект суверенитета в наше время, как жизнь показала. И вопросы могут быть к кому угодно и какие угодно, но позволить себе жить в чужих экосистемах мы не можем — ну, очевидно же.

Итак, фиксирую промежуточно — идёт, если угодно, «рутинизация» конфликта. Все планы «быстрого» решения, у кого какие были, провалились — ни Украина не пала и не сдалась за несколько недель, ни Россия не взорвалась изнутри от санкций, протестов, заговоров и чего ещё там. И один за другим отпали все варианты «заморозки» и даже «подморозки» — война будет оставаться «горячей» ещё довольно долго. И все постепенно привыкают к этому как к новой, устойчивой системе координат.

Я, кстати, примерно так и думал. Потому и писал в тч и здесь, что украинская Реконкиста — это история не на несколько недель, а на несколько поколений. И сейчас, на вопросы о том «ну когда же это всё закончится»? — отвечаю чаще всего «никогда»; возможны лишь паузы, случающиеся обычно в силу ритма кампаний и используемые сторонами для подготовки к следующим схваткам.

Сейчас, однако, проблема в том, что очень много решений самыми разными людьми было принято и продолжает приниматься исходя из логики «ну, переждём, а там как-то утрясётся». С краткосрочным горизонтом «дожить до завтра». И если в первые недели это имело смысл, то сейчас это становится угрозой. Сейчас надо строить все планы и стратегии именно исходя из того, что «вот это всё» — на довольно-таки длительный срок.

И больше всего, конечно, злит инерция тех структур, которые работают и сегодня так, как будто на дворе всё ещё январь. Но это результат того, что у «спецоперации» нет руководителя. В том смысле, что да, есть Минобороны, отвечающее за военную составляющую. Но всё остальное — начиная от постановки задач службам типа таможни или железных дорог, и заканчивая координацией гуманитарной активности на освобождённых территориях — кто в лес, кто по дрова. В краткосрочном горизонте первых недель это ещё можно было как-то списать на общий хаос, но вдолгую это недееспособная модель. Должна появиться — или в АП, или в правительстве, или между ними — координационная штабная команда, и её глава, имеющий прямой выход на президента.

Пряников, видимо, нашёл мой последний пост по ссылке с Незыгаря, и потому поленился поинтересоваться, что насчёт мобилизации и демобилизации я довольно подробно высказался ещё парой недель тому. Поэтому пошёл по шаблону, что, конечно, его не красит.

До Чадаева спустя два месяца дошла простая истина о рутинизации СВО. Ясно это было уже в марте.
Но странно, что не доходит до него идея о вредности (для начальства) мобилизации и вообще введения чрезвычайного положения в России. Вроде Чадаев работал в аппарате, должен понимать его устройство – никакой чрезвычайщины, должна быть сплошная рутина. От чрезвычайщины рушится сначала аппарат, а потом империя.
https://news.1rj.ru/str/chadayevru/500

А также не хочет ли Чадаев сказать, что у нас идёт в…, а не спецоперация? Этак и его запишут в иноагенты, вредители и шестую колонну. Никакой войны у России нет)) Как не было её при спецоперации в Афганистане и Чечне. При спецоперациях не бывает мобилизации и чрезвычайных комитетов. Люди при СВО продолжают веселиться, зарываются в мещанство.

Наоборот, я бы сейчас на месте начальства всё бы уводил в противоположную сторону. Попридержал всех военкоров и инициативников, сводки Минобороны давал бы раз в неделю, а тои и раз в месяц. С телека убрал бы всех оглашённых и политюродивых. Пусть там крутят американские и советские фильмы, крутят барабан удачи и спорят, кричать ли женщине при оргазме или нет.
При СВО в Афганистане выпускали политюродивых на ТВ? То-то же.
Показывал бы, что ничего в стране не случилось, жизнь идёт своим чередом. А армия занята колониальными действиями где-то далеко от России. Основа стабильности нынешней версии Уклада - полная демобилизация населения и аппарата. Одни промышляют, другие заняты вотчинным кормлением.

К теме «уроков спецоперации».

Развитие военного искусства — кроме собственно нового оружия, рывки всегда случались при открытии новых пространств и сред, в которых можно вести войну. Много тысяч лет назад люди обнаружили, что воевать можно не только на суше, но и на воде — появился военный флот. Потом оказалось, что можно ещё и под водой — появился подводный флот. Потом, что можно и в воздухе — появилась военная авиация. Потом, что можно и в космосе — появились космические войска. Также можно говорить и об увеличении числа «измерений» войны: экономическая война, дипломатическая война, пропагандистская война, кибервойна и т.д.

За последние 15-17 лет в моду в России вошло слово «стратегия» — что характерно, в сугубо мирном применении. Начиная со всеми ныне забытой «Стратегии-2020», и заканчивая бесконечными региональными и отраслевыми «стратегиями развития». Мода эта была отчасти навязанной — ваш покорный слуга в своё время тоже приложил руку к популяризации этого термина, причём не без известного сопротивления в т.н. «либеральных элитах» — которые чуяли подвох в виде контрабандного протаскивания еретической идеи «плановой экономики» и боролись с этим кто во что горазд. Боролись, как выяснилось, зря — подавляющее большинство этих «стратегий», будучи написанными, торжественно обсуждёнными и принятыми, ложились в сейфы и забывались, а система продолжала работать как привыкла — в режиме перманентной импровизации.

И вот сейчас мы видим, каково это — воевать без стратегии, с одним только загадочным «планом», по которому, якобы, развивается «спецоперация». Я говорю не столько о военной стратегии, сколько о стратегии в более общем понимании — ведь во всём том, что произошло после 24.02, не было вообще решительно ничего непредвиденного и неожиданного, но мы, как водится, оказались почти ни к чему из этого не готовы. Крым в 2014 включил обратный отсчёт до большого столкновения с объединённым Западом по Украине, но эти восемь лет были потрачены не на подготовку к нему, а на попытки, с каждым годом всё более беспомощные, его избежать. А избежать не вышло — маємо те, що маємо.

Я не берусь (пока) описывать «большую стратегию» в целом, буду развёрнуто писать только о том, в чём более-менее понимаю: про так называемую «информационную», она же (чуть более узко) «идеологическая» война. У этого измерения войны тоже должна быть стратегия, целеполагание, анализ и оценка тактического арсенала и ресурсов, планирование операций и т.д. Кстати, вопреки устоявшемуся мнению, не могу сказать, что у противника с этим всё хорошо — не очень оно и у них хорошо, но всё же несколько получше, чем у нас. Но разбирать их сильные и слабые стороны — отдельная задача, со временем сделаю серию и про это; в ближайшие же дни будет несколько постов про нашу ситуацию.

Что является полем борьбы в идеологической войне? Каждая из сторон опирается на некоторую «картину мира», фундированную, в свою очередь, в «системе ценностей». Но и она, впрочем, тоже не самый глубокий уровень, есть ещё глубже — уровень базовых жизненных установок, самых, что называется, «корней». Не случайно в языке войны так много темы «родины» и «отечества» — всего того, что адресует тебя к «неоплатному долгу» перед всем тем, что сделало тебя именно таким, какой ты есть; начиная от самого земного, жизненного — отца и матери.

Д.Грэбер в «Долге» хорошо и подробно раскрыл эту тему. Он показал, что словом «долг» не случайно называются как простые экономические отношения — «дать денег в долг», так и всякие фундаментально-возвышенные вещи вроде «сыновнего долга», «долга перед отчизной», «религиозного долга» и т.д. Пояснив заодно, что долг это не всегда то, что ты вообще можешь отдать — например, матери ты обязан жизнью, и нет никакого способа целиком расплатиться по такому «долгу». Долг — это фундаментальная категория человеческой идентичности, то, что управляет нами и формирует нашу жизнь. Особенно тогда, когда — в пределе — речь идёт о том, чтобы положить её на какой-нибудь алтарь; например, на алтарь войны.

Ценность жизни — казалось бы, фундаментальная и неоспоримая — тем не менее, не абсолютна и, что называется, «волатильна». Например, триумфальное шествие христианства по Римской Империи как раз опиралось на известную способность ранних христиан к героической гибели за свою веру — будучи вооружёнными концепцией «бессмертной души» и «вечной жизни», они гораздо охотнее предпочитали мученическую смерть отказу от убеждений, чем приводили в ужас — но и в восхищение — имперских обывателей. Впоследствии, когда христианство стало господствующей религией, выяснилось, что убивать за веру, или даже за нюансы в толковании религиозных истин, они способны ничуть не менее, чем умирать за неё. Впоследствии ислам, как наиболее радикальная ветвь монофизитства, довёл эту прикладную особенность «учения о бессмертной душе» до настоящего совершенства.

Секуляризация и падение влияния Церкви в эпоху «великих буржуазных революций», казалось бы, должны были привести к реабилитации «ценности жизни»: раз целью человека больше не является «спасение души» для «загробной жизни» — значит, нет ничего такого, за что имело бы смысл умирать и тем более убивать. Однако в истории произошло прямо противоположное — мочилово стало массовым, приобрело невиданные масштабы многомиллионных гекатомб «мировых войн». Что интересно, функцию идеологического обеспечения процесса вместо церкви удачно подхватило государство, с его «гражданской религией», предполагающей в том числе и «долг» жертвовать жизнью во имя Отечества. Ну или, к примеру, «мировой революции», «превосходства арийской расы» и т.п.

Мир после II Мировой войны, тем не менее, как будто бы повернулся обратно к идее абсолютной ценности жизни. Война — это по определению плохо, насилие — зло, в моде был всякий гандизм и «ненасильственное сопротивление» — эту традицию тянули довольно долго даже в «цветных революциях». Однако — и это произошло на наших с вами глазах — в «системе ценностей» снова что-то подкрутили: оказывается, бывают случаи, когда убивать и умирать всё-таки можно и нужно.

(продолжение следует)

Этот экскурс в историю может показаться отвлечённым, но вот недавно я говорил с одной своей родственницей, живущей уже давно в Европе и закономерно дрейфующей ныне по взглядам от старомодного «нетвойне» к новомейнстримному «смерть-российским-оккупантам».

Я её, собственно, и спросил: если война это настолько плохо и ужасно, почему украинцы решили ответить на войну войной? Раз все такие пацифисты, сложили бы оружие и устроили оккупантам «сатьяграху» в духе Ганди. Она ответила — да, лично по её мнению, так было бы лучше, потому что «нетвойне»; но они избрали путь борьбы, защищают свою страну с оружием в руках, и они правы.

Ну то есть, говорю, раз на твою страну напали — значит, всё-таки пацифизм кончается — можно и убивать, и умирать. Защищаемой ценностью — той, что превыше жизни, своей и чужой — в данном случае является «страна». Но, спрашиваю далее, а почему «страна» как ценность — признаётся, а, например, «вера» — нет? А мы, кстати, имеем целую кучу признаков именно религиозного конфликта: вся эта тема языка, памятников, героев-злодеев прошлого и т.д.

Здесь ей не нашлось, что ответить, потому что пришлось бы иначе говорить, что «страна» важнее, чем «вера», причём в масштабе ценности жизни: «чья власть, того и вера». Но, уверен, на самом деле там именно эта мысль: потому что «вера — это личное дело каждого», а вот «страна» личным делом быть никак не может.

И это очень интересный поворот. Потому что открывает путь к пониманию тех образов «мы», которые строит каждая из сторон конфликта. Собственно, именно поэтому польский премьер Моравецкий именно сейчас разродился программной статьёй про «уничтожить идеологию русского мира» — читая её, я хмыкал: прежде чем уничтожать, её бы, что ли, создать для начала, хотя бы на уровне одного сколько-нибудь внятного текста.

Но тем не менее наиболее упёртые-упоротые «борцы с российской агрессией» инстинктивно чуют: по другую сторону фронта им противостоит не государство РФ, не «российский империализм» и уж тем более не «путинская паранойя» — слабовато для конфликта такой интенсивности и с такими ставками. Есть что-то другое, что стоит за всем этим, но это что-то упорно избегает попыток себя дешифровать и заявить, маскируясь невнятицей российского официоза; но почему-то каждый из тех, кто на передовой, откуда-то чувствует, за что воюет на самом деле. И никакой сатьяграхи.

На полях. Убийство одними людьми других людей — это, в целом, для нормальной психики дело противоестественное. Война именно поэтому с древних времён обросла целым набором технологий подготовки сознания воюющих таким образом, чтобы это не воспринималось как что-то аморальное, а наоборот — как оправданное и героическое. Самая очевидная и наиболее часто используемая — это «расчеловечивание противника»: создать ему такой образ, что он вроде как и не заслуживает считаться частью человеческого рода; и тогда его можно, нужно и очень даже правильно убивать. Покойный К.Крылов, однако, замечал, что в русской культуре этот приём не очень-то действенен по ряду причин: у нас так всё устроено, что вроде как все люди и всех жалко, даже садиста и изувера всё равно будут жалеть (это правда, посмотрите хоть сейчас на реакцию публики на сдающихся азовцев). И поэтому у нас чаще и более эффективно применяется другой приём абстрагирования — через переописание самой войны: не то чтобы убиваемые — не люди, а скорее убийство на войне — не убийство, а просто «работа такая». Типа уборки урожая. Работайте, братья.

Соответственно, в германской (в т.ч.англосаксонской) традиции ключевая задача — это «образ врага», который должен быть одновременно страшен, опасен, эстетически неприятен до омерзения и в то же время парадоксально слаб и жалок: всё это мы видим по тому, как они сейчас расчеловечивают нас. В русской же, похоже, ключевая задача — это правильное формулирование целей войны, которые обязательно должны быть настолько благородными и возвышенными, что безусловно оправдывают все жертвы, будь то свои либо противника (все люди, всех жалко, но «так надо»). Соответственно, в их случае ключевой риск — если враг почему-то не впишется в шаблон — например, окажется вовсе не слаб, или, наоборот, в чём-то прекрасен и ценен. А в нашем — если вдруг выяснится, что цели войны какие-то совсем неблагородные, что это какая-то гадость вроде похода за новыми землями или рабами, а вовсе не защита Отечества или спасение мира от чумы того или иного цвета.

Разумеется, это не значит, что перед стратегами идеологической войны и там, и здесь стоит только одна из задач. Они и там и там стоят обе — просто приоритетность разная, даже противоположная. Плюс конвергенция; постоянные попытки «зеркалить» противника, но зеркало-то кривое. Именно поэтому, скажем, из всего официозного нарратива про «денацификацию» нашим людям отзывается только посыл, что нельзя делить людей на сорта; а что «по ту сторону» сплошь нелюди — не заходит. Люди они, люди, просто апельсинок наколотых на майдане объелись и дурные стали; вот как примерно у нас думают. То же и у них, когда они строят у себя легенду про священную войну, типа отечественную, и её благородных героев — все понимают, что это такое обязательное блаблабла и какие там на самом деле герои (консультант Зеленин красиво объяснил про это). Но настоящая эмоциональная включённость — только когда, наоборот, про орков и «орду с востока», и как их хорошо и правильно убивать.

Сегодня с утра в эфире на РБК. Помянул про глобус Подоляка ))