#writober_40
день 13. контрольная по латыни.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Я не улавливаю вообще ничерта. Он слишком быстро говорит... Ну я ведь не носитель.

Оскар снова роняет голову на руки и испытывает желание выкинуть все тетради и учебники из окна. А заодно и того, кто решил, что изучать латынь будет очень увлекательным и полезным занятием для студентов.

Но над его душой стоял Гедеон, которому не хватало только указки, чтобы полноценно войти в роль строгого преподавателя. А с другой стороны сидел погано насмешливый Люмьер – вот у кого с языками точно все было просто прекрасно, но вместо помощи он только и делал, что насмехался.

— Я не понимаю его речь. Хоть убей, — страдальчески продолжает, поднимая на Гедеона глаза. Позволять ему убивать, даже в качестве речевого оборота, было очень опасным решением, только вот Оскару уже было, мягко говоря, по боку. Может хоть смерть будет уважительной причиной, чтобы не появляться на завтрашней контрольной по латыни?

— Это же легчайше, Оскар... Если у тебя проблемы с этим аудированием, то я боюсь спросить, как ты собираешься идти на контрольную.

И правда. Пока они тренировались по относительно легким записям, однако по-хорошему уровень понимания устной речи у студентов их возраста уже должен быть гораздо выше...

— Pereo ut nix prae oсulis tuis...
Amor non celantur in cor.
Ab eo salvabit miserum quis?
Ab illo amore salvabit amor¹, — влезает Люмьер, и на него тут же обращается две пары укоризненных глаз.

Оскар, честно говоря, из всего вычленил только уже въевшееся в подкорку сознания «amor» и еще пару знакомых слов, но общий смысл коварно ускользнул от него. Зато от Гедеона – нет, потому что он закатывает глаза и кидает в Люмьера скомканным листком бумаги, одним из неудачных черновиков Оскара.

— Не выступай вообще. Сам помогай, раз такой умный, романтик несчастный, — закатывает глаза Гедеон, а Люмьер вместо того, чтобы отпираться, вытаскивает из-под рук Оскара учебник и пролистывает его.

— Да с легкостью, — заявляет, вчитываясь в строчки, и ногой, неглядя, разворачивает кресло Оскара так, чтобы они оказались лицом друг к другу. — Давай, я говорю, ты переводишь.

— Только не торопись, а...

Люмьер, кажется, его уже не слушает. Глаза бегают по строкам в книге, но взгляд слишком небрежный – Оскар, правда, не обращает на это внимания.

— Passer, deliciae meae puellae,
quicum ludere, quem in sinu tenere,
cui primum digitum dare appetenti
et acris solet incitare morsus...²

— Стой-стой-стой. Мы поняли, что ты знаешь поэзию, хватит выступать!

Оскар – праведно возмущенный – выходку Гедеона повторяет и запускает в Люмьера – смеющегося поганца – еще одним скомканным бумажным листом. По глазам видно – тому откровенно весело, слишком халтурно книгой себя прикрывает, да только в лоб получает все равно.

— А что тебе не нравится? Вы же не уточняли. Какая разница, что переводить, все равно на слух.

— Поэзия сложнее, — сухо вклинивается Гедеон, стоящий за плечом Оскара с таким видом, словно готов прямо сейчас выкинуть Люмьера в окно – благо не делает это. — У тебя учебник в руках. Зачитай какой-нибудь простой текст. А ты, Оскар, к столу повернись и записывай.

Порой он чувствует себя единственным взрослым в этом детском саду.

Оскар и правда поворачивается писать.

— In horto sedemus. Sol splendet... Ventus tecum ludit et capillos tuos movet. Rosae florent, sed nullum flos est pulchriorem quam tu. Si nox veniat, sidera videamus. Tibi proximus esse velim.³

Люмьер говорит спокойно, ровно, не так быстро, как преподаватели, но Оскару сейчас самое то. Только почему-то с каждой фразой он все равно пишет все медленнее, поглядывает на Люмьера краем глаза, а потом и вовсе роняет ручку на стол.

— Ты уверен, что это текст из учебника? — Оскар хмурится, и по подлейшей коварной улыбке Люмьера ясно все становится и так.

— Нет конечно. Это импровизация, основанная на моих глубоких чувствах к тебе.

Оскар краснеет – подумать только, Вотермил и краснеет, – то ли от смущения, то ли от желания дать-таки Люмьеру по лицу, а Гедеон страдальчески возводит глаза к потолку.

— Прямо перед моим хэппимилом...