#writober_40
день 13. контрольная по латыни.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Я не улавливаю вообще ничерта. Он слишком быстро говорит... Ну я ведь не носитель.

Оскар снова роняет голову на руки и испытывает желание выкинуть все тетради и учебники из окна. А заодно и того, кто решил, что изучать латынь будет очень увлекательным и полезным занятием для студентов.

Но над его душой стоял Гедеон, которому не хватало только указки, чтобы полноценно войти в роль строгого преподавателя. А с другой стороны сидел погано насмешливый Люмьер – вот у кого с языками точно все было просто прекрасно, но вместо помощи он только и делал, что насмехался.

— Я не понимаю его речь. Хоть убей, — страдальчески продолжает, поднимая на Гедеона глаза. Позволять ему убивать, даже в качестве речевого оборота, было очень опасным решением, только вот Оскару уже было, мягко говоря, по боку. Может хоть смерть будет уважительной причиной, чтобы не появляться на завтрашней контрольной по латыни?

— Это же легчайше, Оскар... Если у тебя проблемы с этим аудированием, то я боюсь спросить, как ты собираешься идти на контрольную.

И правда. Пока они тренировались по относительно легким записям, однако по-хорошему уровень понимания устной речи у студентов их возраста уже должен быть гораздо выше...

— Pereo ut nix prae oсulis tuis...
Amor non celantur in cor.
Ab eo salvabit miserum quis?
Ab illo amore salvabit amor¹, — влезает Люмьер, и на него тут же обращается две пары укоризненных глаз.

Оскар, честно говоря, из всего вычленил только уже въевшееся в подкорку сознания «amor» и еще пару знакомых слов, но общий смысл коварно ускользнул от него. Зато от Гедеона – нет, потому что он закатывает глаза и кидает в Люмьера скомканным листком бумаги, одним из неудачных черновиков Оскара.

— Не выступай вообще. Сам помогай, раз такой умный, романтик несчастный, — закатывает глаза Гедеон, а Люмьер вместо того, чтобы отпираться, вытаскивает из-под рук Оскара учебник и пролистывает его.

— Да с легкостью, — заявляет, вчитываясь в строчки, и ногой, неглядя, разворачивает кресло Оскара так, чтобы они оказались лицом друг к другу. — Давай, я говорю, ты переводишь.

— Только не торопись, а...

Люмьер, кажется, его уже не слушает. Глаза бегают по строкам в книге, но взгляд слишком небрежный – Оскар, правда, не обращает на это внимания.

— Passer, deliciae meae puellae,
quicum ludere, quem in sinu tenere,
cui primum digitum dare appetenti
et acris solet incitare morsus...²

— Стой-стой-стой. Мы поняли, что ты знаешь поэзию, хватит выступать!

Оскар – праведно возмущенный – выходку Гедеона повторяет и запускает в Люмьера – смеющегося поганца – еще одним скомканным бумажным листом. По глазам видно – тому откровенно весело, слишком халтурно книгой себя прикрывает, да только в лоб получает все равно.

— А что тебе не нравится? Вы же не уточняли. Какая разница, что переводить, все равно на слух.

— Поэзия сложнее, — сухо вклинивается Гедеон, стоящий за плечом Оскара с таким видом, словно готов прямо сейчас выкинуть Люмьера в окно – благо не делает это. — У тебя учебник в руках. Зачитай какой-нибудь простой текст. А ты, Оскар, к столу повернись и записывай.

Порой он чувствует себя единственным взрослым в этом детском саду.

Оскар и правда поворачивается писать.

— In horto sedemus. Sol splendet... Ventus tecum ludit et capillos tuos movet. Rosae florent, sed nullum flos est pulchriorem quam tu. Si nox veniat, sidera videamus. Tibi proximus esse velim.³

Люмьер говорит спокойно, ровно, не так быстро, как преподаватели, но Оскару сейчас самое то. Только почему-то с каждой фразой он все равно пишет все медленнее, поглядывает на Люмьера краем глаза, а потом и вовсе роняет ручку на стол.

— Ты уверен, что это текст из учебника? — Оскар хмурится, и по подлейшей коварной улыбке Люмьера ясно все становится и так.

— Нет конечно. Это импровизация, основанная на моих глубоких чувствах к тебе.

Оскар краснеет – подумать только, Вотермил и краснеет, – то ли от смущения, то ли от желания дать-таки Люмьеру по лицу, а Гедеон страдальчески возводит глаза к потолку.

— Прямо перед моим хэппимилом...

#writober_40
день 14. в тихом омуте черти водятся.

🌟🌟🌟🌟🌟

Захватить воздух губами. Жадно, словно выброшенная на берег рыба. Распахнуть глаза – сплошной туман, лесной, густой, лишь с проблесками света. Хриплая попытка вздоха – подняться, дернуть руками, в которые впиваются веревки, откинуться назад и выгнуться в спине.

Оливер чувствует себя беспомощно среди океана чувств.

Эллиота много – со всех сторон его руки, его губы, его вздохи, его голос, его член. Оливер мечется, задыхаясь, пытается сделать хоть что-то – не позволяют.

Он во власти ангела. Ангела со светлыми, длинными волосами, аккуратными руками, нежным голосом и взглядом. Ангела чарующего, истинного, чистого – ангела, которого он боялся и касаться лишний раз, лишь бы не рассыпался.

Ангел сам его коснулся. Опутал веревками тело, грудь, сдавил горло неожиданно сильными руками, целовал жадно, глубоко, двигался – тоже, заставляя терять сознание и снова приходить в себя, метаться, но не сдвигаться с места ни на сантиметр, прогибаться, тянуться, принимать.

Оливер ждал, что его ангел будет нежен – мягко исследовать, гладить, касаться, укрывать поцелуями тело и душу, любить. Любить чисто и нежно – но ангельская любовь оказалась сумасшедшей, выжимающей душу и тело до последней капли, жадной, собственнической, присваивающей, горячей.

Но такой бережной.

Эллиот не причиняет боли – Эллиот говорит, спрашивает, уточняет, нежно гладит лицо, вглядываясь в глаза и ища там уверенность, что все действительно хорошо, а в следующий момент властно овладевает телом, давая лишь привыкнуть к члену, сжимает горло, двигаясь внутри ритмично, и пятнает грудь. Эллиот тянет веревки, которыми опутал тело Оливера, давит на обнажившиеся нервы, каждое чувство, по-блядски обострившееся сейчас, кусает кожу, сминает губы, и все мольбы, так рвущиеся с уст, теряются в пустоте.

Оливер хочет сойти с ума и его это делать заставляют, но не дают сбежать, не дают задохнуться, уйти во мрак, чтобы очнуться снова от горячего огня во всем теле – вовсе не снаружи, нет, внутри, и черт знает, как его тушить.

Оливер думал – Эллиот нежный, чистый ангел, но прямо сейчас Эллиот склоняется над ним совершенно по-дьявольски, сжимает тело до следов, царапин, берет его до сладостной истомы и ловит каждый стон губами.

Наслаждается этим и тянет Оливера за собой туда, где грязь и похоть становятся мечтой.

Всхлип, шумный, молящий – руки сведены за спиной, царапают матрас, сбивают простыню. Оливер молит – молит обо всем, о чем способен сейчас думать, молит остановиться и молит дать больше, молит развязать и молит взять его целиком и полностью, до сладостной отключки, молит притормозить и молит не сдерживаться, стонет-хнычет имя, молит-молит-молит – Эллиот может лишь снова впиться в его губы, снова не дать дышать, снова заставить задыхаться и обострить этим все чувства, опутать ими мозг и лишить возможности думать связно вовсе.

Эллиот чист и невинен на первый взгляд – но на деле сводит Оливера с ума каждый раз, оказываясь с ним в одной постели. Эллиот двигается изящно и грациозно – а Оливера с жадностью втрахивает в постель, заставляя скулить и не понимать, откуда столько силы в этих руках. Эллиот дарит окружающим смущенные, нежные улыбки – а Оливеру в постели приказывает, властно и твердо, не оставляя возможности ослушаться и заставляя подчиняться столь завороженно. Эллиот демонстрирует всем свои белоснежные крылья – но Оливера в постели накрывает черно-красными, окрашенными их общей жадностью, похотью и любовью – немного запачканной, но горячей, обжигающей, сводящей с ума.

Оливер думал – встречаясь с Эллиотом, он получит нежную любовь, в которой так нуждается временами, простую, но понятную для всех. Но получил любовь – не менее крепкую, но так восхитительно изматывающую, окутывающую с головой, любовь, которая была в сто раз лучше нежности, любовь, которая оставляла его без сил, но в сладчайшей усталости он находил свой покой.

В усталости, приятной боли и контрастно мягких объятиях Эллиота после секса.

— В тихом омуте...

— Демоны водятся. Которых нужно кормить по расписанию.