Книги из экспозиции выставок «Венок усадьбам», «Серебряная кладовая (сокровища монастырских ризниц XIV-XIX веков)» и «Переяславль Новый» - в Переславском музее-заповеднике, открытом на территории (и в строениях) Успенского Горицкого монастыря в Переславле-Залесском.
Стены Спасо-Преображенского собора Переславля-Залесского. А. Гиппиус, С. Михеев, Д. Сидоров, Е. Шадунц, и. С. Савенков. Издательство Переяславской епархии (редакция журнала «Ковчег»), 2022.
Ещё одна маленькая книжка-буклет с ценным содержанием (пусть и не уникальным - это выдержки и цитаты из статей, ранее опубликованных в интернете и профильных изданиях). Прекрасно понимаю, что интересен сборник далеко не всем, но это потому, что вы не были на моих московских экскурсиях [широко улыбается].
О том, что на стенах собора есть древние граффити XII-XIV веков было известно ещё в XIX веке, но к очищению стен от слоёв поновления, штукатурки-краски долго не приступали. А когда взялись, вдруг открылось много удивительного и непонятного. И началось исследование… Сборник - краткие записи о его результатах к 2022-му году, попытка переложить на обычный человеческий язык мудрёные археологические изыскания. И это очень интересно!
На рубеже XII-XIII-го веков ментальность, самоопределение и отношение к религии и церкви были отличными от современных: подойти к собору и нацарапать на его стенах «здесь был Афанасий» считалось немыслимым, дичайшим варварством, кощунством и преступлением. Да и писать умели не все. Но дозволялось оставить свою «метку» на стене храма, высечь её в камне на века, дабы молились о твоей душе следующие поколения прихожан. Не по пустой прихоти, не потому что модно, а когда есть истовая надобность, когда никто кроме неба не поможет. И стены Спасо-Преображенского собора усеяны высеченными крестами…
Впрочем, не только крестами. И времена менялись, и люди, и нравы. И духовенство что-то выцарапывало-писало на стенах (вспомним Успенский собор в Звенигороде)… А теперь цитатно.
* Краткая надпись о кончине князя Юрия Долгорукого… на восточном уступе лопатки к востоку от южного портала собора… яркий пример некнижного древнерусского синтаксиса: логика предложения нарушается в угоду разговорному принципу «вначале главная часть сообщения, затем уточнения»…
* Самый большой по размеру граффито-рисунок был найден на северной лопатке восточного фасада. Граффито в виде фрагментов концентрических окружностей занимает поверхность трёх блоков кладки… Ниже кругового граффито различимы несколько граффити-крестов с кругами или двойными разветвлениями на концах и фрагменты надписей… [восточный фасад использовался] в качестве памятного места для сохранения важной информации… [с помощью концентрических окружностей] изображали духовный лабиринт… извилистый путь к Богу, мистическое восхождение к спасению…
* … многочисленные изображения крестов… все эти люди не просто оставляли автографы на память. Эти надписи, по мысли их создателей, должны были стать постоянно длящейся молитвой о них самих или об их близких.
* В 1175 году в годовщину убийства князя… в центральной части южной апсиды собора на высоте 110 см над цоколем появилась… надпись… удалось прочесть бОльшую часть надписи, сделанную мелким почерком в две колонки, обведённые прямоугольной рамкой с вертикальным разделителем между ними. Текст оформлен в виде диптиха. Его левую створку занимает список убийц… и проклятие им, правую - сообщение об убийстве князя, возглашение вечной памяти убиенному и вечной муки убийцам…
* «На северной стене, в западной угловой нише, устроено собственно не окно, а узкая дверь, ведущая на хоры собора…». «Дверь эта даёт ясное указание, что к храму когда-то прикасалась особая пристройка, через которую и проходили на хоры, а затем, по неизвестным причинам, пристройка была уничтожена и лестница сделана сквозь свод в самой церкви».
* * *
Осознайте, это всё - не придумки и фантазии какого-то автора, а наша с вами история. Прекрасный сборник.
P. S.: возвращаясь к «здесь был Афанасий» - слушайте, так это же тоже призыв к постоянно длящейся молитве о рабе божием Афанасии, чтоб не забывали, помнили, молились. Пусть размещённый не на стенах храма, а где пришлось. Вон оно откуда повелось-то…
Ещё одна маленькая книжка-буклет с ценным содержанием (пусть и не уникальным - это выдержки и цитаты из статей, ранее опубликованных в интернете и профильных изданиях). Прекрасно понимаю, что интересен сборник далеко не всем, но это потому, что вы не были на моих московских экскурсиях [широко улыбается].
О том, что на стенах собора есть древние граффити XII-XIV веков было известно ещё в XIX веке, но к очищению стен от слоёв поновления, штукатурки-краски долго не приступали. А когда взялись, вдруг открылось много удивительного и непонятного. И началось исследование… Сборник - краткие записи о его результатах к 2022-му году, попытка переложить на обычный человеческий язык мудрёные археологические изыскания. И это очень интересно!
На рубеже XII-XIII-го веков ментальность, самоопределение и отношение к религии и церкви были отличными от современных: подойти к собору и нацарапать на его стенах «здесь был Афанасий» считалось немыслимым, дичайшим варварством, кощунством и преступлением. Да и писать умели не все. Но дозволялось оставить свою «метку» на стене храма, высечь её в камне на века, дабы молились о твоей душе следующие поколения прихожан. Не по пустой прихоти, не потому что модно, а когда есть истовая надобность, когда никто кроме неба не поможет. И стены Спасо-Преображенского собора усеяны высеченными крестами…
Впрочем, не только крестами. И времена менялись, и люди, и нравы. И духовенство что-то выцарапывало-писало на стенах (вспомним Успенский собор в Звенигороде)… А теперь цитатно.
* Краткая надпись о кончине князя Юрия Долгорукого… на восточном уступе лопатки к востоку от южного портала собора… яркий пример некнижного древнерусского синтаксиса: логика предложения нарушается в угоду разговорному принципу «вначале главная часть сообщения, затем уточнения»…
* Самый большой по размеру граффито-рисунок был найден на северной лопатке восточного фасада. Граффито в виде фрагментов концентрических окружностей занимает поверхность трёх блоков кладки… Ниже кругового граффито различимы несколько граффити-крестов с кругами или двойными разветвлениями на концах и фрагменты надписей… [восточный фасад использовался] в качестве памятного места для сохранения важной информации… [с помощью концентрических окружностей] изображали духовный лабиринт… извилистый путь к Богу, мистическое восхождение к спасению…
* … многочисленные изображения крестов… все эти люди не просто оставляли автографы на память. Эти надписи, по мысли их создателей, должны были стать постоянно длящейся молитвой о них самих или об их близких.
* В 1175 году в годовщину убийства князя… в центральной части южной апсиды собора на высоте 110 см над цоколем появилась… надпись… удалось прочесть бОльшую часть надписи, сделанную мелким почерком в две колонки, обведённые прямоугольной рамкой с вертикальным разделителем между ними. Текст оформлен в виде диптиха. Его левую створку занимает список убийц… и проклятие им, правую - сообщение об убийстве князя, возглашение вечной памяти убиенному и вечной муки убийцам…
* «На северной стене, в западной угловой нише, устроено собственно не окно, а узкая дверь, ведущая на хоры собора…». «Дверь эта даёт ясное указание, что к храму когда-то прикасалась особая пристройка, через которую и проходили на хоры, а затем, по неизвестным причинам, пристройка была уничтожена и лестница сделана сквозь свод в самой церкви».
* * *
Осознайте, это всё - не придумки и фантазии какого-то автора, а наша с вами история. Прекрасный сборник.
P. S.: возвращаясь к «здесь был Афанасий» - слушайте, так это же тоже призыв к постоянно длящейся молитве о рабе божием Афанасии, чтоб не забывали, помнили, молились. Пусть размещённый не на стенах храма, а где пришлось. Вон оно откуда повелось-то…
Увидимся в августе. En agosto nos vemos. Габриэль Гарсиа Маркес. Перевод Д. Синицыной. Издательство АСТ, 2024.
——————————-
Надо продолжать делать то, что умеешь. Сохранять здравомыслие и продолжать.
Мир всем нам.
——————————-
Спустя десять лет после завершения жизненного пути Маркеса мы читаем его новую новеллу (к слову, редкий случай быстрого, почти моментального перевода книжки на русский язык). «Рукопись, которую автор не успел опубликовать при жизни, спустя годы нашла свой путь к читателю». Не успел… Оставим рассуждения на эту тему. И забудем о претензиях к сыновьям Габо, решившимся опубликовать книжку, которых теперь обвиняют в корысти и алчности. Кстати, в NY Times есть статья от 6 марта, где журналист цитирует этих самых сыновей:
«… As for the fate of any other unpublished works by García Márquez, his sons say it’s not an issue: There’s nothing else. Throughout his life, García Márquez routinely destroyed older versions of published books and unfinished manunoscripts because he didn’t want them to be scrutinized later. That was among the reasons they decided to publish «Until August», they said. «When this book is released, we’ll have all of Gabo’s work published», García Barcha said. «There is nothing else in the drawer».
Но вернусь к книжке. Это уставшее, замедленное танго в припылённых интерьерах. Непонятен мотив героини, её искания, порывы. Смутен ход событий, в который вплетено много хорошей музыки и хороших книг (полагаю, это попытка пусть не написать самому, но через произведения других авторов передать настроение, атмосферу, ощущения). И только в финале узнаёшь старину Маркеса, его латиноамериканское сумасбродство, бытовую сказочность и экспрессию. Однако история явно рассказана не до конца… Цитатно.
* … На сей раз им, к счастью, удалось поселиться в первом на острове отеле, который сенатор выстроил на государственные деньги и записал на своё имя.
* Зазвучал «Лунный свет» Дебюсси в рискованной аранжировке: пианист превратил его в болеро, а девочка-мулатка с любовью пропела. Анна Магдалена Бах растрогалась и заказала джин со льдом и содовой… Мир изменился с первого же глотка. Она почувствовала себя лукавой, весёлой, способной на всё и ещё более прекрасной от священной смеси музыки и джина.
* Она всегда много и с толком читала… Потом перешла на то, что больше нравилось: знаменитые романы, предпочтительно длинные, про любовь, предпочтительно несчастные. На несколько лет полностью переключилась на повести… Она терпеть не могла бестселлеры и знала, что за всеми новинками не угнаться…
* … Он переживал прекрасный момент карьеры, углубившись в теоретические изыскания. Ему всегда казалось, что творчество великого музыканта неотделимо от его судьбы, а теперь он изложил свою гипотезу в систематическом исследовании музыки и биографий выдающихся композиторов. Он считал, что вершина творчества Брамса - скрипичный концерт, и не понимал, как это Брамс не сочинил того великолепного концерта для виолончели, который в конце концов сочинил Дворжак [действительно!]
* [из послесловия издателя и редактора Кристобаля Пера] … я исходил из того, что [Маркес] сам сказал, когда Кармен Бальсельс передала мне трубку при нашей первой беседе: «Я хочу, чтобы ты критиковал меня как можно больше, потому что, поставив последнюю точку, к книге я больше не вернусь».
* * *
Хотите отдать дань памяти - читайте. Хотите насладиться ещё одним творением Маркеса - нууу, решайте сами.
——————————-
Надо продолжать делать то, что умеешь. Сохранять здравомыслие и продолжать.
Мир всем нам.
——————————-
Спустя десять лет после завершения жизненного пути Маркеса мы читаем его новую новеллу (к слову, редкий случай быстрого, почти моментального перевода книжки на русский язык). «Рукопись, которую автор не успел опубликовать при жизни, спустя годы нашла свой путь к читателю». Не успел… Оставим рассуждения на эту тему. И забудем о претензиях к сыновьям Габо, решившимся опубликовать книжку, которых теперь обвиняют в корысти и алчности. Кстати, в NY Times есть статья от 6 марта, где журналист цитирует этих самых сыновей:
«… As for the fate of any other unpublished works by García Márquez, his sons say it’s not an issue: There’s nothing else. Throughout his life, García Márquez routinely destroyed older versions of published books and unfinished manunoscripts because he didn’t want them to be scrutinized later. That was among the reasons they decided to publish «Until August», they said. «When this book is released, we’ll have all of Gabo’s work published», García Barcha said. «There is nothing else in the drawer».
Но вернусь к книжке. Это уставшее, замедленное танго в припылённых интерьерах. Непонятен мотив героини, её искания, порывы. Смутен ход событий, в который вплетено много хорошей музыки и хороших книг (полагаю, это попытка пусть не написать самому, но через произведения других авторов передать настроение, атмосферу, ощущения). И только в финале узнаёшь старину Маркеса, его латиноамериканское сумасбродство, бытовую сказочность и экспрессию. Однако история явно рассказана не до конца… Цитатно.
* … На сей раз им, к счастью, удалось поселиться в первом на острове отеле, который сенатор выстроил на государственные деньги и записал на своё имя.
* Зазвучал «Лунный свет» Дебюсси в рискованной аранжировке: пианист превратил его в болеро, а девочка-мулатка с любовью пропела. Анна Магдалена Бах растрогалась и заказала джин со льдом и содовой… Мир изменился с первого же глотка. Она почувствовала себя лукавой, весёлой, способной на всё и ещё более прекрасной от священной смеси музыки и джина.
* Она всегда много и с толком читала… Потом перешла на то, что больше нравилось: знаменитые романы, предпочтительно длинные, про любовь, предпочтительно несчастные. На несколько лет полностью переключилась на повести… Она терпеть не могла бестселлеры и знала, что за всеми новинками не угнаться…
* … Он переживал прекрасный момент карьеры, углубившись в теоретические изыскания. Ему всегда казалось, что творчество великого музыканта неотделимо от его судьбы, а теперь он изложил свою гипотезу в систематическом исследовании музыки и биографий выдающихся композиторов. Он считал, что вершина творчества Брамса - скрипичный концерт, и не понимал, как это Брамс не сочинил того великолепного концерта для виолончели, который в конце концов сочинил Дворжак [действительно!]
* [из послесловия издателя и редактора Кристобаля Пера] … я исходил из того, что [Маркес] сам сказал, когда Кармен Бальсельс передала мне трубку при нашей первой беседе: «Я хочу, чтобы ты критиковал меня как можно больше, потому что, поставив последнюю точку, к книге я больше не вернусь».
* * *
Хотите отдать дань памяти - читайте. Хотите насладиться ещё одним творением Маркеса - нууу, решайте сами.
Лето Господне. Иван Шмелёв. Издательство «Детская литература», 2018.
Эту книжку долго избегала, отпугивало название. Да-да, Шмелёв, прекрасный язык и стиль, сложная судьба и белая эмиграция, но там явно что-то религиозное, меня совсем не тянет… Признаю ошибку и дремучесть. Но всему своё время.
То, что книжку точно нужно прочесть, убедили меня староверы-беспоповцы: семья Шмелёвых в 1812 году переехала в Москву из староверческих Гуслиц (поповцы они или беспоповцы - я пока не нашла; впрочем, полагаю, что всё же поповцы). Закрепил убеждение Донской монастырь, в котором у меня сложился экскурсионный маршрут о Гражданской войне. В некрополь этого монастыря в 2000-ом году перевезли останки Шмелёва и его супруги (из Парижа), а рассказывать о писателе без знания его книг, наверное, не очень профессионально.
В общем, прочитала. И знаете, это одна из самых светлых, искренних и трогательных книг в моей читательской жизни. Шмелёв показывает нам мир 1870-х, видимый, ощущаемый ребёнком, рождённым в Замоскворечье во вполне состоятельной и относительно набожной семье перерождающихся староверов. Замечательным ладным языком он описывает главные праздники и именины, семейные традиции и московские привычки, маленькие бытовые радости и великие скорби-печали (про печали - отдельная тема; последние две-три главы невозможно читать без слёз сочувствия и сопереживания).
Цитатно.
* … весна накрыла. Ишь как спешит капель - барабанит, как ливень дробный… А солнышко уже высоко, над Барминихиным садом с бузиною, и так припекает через стёкла, как будто лето. Я открываю форточку. Ах, весна!.. Такая теплынь и свежесть! Пахнет теплом и снегом, весенним душистым снегом. Остреньким холодочком веет с ледяных гор. Слышу - рекою пахнет, живой рекою!..
* Перед Рождеством, дня за три, на рынках, на площадях - лес ёлок. А какие ёлки!.. У нашей ёлки… Как отогреется, расправит лапы, - чаща. На Театральной площади, бывало, - лес. Стоят в снегу. А снег повалит - потерял дорогу! Мужики, в тулупах, как в лесу. Народ гуляет, выбирает. Собаки в ёлках - будто волки, право. Костры горят, погреться. Дым столбами. Сбитенщики ходят, аукаются в ёлках: «Эй, сла-дкий сбитень! калачики горячи!..»… Небо - в дыму - лиловое, в огне. На ёлках иней… Морозная Россия, а… тепло!..
* … Теперь потускнели праздники и люди как будто охладели. А тогда… всё и все были со мною связаны, и я был со всеми связан, от нищего старичка на кухне, зашедшего на «убогий блин», до незнакомой тройки, умчавшейся в темноту со звоном. И Бог на небе, за звёздами, с лаской глядел на всех: Масленица, гуляйте! В этом широком слове и теперь ещё доя меня жива яркая радость, перед грустью… - перед постом?
* По краю полыньи потукивают ломами парни и бородатые. Все одеты во что попало: в ватные кофты в клочья, в мешки, в истрёпанные пальтишки, в истёртые полушубки - заплата на заплате, в живую рвань; ноги у них кувалдами, замотаны в рогожку, в тряпки, в паголенки от валенок, в мешочину - с Хитрого рынка все, «случайный народ», пропащие, падённые. Я спрашиваю Горкина:
- Нищие это, да?
- Всякие есть… и нищие, и «плохо не клади», и… близко не подходи. Хитрованцы, только поглядывай. Тут, милок, и «господа» есть!..Да так… опустился человек, от слабости… А вострый народ, смышлёный!..
* … бредут коровы… Так от старины ещё повелось, когда была совсем деревенская Москва. И тогда был Егорьев день, и теперь ещё…
- … Только вот господа обижаться стали… на коровок… Таки капризные. Бумагу подавали самому генерал-губернатору Долгорукову… воспретить гонять по Москве коров… Как это, говорят, можно… Москва - и такое безобразие! чего про нас англичане скажут! Коровы у них, скажут, по Кузнецкому мосту разгуливают и плюхают. И забодать, вишь, могут. Ну, чтобы воспретил. А наш князь Долгоруков, самый русский, любит старину и написал на их бумаге: «По Кузнецкому мосту у меня и не такая ещё скотина шляется», - и не воспретил.
* * *
Замечательная книжка.
P. S.: Шмелёв писал её с 1927 по 1944 годы, в эмиграции, спустя почти полвека после описываемого периода. Идеализация детства? Безусловно. Но ведь замечательно получилось.
Эту книжку долго избегала, отпугивало название. Да-да, Шмелёв, прекрасный язык и стиль, сложная судьба и белая эмиграция, но там явно что-то религиозное, меня совсем не тянет… Признаю ошибку и дремучесть. Но всему своё время.
То, что книжку точно нужно прочесть, убедили меня староверы-беспоповцы: семья Шмелёвых в 1812 году переехала в Москву из староверческих Гуслиц (поповцы они или беспоповцы - я пока не нашла; впрочем, полагаю, что всё же поповцы). Закрепил убеждение Донской монастырь, в котором у меня сложился экскурсионный маршрут о Гражданской войне. В некрополь этого монастыря в 2000-ом году перевезли останки Шмелёва и его супруги (из Парижа), а рассказывать о писателе без знания его книг, наверное, не очень профессионально.
В общем, прочитала. И знаете, это одна из самых светлых, искренних и трогательных книг в моей читательской жизни. Шмелёв показывает нам мир 1870-х, видимый, ощущаемый ребёнком, рождённым в Замоскворечье во вполне состоятельной и относительно набожной семье перерождающихся староверов. Замечательным ладным языком он описывает главные праздники и именины, семейные традиции и московские привычки, маленькие бытовые радости и великие скорби-печали (про печали - отдельная тема; последние две-три главы невозможно читать без слёз сочувствия и сопереживания).
Цитатно.
* … весна накрыла. Ишь как спешит капель - барабанит, как ливень дробный… А солнышко уже высоко, над Барминихиным садом с бузиною, и так припекает через стёкла, как будто лето. Я открываю форточку. Ах, весна!.. Такая теплынь и свежесть! Пахнет теплом и снегом, весенним душистым снегом. Остреньким холодочком веет с ледяных гор. Слышу - рекою пахнет, живой рекою!..
* Перед Рождеством, дня за три, на рынках, на площадях - лес ёлок. А какие ёлки!.. У нашей ёлки… Как отогреется, расправит лапы, - чаща. На Театральной площади, бывало, - лес. Стоят в снегу. А снег повалит - потерял дорогу! Мужики, в тулупах, как в лесу. Народ гуляет, выбирает. Собаки в ёлках - будто волки, право. Костры горят, погреться. Дым столбами. Сбитенщики ходят, аукаются в ёлках: «Эй, сла-дкий сбитень! калачики горячи!..»… Небо - в дыму - лиловое, в огне. На ёлках иней… Морозная Россия, а… тепло!..
* … Теперь потускнели праздники и люди как будто охладели. А тогда… всё и все были со мною связаны, и я был со всеми связан, от нищего старичка на кухне, зашедшего на «убогий блин», до незнакомой тройки, умчавшейся в темноту со звоном. И Бог на небе, за звёздами, с лаской глядел на всех: Масленица, гуляйте! В этом широком слове и теперь ещё доя меня жива яркая радость, перед грустью… - перед постом?
* По краю полыньи потукивают ломами парни и бородатые. Все одеты во что попало: в ватные кофты в клочья, в мешки, в истрёпанные пальтишки, в истёртые полушубки - заплата на заплате, в живую рвань; ноги у них кувалдами, замотаны в рогожку, в тряпки, в паголенки от валенок, в мешочину - с Хитрого рынка все, «случайный народ», пропащие, падённые. Я спрашиваю Горкина:
- Нищие это, да?
- Всякие есть… и нищие, и «плохо не клади», и… близко не подходи. Хитрованцы, только поглядывай. Тут, милок, и «господа» есть!..Да так… опустился человек, от слабости… А вострый народ, смышлёный!..
* … бредут коровы… Так от старины ещё повелось, когда была совсем деревенская Москва. И тогда был Егорьев день, и теперь ещё…
- … Только вот господа обижаться стали… на коровок… Таки капризные. Бумагу подавали самому генерал-губернатору Долгорукову… воспретить гонять по Москве коров… Как это, говорят, можно… Москва - и такое безобразие! чего про нас англичане скажут! Коровы у них, скажут, по Кузнецкому мосту разгуливают и плюхают. И забодать, вишь, могут. Ну, чтобы воспретил. А наш князь Долгоруков, самый русский, любит старину и написал на их бумаге: «По Кузнецкому мосту у меня и не такая ещё скотина шляется», - и не воспретил.
* * *
Замечательная книжка.
P. S.: Шмелёв писал её с 1927 по 1944 годы, в эмиграции, спустя почти полвека после описываемого периода. Идеализация детства? Безусловно. Но ведь замечательно получилось.