Алексей Ган. Александр Лаврентьев. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2023.
Сердце того, кто знает и любит историю конструктивизма, сейчас забилось чаще: Ган - из отцов-основателей направления, один из самых (если не самый) радикальных представителей в 1920-х, без примеси и без сантиментов, т. е. долой искусственную эстетику, долой неуверенность в собственных силах, долой отживший академизм, и да здравствует революция во всём.
При такой категоричности создавал восхитительное - в рекламе, дизайне предметов, полиграфии, макетировании, постановке массовых мероприятий… Современные нам с вами специалисты указанных направлений, глядя на результат трудов Гана, делают большие глаза и восклицают: «Немыслимо! Смело! И это в 20-х?!».
Книжка - об этом самом, немыслимом. Что Ган сделал для кино, театра, типографского дела, что придумал в дизайне и вёрстке, конструкторском и декораторском деле. Основы, философия, подход. Идеи. И взаимодействие с другими великими. Чуть сухим языком, довольно кратко, но всё же прекрасно, что автор (он же - доктор искусствоведения, дизайнер-график и одновременно внук Александра Родченко и Варвары Степановой, ах-ах) таки собрал эту первую монографию об этом удивительном человеке.
Бонус для дорогих моему сердцу дальневосточников: в 1930-х Ган работал в Хабаровске и, вроде как, во Владивостоке. Подробности ищите в комментариях к посту и архивах ))
А теперь цитатно.
* … Зачем им всем [Малевичу, Родченко, Степановой] был нужен Ган? Дело в том, что он не занимался искусством, не выставлялся, как все другие, работавшие [в отделе ИЗО Наркомпроса]. Он не был творческим конкурентом ни Малевича, ни Родченко. Но Ган владел пером и позитивно относился к левому искусству. Современная художественная критика и журналистика были враждебны по отношению к новому русскому искусству ещё со времён первых футуристических выставок. Ган, напротив, поддерживал художников, их бунтарские, революционные настроения…
* … Свою программу Ган начал осуществлять почти немедленно. Его книга «Конструктивизм», изданная в Твери тиражом в 2 000 экземпляров, решала все три типа задач: идеологическую - доказывала неизбежность конструктивизма; практическую - стала примером конструктивистского подхода к подаче текста; агитационную - агитировала за конструктивизм.
* В заключительном разделе книги «За интеллектуально-материальное производство» Ган критикует современный город, который сопротивляется перестройке, поскольку в нём проявляется признак частной собственности, здания несоразмерны, хозяйство и рынок распылены, их логика и структура не явлены. Реклама. Надписи, витрины не организуют город. Необходимо заново создать город...
* Ган подготовил специальный доклад о стенной газете, в котором провёл её исторический и функциональный анализ: «Наша революция стенную газету практически проводит в жизнь как повседневную необходимость. Бумажный голод, типографская разруха, отсутствие сырья, упадок производительных сил - всё это толкает современную мысль организатора на то, чтобы при минимальных затратах и убогих средствах дать максимум в смысле потребления, так чтобы потребление стало коллективным…».
* … Тезис Гана о не преемственности художественной культуры прошлого в «интеллектуальном производстве» всегда встречал возражения среди художников. Ган же считал, что по отрицанию, по умению критиковать искусство прошлого оценивается идеологическая зрелость конструктивиста.
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
Сердце того, кто знает и любит историю конструктивизма, сейчас забилось чаще: Ган - из отцов-основателей направления, один из самых (если не самый) радикальных представителей в 1920-х, без примеси и без сантиментов, т. е. долой искусственную эстетику, долой неуверенность в собственных силах, долой отживший академизм, и да здравствует революция во всём.
При такой категоричности создавал восхитительное - в рекламе, дизайне предметов, полиграфии, макетировании, постановке массовых мероприятий… Современные нам с вами специалисты указанных направлений, глядя на результат трудов Гана, делают большие глаза и восклицают: «Немыслимо! Смело! И это в 20-х?!».
Книжка - об этом самом, немыслимом. Что Ган сделал для кино, театра, типографского дела, что придумал в дизайне и вёрстке, конструкторском и декораторском деле. Основы, философия, подход. Идеи. И взаимодействие с другими великими. Чуть сухим языком, довольно кратко, но всё же прекрасно, что автор (он же - доктор искусствоведения, дизайнер-график и одновременно внук Александра Родченко и Варвары Степановой, ах-ах) таки собрал эту первую монографию об этом удивительном человеке.
Бонус для дорогих моему сердцу дальневосточников: в 1930-х Ган работал в Хабаровске и, вроде как, во Владивостоке. Подробности ищите в комментариях к посту и архивах ))
А теперь цитатно.
* … Зачем им всем [Малевичу, Родченко, Степановой] был нужен Ган? Дело в том, что он не занимался искусством, не выставлялся, как все другие, работавшие [в отделе ИЗО Наркомпроса]. Он не был творческим конкурентом ни Малевича, ни Родченко. Но Ган владел пером и позитивно относился к левому искусству. Современная художественная критика и журналистика были враждебны по отношению к новому русскому искусству ещё со времён первых футуристических выставок. Ган, напротив, поддерживал художников, их бунтарские, революционные настроения…
* … Свою программу Ган начал осуществлять почти немедленно. Его книга «Конструктивизм», изданная в Твери тиражом в 2 000 экземпляров, решала все три типа задач: идеологическую - доказывала неизбежность конструктивизма; практическую - стала примером конструктивистского подхода к подаче текста; агитационную - агитировала за конструктивизм.
* В заключительном разделе книги «За интеллектуально-материальное производство» Ган критикует современный город, который сопротивляется перестройке, поскольку в нём проявляется признак частной собственности, здания несоразмерны, хозяйство и рынок распылены, их логика и структура не явлены. Реклама. Надписи, витрины не организуют город. Необходимо заново создать город...
* Ган подготовил специальный доклад о стенной газете, в котором провёл её исторический и функциональный анализ: «Наша революция стенную газету практически проводит в жизнь как повседневную необходимость. Бумажный голод, типографская разруха, отсутствие сырья, упадок производительных сил - всё это толкает современную мысль организатора на то, чтобы при минимальных затратах и убогих средствах дать максимум в смысле потребления, так чтобы потребление стало коллективным…».
* … Тезис Гана о не преемственности художественной культуры прошлого в «интеллектуальном производстве» всегда встречал возражения среди художников. Ган же считал, что по отрицанию, по умению критиковать искусство прошлого оценивается идеологическая зрелость конструктивиста.
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
Когда солнце погасло (日熄). Янь Лянькэ. Перевод А. Перловой. Издательство «Polyandria NoAge», 2024.
Как же начать пост об этой интересной и жёсткой книжке… Начну, пожалуй, с совета: не читайте малочисленные русскоязычные отзывы (мой прочитайте и забудьте [широко улыбается]). И англоязычные не читайте, особенно - американские; единственный достойный отзыв на английском нашла - удивительно! - у австралийского Sydney Review of Books. Но. Поищите неофициальные отзывы на китайском языке. Это… Пожалуй, опишу своё открытие в комментариях, пока же о книжке.
Лянькэ - неблагонадёжный, нежелательный и нелюбимый современной китайской властью писатель; русскоязычное издательство упомянуло это в аннотации и на обложке книги - сейчас так принято [безоценочное замечание]. При этом власть разрешает писателю оставаться в столице Поднебесной, а писатель занимается самоцензурированием - ровно настолько, чтобы всё же быть опубликованным в Китае, пусть и на Тайване. Компромисс. Да и великие произведения не рождаются в простые времена.
Роман развился из небольшой новеллы, которую автор переписывал несколько раз - история давалась непросто… Итог странный, тёмный, жуткий, наивный, жестокий и жалкий одновременно. Китайские рецензенты непросто так вспоминают в отзывах авторов Южной Америки, например Рульфо: Лянькэ пишет в стиле, перекликающемся с мистическим реализмом латиноамериканцев, когда действительность одновременно реальна, жестока, волшебна и абсурдна. Какая жизнь - такая и литература (эта интересная мысль от тех же китайских рецензентов; актуально и для латиноамериканцев).
Писать о сюжете не буду, аннотация исчерпывающа: дурачок Няньнянь рассказывает о том, как жители небольшого города заболевают коллективным сомнабулизмом и идут творить разное, чаще - страшное. Замечу лишь, что слово «сноброды» мне не нравится, но придумать достойный «бродящий» эквивалент словам dreamwalking или 梦游 я не смогла. И второе: книга идеально-кинематографична, и её точно надо экранизировать (совместными усилиями Тарантино, Миллера и Имоу с операторами и осветителями сериала «Сёгун», например). Пока же читаем. Цитатно.
* … Все думали, наслушавшись брани и проклятий, дядя пойдёт к начальству и уволится с поста директора крематория. Но дядя стиснул зубы, пришёл к начальству и сказал:
- Идеологическое преобразование общества - дело государственной важности. Я добьюсь, чтобы всех покойников доставляли в крематорий. Дотла их буду сжигать.
* Я стоял подле отца на краю дороги. Увидел, что вместо вдоха отец сделал длинный выдох. Длинный, как верёвка для обвязки снопов. Длинный, как широкая и лёгкая дорога. Верёвка развязалась, и колосья рассыпались. Дорога раздвинулась, и человеку полегчало. И отцу полегчало. И мутную снобродную серость на его лице смочило румянцем…
* Так мы дошли до дамбы. И на дамбе стало казаться, будто мы ближе к небу. Ближе к облакам, к лунному свету и луне. Дальше от деревни, дальше от гаотяньского мира, от дыма деревенских очагов, от ругани и криков, от снобродства и воровства, от съеденной еды и надетой одежды, от засеянных полей и выполотых сорняков, от выпитой воды и увиденных снов.
* Одному бдящему не быть головой тысячи спящих…
* Писатель дядюшка Янь… Росту в нём метр семьдесят, и в мёртвой ночной черноте он походил на раненого жирного толстолобика из нашего водохранилища. Шлёпанцы. Широкие трусы. Рубаха с коротким рукавом, изжёванная до полусмерти. Примятое со сна лицо, будто по нему вдарили молотком. Или как следует на нём посидели. И лицо примялось. И сам он примялся. И сердце у него примялось…
* * *
Замечательная, сложная и многослойная книжка (главное, при чтении потерпите первую треть - дальше не оторвётесь).
P. S.: и да, читайте книжку сейчас, а то могут и запретить - или по дружбе с Китаем, или потому, что прочтут.
Как же начать пост об этой интересной и жёсткой книжке… Начну, пожалуй, с совета: не читайте малочисленные русскоязычные отзывы (мой прочитайте и забудьте [широко улыбается]). И англоязычные не читайте, особенно - американские; единственный достойный отзыв на английском нашла - удивительно! - у австралийского Sydney Review of Books. Но. Поищите неофициальные отзывы на китайском языке. Это… Пожалуй, опишу своё открытие в комментариях, пока же о книжке.
Лянькэ - неблагонадёжный, нежелательный и нелюбимый современной китайской властью писатель; русскоязычное издательство упомянуло это в аннотации и на обложке книги - сейчас так принято [безоценочное замечание]. При этом власть разрешает писателю оставаться в столице Поднебесной, а писатель занимается самоцензурированием - ровно настолько, чтобы всё же быть опубликованным в Китае, пусть и на Тайване. Компромисс. Да и великие произведения не рождаются в простые времена.
Роман развился из небольшой новеллы, которую автор переписывал несколько раз - история давалась непросто… Итог странный, тёмный, жуткий, наивный, жестокий и жалкий одновременно. Китайские рецензенты непросто так вспоминают в отзывах авторов Южной Америки, например Рульфо: Лянькэ пишет в стиле, перекликающемся с мистическим реализмом латиноамериканцев, когда действительность одновременно реальна, жестока, волшебна и абсурдна. Какая жизнь - такая и литература (эта интересная мысль от тех же китайских рецензентов; актуально и для латиноамериканцев).
Писать о сюжете не буду, аннотация исчерпывающа: дурачок Няньнянь рассказывает о том, как жители небольшого города заболевают коллективным сомнабулизмом и идут творить разное, чаще - страшное. Замечу лишь, что слово «сноброды» мне не нравится, но придумать достойный «бродящий» эквивалент словам dreamwalking или 梦游 я не смогла. И второе: книга идеально-кинематографична, и её точно надо экранизировать (совместными усилиями Тарантино, Миллера и Имоу с операторами и осветителями сериала «Сёгун», например). Пока же читаем. Цитатно.
* … Все думали, наслушавшись брани и проклятий, дядя пойдёт к начальству и уволится с поста директора крематория. Но дядя стиснул зубы, пришёл к начальству и сказал:
- Идеологическое преобразование общества - дело государственной важности. Я добьюсь, чтобы всех покойников доставляли в крематорий. Дотла их буду сжигать.
* Я стоял подле отца на краю дороги. Увидел, что вместо вдоха отец сделал длинный выдох. Длинный, как верёвка для обвязки снопов. Длинный, как широкая и лёгкая дорога. Верёвка развязалась, и колосья рассыпались. Дорога раздвинулась, и человеку полегчало. И отцу полегчало. И мутную снобродную серость на его лице смочило румянцем…
* Так мы дошли до дамбы. И на дамбе стало казаться, будто мы ближе к небу. Ближе к облакам, к лунному свету и луне. Дальше от деревни, дальше от гаотяньского мира, от дыма деревенских очагов, от ругани и криков, от снобродства и воровства, от съеденной еды и надетой одежды, от засеянных полей и выполотых сорняков, от выпитой воды и увиденных снов.
* Одному бдящему не быть головой тысячи спящих…
* Писатель дядюшка Янь… Росту в нём метр семьдесят, и в мёртвой ночной черноте он походил на раненого жирного толстолобика из нашего водохранилища. Шлёпанцы. Широкие трусы. Рубаха с коротким рукавом, изжёванная до полусмерти. Примятое со сна лицо, будто по нему вдарили молотком. Или как следует на нём посидели. И лицо примялось. И сам он примялся. И сердце у него примялось…
* * *
Замечательная, сложная и многослойная книжка (главное, при чтении потерпите первую треть - дальше не оторвётесь).
P. S.: и да, читайте книжку сейчас, а то могут и запретить - или по дружбе с Китаем, или потому, что прочтут.
Искусство воскрешения. (El arte de la resurrección). Эрнан Ривера Летельер. Перевод Д. Синицыной. Издательство Ивана Лимбаха, 2022.
Если смешать писателей Паасилинну, Льоса, Мендосу, Маркеса, Ильфа с Петровым да добавить к ним Зисмана с Довлатовым, а потом поместить получившуюся смесь в чилийскую пампу под палящее солнце, то получим Летельера - ироничного, прозорливого, смешного и пронзительного, с чистым простым слогом и глубоким пониманием человека, со всем низменным и великим, что в нём было и есть.
Книжка сложная, и при довлеющем плоскостном восприятии или с однополюсным сознанием её лучше вообще не брать в руки (честно, удивлена, что она опубликована - сразу понимаешь, что наши цензоры ловят сейчас других демонов; и пусть ловят, да простят меня все пострадавшие писатели и издательства). На основе воспоминаний собственной шальной юности и биографии довольно известного, но не признанного, мм, святого по имени Доминго Сарате Вега (он же - Христос из Эльки) Летельер создаёт необычный роман. «Я думал о Христе, у которого есть недостатки, чувство юмора и нет никаких чудес…».
После прочтения книжки остаётся чувство щемящей тоски. Тоски по честности, преданности, искренности и вере хоть во что-нибудь. Прям что-то сервантесовское, да?
Христос из Эльке, конечно, не испанский идеализированный идальго. Он примитивный (что не мешает ему идентифицировать латинский и древнееврейский), очень земной, порой жалкий, и его теологические «всплески» проигрывают физиологическим подробностям жизни. Но ему верили. Или в него верили. Хотя бы какое-то непродолжительное, и, наверное, самое тяжелое время… Был ли он воплощением сына божьего? Ну, можем обсудить. Был ли он даром небес? Безусловно. Как каждый искренне помешанный. Сумасшествие - чудо? Или мы просто проморгали миссию?..
Цитатно.
* - Проповеднику, зарубите себе на носу, простаки вы немытые, мало быть верующим. Надо ещё быть достоверным!
* По-детски свернувшись калачиком на песке - ноги поджаты, руки сложены, голова касается коленок, отчего фигура почти образует круг, - лёжа с закрытыми глазами, он внезапно прозрел истину: жизнь кругла, любовь кругла и смерть кругла. Он залился слезами, вознёсся на сантиметр над песком и продолжал громко твердить, что мысли круглы, ветер кругл, боль, одиночество, забвение круглы, сама жажда, выжигающая его горло, кругла. Ночные тени уже мели пределы памяти, а Христос из Эльки, теряя сознание и еле ворочая языком, всё повторял, что небытие кругло, квадратное кругло, тишина кругла и кругл колокольный набат. Воспоминание о матери… Оно, пожалуй, круглее всего.
* Жертвенный народ в пампе, Святый Отче. С ним сравнится разве что избранный Иеговой, сорок лет бродивший по пустыне в поисках Земли обетованной. Да и то с натяжкой. Тем-то время от времени по великодушию Твоему перепадало манны небесной. А здесь, если что и посыплется с небес, так непременно пламень и горящие камни.
* [из интервью в газете «Голос пампы»]
- Не поделитесь новыми изречениями или мыслями, Учитель?
- Прямота - ключ к любой дружбе.
Честность - золотой чертог.
Птицы небесные счастливее миллионеров, даром что спят стоя и одеты лишь в перья.
И вот ещё одно, которое Отец Предвечный открыл мне давеча, когда я облегчался посреди пампы: «Чтобы не впадать в гордыню, человеку иногда полезно оглянуться и посмотреть на собственное говно».
* - У вас голова болит, Учитель?
И Христос из Эльки, не отрывая ладоней от висков, а взора - от небосклона, торжественно ответил:
- У меня болит вселенная.
* * *
Книжка отличная, но прям очень не для всех.
Если смешать писателей Паасилинну, Льоса, Мендосу, Маркеса, Ильфа с Петровым да добавить к ним Зисмана с Довлатовым, а потом поместить получившуюся смесь в чилийскую пампу под палящее солнце, то получим Летельера - ироничного, прозорливого, смешного и пронзительного, с чистым простым слогом и глубоким пониманием человека, со всем низменным и великим, что в нём было и есть.
Книжка сложная, и при довлеющем плоскостном восприятии или с однополюсным сознанием её лучше вообще не брать в руки (честно, удивлена, что она опубликована - сразу понимаешь, что наши цензоры ловят сейчас других демонов; и пусть ловят, да простят меня все пострадавшие писатели и издательства). На основе воспоминаний собственной шальной юности и биографии довольно известного, но не признанного, мм, святого по имени Доминго Сарате Вега (он же - Христос из Эльки) Летельер создаёт необычный роман. «Я думал о Христе, у которого есть недостатки, чувство юмора и нет никаких чудес…».
После прочтения книжки остаётся чувство щемящей тоски. Тоски по честности, преданности, искренности и вере хоть во что-нибудь. Прям что-то сервантесовское, да?
Христос из Эльке, конечно, не испанский идеализированный идальго. Он примитивный (что не мешает ему идентифицировать латинский и древнееврейский), очень земной, порой жалкий, и его теологические «всплески» проигрывают физиологическим подробностям жизни. Но ему верили. Или в него верили. Хотя бы какое-то непродолжительное, и, наверное, самое тяжелое время… Был ли он воплощением сына божьего? Ну, можем обсудить. Был ли он даром небес? Безусловно. Как каждый искренне помешанный. Сумасшествие - чудо? Или мы просто проморгали миссию?..
Цитатно.
* - Проповеднику, зарубите себе на носу, простаки вы немытые, мало быть верующим. Надо ещё быть достоверным!
* По-детски свернувшись калачиком на песке - ноги поджаты, руки сложены, голова касается коленок, отчего фигура почти образует круг, - лёжа с закрытыми глазами, он внезапно прозрел истину: жизнь кругла, любовь кругла и смерть кругла. Он залился слезами, вознёсся на сантиметр над песком и продолжал громко твердить, что мысли круглы, ветер кругл, боль, одиночество, забвение круглы, сама жажда, выжигающая его горло, кругла. Ночные тени уже мели пределы памяти, а Христос из Эльки, теряя сознание и еле ворочая языком, всё повторял, что небытие кругло, квадратное кругло, тишина кругла и кругл колокольный набат. Воспоминание о матери… Оно, пожалуй, круглее всего.
* Жертвенный народ в пампе, Святый Отче. С ним сравнится разве что избранный Иеговой, сорок лет бродивший по пустыне в поисках Земли обетованной. Да и то с натяжкой. Тем-то время от времени по великодушию Твоему перепадало манны небесной. А здесь, если что и посыплется с небес, так непременно пламень и горящие камни.
* [из интервью в газете «Голос пампы»]
- Не поделитесь новыми изречениями или мыслями, Учитель?
- Прямота - ключ к любой дружбе.
Честность - золотой чертог.
Птицы небесные счастливее миллионеров, даром что спят стоя и одеты лишь в перья.
И вот ещё одно, которое Отец Предвечный открыл мне давеча, когда я облегчался посреди пампы: «Чтобы не впадать в гордыню, человеку иногда полезно оглянуться и посмотреть на собственное говно».
* - У вас голова болит, Учитель?
И Христос из Эльки, не отрывая ладоней от висков, а взора - от небосклона, торжественно ответил:
- У меня болит вселенная.
* * *
Книжка отличная, но прям очень не для всех.
За чужие грехи (казаки в эмиграции). И. Лунченков. Издательство «Земля и фабрика», 1925 (репринт).
Ещё одна книжка для здравомыслящих. И будет прекрасно, если здравомыслящий ещё и скептик, склонный к самоиронии и самоанализу, который давно простил нашей истории все внезапные повороты и принял мир таким, какой он есть - с изъянами, подлостью и благородством вопреки. Идеальный человек, а?
Поскольку мне до этого далеко, книжка вызвала интересную смесь отторжения, сарказма и жаления (сознательно не пишу здесь слово «жалость»). Казак Лунченков, спустя пять лет с момента бегства из Крыма и пары-тройки лет с момента возвращения в теперь-уже-СССР, пишет о том, что пора, товарищи, прощать все неверные действия и решения, забывать распри, мириться всем трудовым народом и наконец-то начинать прекрасно жить, сплотясь перед лицом эмигрировавшей гнилой интеллигенции, буржуазно-капиталистической Европы и подозрительных США.
Найти подробности биографии этой замечательной личности не удалось, даром что аж сам Будённый с восторгом отзывался и о книжке, и об авторе. Иван Алексеевич Лунченков (в книжке имя и отчество не указаны) - войсковой старшина, был членом Астраханского войскового круга (это статус и доверие), входил в «Союз возвращения на родину» в Варне, был судим с «белой» стороны за эту возвращенческую активность и… всё. Куда делась вся остальная такая интересная уже-советская жизнь? Неизвестно. А книжка осталась.
Цитатно.
* Втянутая в гражданскую междоусобицу казачья масса очень смутно разбиралась в целях этой борьбы, совершенно не зная лозунгов своего противника… Уход части фронтового казачества с Деникиным в Крым был только автоматическим бегством потерявших в панике психическое равновесие людей, - не больше. Идейности в этом уходе, конечно, не было… Уход рядового казачества в эмиграцию явился тоже результатом паники. Только боязнь расплаты за содеянное, только сознание своей виновности да ещё, пожалуй, запугивание белогвардейских газет заставили казака перешагнуть борт корабля и, скрепя сердце, отдать свою судьбу в руки эмигрантских проходимцев.
* [На рейде в Константинополе] среди «кардашей» мелькали агенты засевшего тогда в Ангоре и готовящегося к вооружённому выступлению Кемаль-Паши. Эти скупали только оружие… Казаки [из-за запрета сходить на берег безвылазно находящиеся на судах] быстро наловчились и к Кемалю уплыла не одна тысяча русских трёхлинеек, наганов и даже не один десяток пулемётов.
* Наибольшим успехом среди всех предсказателей пользовался проживавший в Константинополе контуженный эпилептик офицер Адашевский. Во время своих частых припадков он по дням, числам и месяцам «предсказывал» грядущие события, а окружавшие его слезливые дамы, считая его прозорливцем, записывали бред больного. Так был составлен календарный план России на целый год. Этот бред был издан отдельной брошюрой в Константинополе, а потом перепечатал белградской газетой «Новое время»…
* … Вот некоторые пункты [договора продажи нефтеносных участков Грозненской станицы] в дословном изложении:
- Пункт 1. Войско сдало, а инженер Шадинов принял в арендное содержание на добычу нефти и газа триста десятин в наделе станицы…
- Пункт 6. Стороны заключили настоящий контракт на случай восстановления законного порядка на Северном Кавказе и по возвращении войску его земель и имущества…
* Осенью 1922 года при участии Богаевского, Науменко, начальника штаба генерала Миллера, генералов Кусонского, Кутепова, Витковского разрабатывается план похода на… Марокко, да, да - на Марокко!.. в №102 советской газеты в Болгарии «Новая Россия» по поводу [этого] «марокканского проекта» барона Врангеля [был размещён фельетон]: «… На что нам Москва, когда Африка есть!..
* * *
Важная, но не очень хорошая книжка.
P. S.: впрочем, есть ещё данные. В сталинских расстрельных списках (в них - те, кто был обречен на расстрел по личной санкции И. В. Сталина и его близкого круга), ставших публичными в 2002 году, есть запись: 27.10.1937 - Лунченков Иван Алексеевич. И далее - дата расстрела 28.10.1937.
Ещё одна книжка для здравомыслящих. И будет прекрасно, если здравомыслящий ещё и скептик, склонный к самоиронии и самоанализу, который давно простил нашей истории все внезапные повороты и принял мир таким, какой он есть - с изъянами, подлостью и благородством вопреки. Идеальный человек, а?
Поскольку мне до этого далеко, книжка вызвала интересную смесь отторжения, сарказма и жаления (сознательно не пишу здесь слово «жалость»). Казак Лунченков, спустя пять лет с момента бегства из Крыма и пары-тройки лет с момента возвращения в теперь-уже-СССР, пишет о том, что пора, товарищи, прощать все неверные действия и решения, забывать распри, мириться всем трудовым народом и наконец-то начинать прекрасно жить, сплотясь перед лицом эмигрировавшей гнилой интеллигенции, буржуазно-капиталистической Европы и подозрительных США.
Найти подробности биографии этой замечательной личности не удалось, даром что аж сам Будённый с восторгом отзывался и о книжке, и об авторе. Иван Алексеевич Лунченков (в книжке имя и отчество не указаны) - войсковой старшина, был членом Астраханского войскового круга (это статус и доверие), входил в «Союз возвращения на родину» в Варне, был судим с «белой» стороны за эту возвращенческую активность и… всё. Куда делась вся остальная такая интересная уже-советская жизнь? Неизвестно. А книжка осталась.
Цитатно.
* Втянутая в гражданскую междоусобицу казачья масса очень смутно разбиралась в целях этой борьбы, совершенно не зная лозунгов своего противника… Уход части фронтового казачества с Деникиным в Крым был только автоматическим бегством потерявших в панике психическое равновесие людей, - не больше. Идейности в этом уходе, конечно, не было… Уход рядового казачества в эмиграцию явился тоже результатом паники. Только боязнь расплаты за содеянное, только сознание своей виновности да ещё, пожалуй, запугивание белогвардейских газет заставили казака перешагнуть борт корабля и, скрепя сердце, отдать свою судьбу в руки эмигрантских проходимцев.
* [На рейде в Константинополе] среди «кардашей» мелькали агенты засевшего тогда в Ангоре и готовящегося к вооружённому выступлению Кемаль-Паши. Эти скупали только оружие… Казаки [из-за запрета сходить на берег безвылазно находящиеся на судах] быстро наловчились и к Кемалю уплыла не одна тысяча русских трёхлинеек, наганов и даже не один десяток пулемётов.
* Наибольшим успехом среди всех предсказателей пользовался проживавший в Константинополе контуженный эпилептик офицер Адашевский. Во время своих частых припадков он по дням, числам и месяцам «предсказывал» грядущие события, а окружавшие его слезливые дамы, считая его прозорливцем, записывали бред больного. Так был составлен календарный план России на целый год. Этот бред был издан отдельной брошюрой в Константинополе, а потом перепечатал белградской газетой «Новое время»…
* … Вот некоторые пункты [договора продажи нефтеносных участков Грозненской станицы] в дословном изложении:
- Пункт 1. Войско сдало, а инженер Шадинов принял в арендное содержание на добычу нефти и газа триста десятин в наделе станицы…
- Пункт 6. Стороны заключили настоящий контракт на случай восстановления законного порядка на Северном Кавказе и по возвращении войску его земель и имущества…
* Осенью 1922 года при участии Богаевского, Науменко, начальника штаба генерала Миллера, генералов Кусонского, Кутепова, Витковского разрабатывается план похода на… Марокко, да, да - на Марокко!.. в №102 советской газеты в Болгарии «Новая Россия» по поводу [этого] «марокканского проекта» барона Врангеля [был размещён фельетон]: «… На что нам Москва, когда Африка есть!..
* * *
Важная, но не очень хорошая книжка.
P. S.: впрочем, есть ещё данные. В сталинских расстрельных списках (в них - те, кто был обречен на расстрел по личной санкции И. В. Сталина и его близкого круга), ставших публичными в 2002 году, есть запись: 27.10.1937 - Лунченков Иван Алексеевич. И далее - дата расстрела 28.10.1937.
Имя мне - Красный (Benim Adım Kırmızı). Орхан Памук. Перевод М. Шарова. Издательство «Иностранка» от «Азбука-Аттикус», 2023.
Книжка, начавшая формирование определённой репутации Памука, была написана в 1998 году и была шестым романом писателя, а уже спустя пять лет её перевели на французский, итальянский, английский… На русском есть два варианта перевода - Михаила Шарова и Веры Фионовой, хвалят и тот, и другой, однако перевод названия мне больше нравится у Шарова (у Фионовой - «Меня зовут Красный»).
Про содержание. В книжке много художников, которые обсуждают суть цвета, линии, мастерство каллиграфии и восточную миниатюру, рассуждают о влиянии китайцев, персов и монголов, завидуют друг другу и восхищаются, постоянно кто-то кого-то целует, бьёт, наставляет, лобызает шеи и руки, воображает, философствует и иногда… убивает. И всё это на фоне зимнего Стамбула конца XVI-го века (литературный критик из The Guardian обозначил город как «родной для главного героя Константинополь», но простим, простим).
Поиски убийцы, вроде как, основная линия сюжета, но это лишь «путь», полотно, по которому двигается весь «состав», в каждом «вагоне», каждом «купе» которого что-то происходит. А основные эмоции - страх и растерянность при противостоянии, сожаление о канувшем, утратившем значимость, распылённом в меняющемся мире, и горечь осознания, что возвращать ничего не нужно, потому что самые сожалеющие тоже уже канули и распылились.
Цитатно.
* До того как люди начали рисовать, была тьма, и тьма настанет, когда они перестанут рисовать. С помощью красок, мастерства и любви мы напоминаем, что Аллах некогда сказал нам: «Увидьте же!». Помнить - значит знать, что ты видел. Знать - значит помнить, что ты видел. Видеть - значит знать, не вспоминая. Стало быть, рисовать - значит вспоминать тьму.
* … я со злобой посмотрел на Стамбул. Заснеженные купола мечетей ярко блестели под неожиданно выглянувшим из-за туч солнцем. Чем обширнее и красочнее город, тем больше в нём уголков, где можно спрятать вину и грех, чем населённее он, тем больше в нём людей, среди которых может затеряться преступник. И если сравнивать города - в каком из них больше разумения, - то умнее окажется не тот, где больше всего библиотек, медресе, учёных, художников и каллиграфов, а тот, где за тысячи лет на погружённых во тьму улицах совершалось больше всего коварных преступлений. И в этом смысле Стамбул - умнейший город вселенной, не сомневаюсь.
* Каково это - быть цветом? Цвет - это прикосновение глаза, музыка глухих, слово во тьме… цвет нельзя понять, его можно только почувствовать… [Великие мастера Востока] лишь смеялись над тем, что европейские художники для изображения даже самой заурядной раны или самой обыкновенной ткани используют множество оттенков красного. Старые мастера воспринимали это как проявление неумелости или просто неуважения к своему искусству. Ведь только неумелый, нерешительный и слабовольный художник, говорили они, будет использовать разные оттенки, чтобы нарисовать, скажем, красный кафтан. Игра света и тени - очень глупая отговорка, ибо есть только один красный цвет, и только в него можно верить.
* - Веками тысячи художников тихо, незаметно делали одинаковые рисунки, - проговорил мастер Осман. - Теперь я понимаю, что это значит: они запечатлевали, как тихо и незаметно наш мир превращается в другой.
* … Стиль - это скрытый изъян, происхождение которого кроется в прошлом художника, на самом дне его памяти. Некогда этих изъянов, слабостей стеснялись и старались от них избавляться… Теперь же, когда методы европейских художников распространились по всему свету, стало принято гордиться изъянами, выставлять их на всеобщее обозрение и называть «особенностями стиля». По милости глупцов, похваляющихся своим несовершенством, мир станет более красочным, но в то же время более глупым и, уж конечно, куда менее совершенным.
* * *
Хорошая книжка. Чуть путанная, но хорошая.
Книжка, начавшая формирование определённой репутации Памука, была написана в 1998 году и была шестым романом писателя, а уже спустя пять лет её перевели на французский, итальянский, английский… На русском есть два варианта перевода - Михаила Шарова и Веры Фионовой, хвалят и тот, и другой, однако перевод названия мне больше нравится у Шарова (у Фионовой - «Меня зовут Красный»).
Про содержание. В книжке много художников, которые обсуждают суть цвета, линии, мастерство каллиграфии и восточную миниатюру, рассуждают о влиянии китайцев, персов и монголов, завидуют друг другу и восхищаются, постоянно кто-то кого-то целует, бьёт, наставляет, лобызает шеи и руки, воображает, философствует и иногда… убивает. И всё это на фоне зимнего Стамбула конца XVI-го века (литературный критик из The Guardian обозначил город как «родной для главного героя Константинополь», но простим, простим).
Поиски убийцы, вроде как, основная линия сюжета, но это лишь «путь», полотно, по которому двигается весь «состав», в каждом «вагоне», каждом «купе» которого что-то происходит. А основные эмоции - страх и растерянность при противостоянии, сожаление о канувшем, утратившем значимость, распылённом в меняющемся мире, и горечь осознания, что возвращать ничего не нужно, потому что самые сожалеющие тоже уже канули и распылились.
Цитатно.
* До того как люди начали рисовать, была тьма, и тьма настанет, когда они перестанут рисовать. С помощью красок, мастерства и любви мы напоминаем, что Аллах некогда сказал нам: «Увидьте же!». Помнить - значит знать, что ты видел. Знать - значит помнить, что ты видел. Видеть - значит знать, не вспоминая. Стало быть, рисовать - значит вспоминать тьму.
* … я со злобой посмотрел на Стамбул. Заснеженные купола мечетей ярко блестели под неожиданно выглянувшим из-за туч солнцем. Чем обширнее и красочнее город, тем больше в нём уголков, где можно спрятать вину и грех, чем населённее он, тем больше в нём людей, среди которых может затеряться преступник. И если сравнивать города - в каком из них больше разумения, - то умнее окажется не тот, где больше всего библиотек, медресе, учёных, художников и каллиграфов, а тот, где за тысячи лет на погружённых во тьму улицах совершалось больше всего коварных преступлений. И в этом смысле Стамбул - умнейший город вселенной, не сомневаюсь.
* Каково это - быть цветом? Цвет - это прикосновение глаза, музыка глухих, слово во тьме… цвет нельзя понять, его можно только почувствовать… [Великие мастера Востока] лишь смеялись над тем, что европейские художники для изображения даже самой заурядной раны или самой обыкновенной ткани используют множество оттенков красного. Старые мастера воспринимали это как проявление неумелости или просто неуважения к своему искусству. Ведь только неумелый, нерешительный и слабовольный художник, говорили они, будет использовать разные оттенки, чтобы нарисовать, скажем, красный кафтан. Игра света и тени - очень глупая отговорка, ибо есть только один красный цвет, и только в него можно верить.
* - Веками тысячи художников тихо, незаметно делали одинаковые рисунки, - проговорил мастер Осман. - Теперь я понимаю, что это значит: они запечатлевали, как тихо и незаметно наш мир превращается в другой.
* … Стиль - это скрытый изъян, происхождение которого кроется в прошлом художника, на самом дне его памяти. Некогда этих изъянов, слабостей стеснялись и старались от них избавляться… Теперь же, когда методы европейских художников распространились по всему свету, стало принято гордиться изъянами, выставлять их на всеобщее обозрение и называть «особенностями стиля». По милости глупцов, похваляющихся своим несовершенством, мир станет более красочным, но в то же время более глупым и, уж конечно, куда менее совершенным.
* * *
Хорошая книжка. Чуть путанная, но хорошая.
Книжки и периодика из экспозиции выставки «Работать и жить. Архитектура конструктивизма. 1917-1937» в Центре «Зотов».