Родная речь. Уроки изящной словесности. А. Вайль, А. Генис. Издательство «КоЛибри», 2008.
Из старого. Книга, прочитать которую нужно всем, кто считает, что на уроках литературы над нами целенаправленно издевались. Ну, а если вдруг фамилии Гоголь, Радищев, Салтыков-Щедрин и Белинский вызывают у вас не только раздражение, то читайте обязательно.
Книга чУдная и чуднАя. Стиль изложения прекрасен, совмещает аккуратное отношение к слову с лаконичным, потенциально-цитатным строением предложений. Они, предложения, словно высечены, высчитаны до чистейшей искрящейся простоты, но при этом не стремятся с строгой геометрии, а выписаны хитро, с иронией, в которой находишь немножко Довлатова и иногда - Зощенко. Никогда не встречала такого подхода к анализу текста (и сути произведения). Да и, по большому счету, мало кто сейчас подобное осилит: для того, чтобы так анализировать литературу, нужна качественная база классического образования (речь не только о филологии) плюс багаж собственных знаний и чувство языка. К тому же, замечено, что очень многие считают: рецензия - это краткий пересказ с собственными домысливаниями. Хм...
Цитатно.
* Обличительный пафос Радищева до странности неразборчив - он равно ненавидит беззаконие и сахароварение… При это Радищев тоже пытался быть смешным и легкомысленным («когда я намерился сделать преступление на спине комиссарской»), но его душил обличительный и реформаторский пафос. Он хотел одновременно писать тонкую, изящную, остроумную прозу и приносить пользу отечеству, бичуя пороки и воспевая добродетели. За смешение жанров Радищеву дали десять лет.
* Крылову предстояло немедленно после кончины стать таким символом духовной силы, каким до него были признаны только три литератора: Ломоносов, Державин и Карамзин. Кампания характерная… Незатейливые крыловские басни во многом заменили в России нравственные установления и институты.
* В России трактовка классики часто превращается в особую область духовного опыта, своего рода теологию. Где текст рассматривается как зашифрованное откровение. Расшифровка его - дело личного духовного опыта. Книга выходит из-под власти коллективного сознания.
* Гончаров, взяв лишнего человека у Пушкина и Лермонтова, придал ему подчеркнуто национальные черты, поселил его в гоголевской вселенной, где Обломов тоскует по толстовскому идеалу универсальной «семейственности»… Деятельные Штольц и Ольга живут, чтобы что-то делать. Обломов живет просто так… Грубо говоря, Штольца можно пересказать, Обломова - ни в коем случае.
* Толстовский Кутузов презирает знание и ум, выдвигая в качестве высшей мудрости иррациональную субстанцию, которая важнее знания и ума, - душу, дух. Это и есть, по Толстому, главное и исключительное достоинство русского народа, хотя при чтении романа часто кажется, что герои разделяются по принципу хорошего французского произношения.
* * *
Хорошая книжка.
Из старого. Книга, прочитать которую нужно всем, кто считает, что на уроках литературы над нами целенаправленно издевались. Ну, а если вдруг фамилии Гоголь, Радищев, Салтыков-Щедрин и Белинский вызывают у вас не только раздражение, то читайте обязательно.
Книга чУдная и чуднАя. Стиль изложения прекрасен, совмещает аккуратное отношение к слову с лаконичным, потенциально-цитатным строением предложений. Они, предложения, словно высечены, высчитаны до чистейшей искрящейся простоты, но при этом не стремятся с строгой геометрии, а выписаны хитро, с иронией, в которой находишь немножко Довлатова и иногда - Зощенко. Никогда не встречала такого подхода к анализу текста (и сути произведения). Да и, по большому счету, мало кто сейчас подобное осилит: для того, чтобы так анализировать литературу, нужна качественная база классического образования (речь не только о филологии) плюс багаж собственных знаний и чувство языка. К тому же, замечено, что очень многие считают: рецензия - это краткий пересказ с собственными домысливаниями. Хм...
Цитатно.
* Обличительный пафос Радищева до странности неразборчив - он равно ненавидит беззаконие и сахароварение… При это Радищев тоже пытался быть смешным и легкомысленным («когда я намерился сделать преступление на спине комиссарской»), но его душил обличительный и реформаторский пафос. Он хотел одновременно писать тонкую, изящную, остроумную прозу и приносить пользу отечеству, бичуя пороки и воспевая добродетели. За смешение жанров Радищеву дали десять лет.
* Крылову предстояло немедленно после кончины стать таким символом духовной силы, каким до него были признаны только три литератора: Ломоносов, Державин и Карамзин. Кампания характерная… Незатейливые крыловские басни во многом заменили в России нравственные установления и институты.
* В России трактовка классики часто превращается в особую область духовного опыта, своего рода теологию. Где текст рассматривается как зашифрованное откровение. Расшифровка его - дело личного духовного опыта. Книга выходит из-под власти коллективного сознания.
* Гончаров, взяв лишнего человека у Пушкина и Лермонтова, придал ему подчеркнуто национальные черты, поселил его в гоголевской вселенной, где Обломов тоскует по толстовскому идеалу универсальной «семейственности»… Деятельные Штольц и Ольга живут, чтобы что-то делать. Обломов живет просто так… Грубо говоря, Штольца можно пересказать, Обломова - ни в коем случае.
* Толстовский Кутузов презирает знание и ум, выдвигая в качестве высшей мудрости иррациональную субстанцию, которая важнее знания и ума, - душу, дух. Это и есть, по Толстому, главное и исключительное достоинство русского народа, хотя при чтении романа часто кажется, что герои разделяются по принципу хорошего французского произношения.
* * *
Хорошая книжка.
Фрагменты прошлого. Мой Дальний Восток. К. Страда-Янович. Издательство «Три квадрата», 2015.
Тонкая книжка, которую подхватила из-за названия, но первую половину читала и недоумевала: зачем автор всё это затеял? Зачем писать о том, что не меняется уже двести лет и столько же не изменится? Причём, ладно бы о природе, но нет, речь о бытовом, неустроенно-прозаичном, сурово-земном. О том, что и сейчас увидишь где-нибудь в посёлках-отщепенцах цивилизации. Да и не только в посёлках.
Впрочем, в книге немало интересностей, хронологических деталей, жизненных подробностей, ради которых эти сто с лишним страниц стоит прочитать. Например, для того, чтобы наконец-то понять, почему в детстве вокруг часто мелькали слова тюремщики, поселенцы или ссыльные. Откуда ж ссыльные? Ссылка - это же ещё царские времена, до революции, неужто так крепка народная окраинная память? А оказывается, всех «советских» тоже называли ссыльными, вне зависимости от национальности, родины, языка и вероисповедания. Постоянно обновляющиеся дальневосточные ссыльные...
Но речь в книжке не о них, точнее, не только о них. Цитатно.
* Иногда зимой появлялись оленьи упряжки. Это приезжали тунгусы, привозили сохатину, медвежатину, торбаза - расшитые красивым орнаментом сапожки из оленьих шкур... Время от времени в наш посёлок приходили гиляцкие семьи - мужья с жёнами. За спиной у женщин в выдолбленных из дерева люльках младенцы, перехваченные кожаными ремнями... А мамаши были невозмутимы в своих национальных вышитых костюмах до пят, ноги в кожаных ичигах, во рту дымящаяся длинная трубка.
* Летом сорокового года я гостила у бабушки и помню, что местные женщины мечтали поехать в отпуск в Николаевск[-на-Амуре], чтобы «покрутить» там с офицерами НКВД.
* Осенью сорок шестого начался последний класс начальной школы. Сидим мы за партами, ждём учителя. В классе топится чугунная печка. Открывается Дверь, и в неё осторожно, воровато оглядываясь, протискивается знакомый нам ходя (условное имя китайца, как «фриц» для немцев), присаживается к печке, вынимает из кармана картофелину, режет перочинным ножичком на тонкие ломтики и кладёт их на плиту, хитренько, виновато и заискивающе поглядывая на нас. Входит учитель, но ничего не замечает и начинает урок. Китаец, съёжившись, сидит чуть дыша, умоляюще смотрит на нас и отправляет в рот уже пропекшиеся ломтики картошки. Тут мальчишки не выдержали и загоготали. Учитель обернулся и увидел нашего ходю. Рассвирепел...
* В один прекрасный день вдруг наш посёлок заполонили офицеры в зелёной форме... В основном офицеры высшего состава, от майоров и полковников до генерал-майоров и генерал-лейтенантов. Все были отъевшиеся, с огромными животами. Их комплекция привела в экстаз местных женщин. Полнота в глазах наших дам считалась достоинством и признаком солидности.
* [в день смерти Сталина] было холодно, пронизывающий ветер, метель с поземкой, сугробы наметало на глазах. И вдруг у конного двора моим глазам представилась неожиданная картина: с метлой в руках, с развевающейся по ветру рыжей бородой, приплясывающий старший конюх - дед Кравец. В такт своим па он выкрикивал: «Подох кровопийца! Подох кровопийца!»... Дед Кравец был из центральной России, кажется, орловский... Его раскулачили во время насильственной коллективизации и вместе с семьей выслали на Дальний Восток.
* * *
Занятная книжка.
Тонкая книжка, которую подхватила из-за названия, но первую половину читала и недоумевала: зачем автор всё это затеял? Зачем писать о том, что не меняется уже двести лет и столько же не изменится? Причём, ладно бы о природе, но нет, речь о бытовом, неустроенно-прозаичном, сурово-земном. О том, что и сейчас увидишь где-нибудь в посёлках-отщепенцах цивилизации. Да и не только в посёлках.
Впрочем, в книге немало интересностей, хронологических деталей, жизненных подробностей, ради которых эти сто с лишним страниц стоит прочитать. Например, для того, чтобы наконец-то понять, почему в детстве вокруг часто мелькали слова тюремщики, поселенцы или ссыльные. Откуда ж ссыльные? Ссылка - это же ещё царские времена, до революции, неужто так крепка народная окраинная память? А оказывается, всех «советских» тоже называли ссыльными, вне зависимости от национальности, родины, языка и вероисповедания. Постоянно обновляющиеся дальневосточные ссыльные...
Но речь в книжке не о них, точнее, не только о них. Цитатно.
* Иногда зимой появлялись оленьи упряжки. Это приезжали тунгусы, привозили сохатину, медвежатину, торбаза - расшитые красивым орнаментом сапожки из оленьих шкур... Время от времени в наш посёлок приходили гиляцкие семьи - мужья с жёнами. За спиной у женщин в выдолбленных из дерева люльках младенцы, перехваченные кожаными ремнями... А мамаши были невозмутимы в своих национальных вышитых костюмах до пят, ноги в кожаных ичигах, во рту дымящаяся длинная трубка.
* Летом сорокового года я гостила у бабушки и помню, что местные женщины мечтали поехать в отпуск в Николаевск[-на-Амуре], чтобы «покрутить» там с офицерами НКВД.
* Осенью сорок шестого начался последний класс начальной школы. Сидим мы за партами, ждём учителя. В классе топится чугунная печка. Открывается Дверь, и в неё осторожно, воровато оглядываясь, протискивается знакомый нам ходя (условное имя китайца, как «фриц» для немцев), присаживается к печке, вынимает из кармана картофелину, режет перочинным ножичком на тонкие ломтики и кладёт их на плиту, хитренько, виновато и заискивающе поглядывая на нас. Входит учитель, но ничего не замечает и начинает урок. Китаец, съёжившись, сидит чуть дыша, умоляюще смотрит на нас и отправляет в рот уже пропекшиеся ломтики картошки. Тут мальчишки не выдержали и загоготали. Учитель обернулся и увидел нашего ходю. Рассвирепел...
* В один прекрасный день вдруг наш посёлок заполонили офицеры в зелёной форме... В основном офицеры высшего состава, от майоров и полковников до генерал-майоров и генерал-лейтенантов. Все были отъевшиеся, с огромными животами. Их комплекция привела в экстаз местных женщин. Полнота в глазах наших дам считалась достоинством и признаком солидности.
* [в день смерти Сталина] было холодно, пронизывающий ветер, метель с поземкой, сугробы наметало на глазах. И вдруг у конного двора моим глазам представилась неожиданная картина: с метлой в руках, с развевающейся по ветру рыжей бородой, приплясывающий старший конюх - дед Кравец. В такт своим па он выкрикивал: «Подох кровопийца! Подох кровопийца!»... Дед Кравец был из центральной России, кажется, орловский... Его раскулачили во время насильственной коллективизации и вместе с семьей выслали на Дальний Восток.
* * *
Занятная книжка.
Сицилия. Сладкий мёд, горькие лимоны. Мэтью Форт. Перевод З. Замчук. Издательство «Амфора», 2009.
Ещё из старого. Книга о сицилийской кухне от гастрономического гедониста с наклонностями кулинарного маньяка. Готова рекомендовать её всем, кто любит есть, любит готовить, любит пробовать (вкушать) новое и доселе неизведанное. Кто с пониманием относится к чужой культуре, кто рискует самостоятельно знакомиться с чужой кухней, кто готов к гурманистическим открытиям.
Цитатно.
* В полумраке стал виден мерцающий цвет напитка — желтый, как лютик, густой и насыщенный. Я понюхал вино и почувствовал смесь восхитительных оттенков душистого горошка, ракитника, персика и ириски со следами трубочного табака.
* В Эриче на меня снизошла «сосисочная благодать». На тарелке лежали две пухлые, лоснящиеся, без оболочек колбаски. По вкусу они смахивали именно на настоящие, восхитительные сосиски, какие мне приходилось прежде есть, - плотные, сочные, сладко-соленые. Под стать им и овощи: бодрящие одним своим видом, пунцовые томаты; хрустящий салат - листья с незнакомым, освежающим, горьковатым вкусом; и фрукты - персики, нектарины, дыни и фиги; особенно фиги - свежайшие, манящие, из которых вот-вот брызнет сок.
* Отношение ко времени отличалось чрезвычайной расточительностью, и это резко контрастировало с тем, к чему привыкли в Британии. Мы постоянно твердим, что у нас нет времени. Деньги есть, а вот времени - увы! У нас не найдется ни минуты на готовку, как нет лишнего часа, чтобы спокойно поесть, побыть с детьми, пообщаться с семьей. Нам не хватает времени даже на самих себя. Возможно, сицилийцы не очень богаты, зато времени у них на все это предостаточно.
* Сицилийцы не боятся ни сахара, ни свиного сала. Когда диетологи и пишущие о кулинарии авторы с жаром превозносят достоинства средиземноморской диеты, они, похоже, забывают о том, что непременным компонентом всех местных кондитерских и прочих мучных изделий является свиное сало (в Северной Африке используют бараний жир). Идея заменить его оливковым маслом предается анафеме. Будет совсем другой вкус. Впрочем, в то время, когда рождались эти деликатесы, оливковое масло было слишком дорогим для того, чтобы его можно было использовать столь расточительно.
* Каждый, кто считает, что гармония итальянской кухни определяется ее повышенным вниманием к особенностям тщательно подобранных ингредиентов, состав которых диктуется местными традициями, испытывает нечто вроде шока, впервые сталкиваясь с сицилийской кухней. Она вся основана на контрасте, диссонансе, контрапункте и отсутствии утонченности… Это вовсе не значит, что блюдам не хватает изысканности. На самом деле она проявляется в способности сицилийской кухни достигать невероятных высот и создавать шедевры, штурмующие вкус с поразительной мощью, основанной на понимании культуры, человеческой личности и истории... Итак, были ли правы Гёте и Барзини, которые считали, что Сицилия - это более жестокий вариант Италии? Или остров - это la fine dell'Europa («конец Европы»), как сказала в кондитерской в Палермо одна молодая женщина, изящно всплеснув руками.
* * *
Прекрасная книжка.
Ещё из старого. Книга о сицилийской кухне от гастрономического гедониста с наклонностями кулинарного маньяка. Готова рекомендовать её всем, кто любит есть, любит готовить, любит пробовать (вкушать) новое и доселе неизведанное. Кто с пониманием относится к чужой культуре, кто рискует самостоятельно знакомиться с чужой кухней, кто готов к гурманистическим открытиям.
Цитатно.
* В полумраке стал виден мерцающий цвет напитка — желтый, как лютик, густой и насыщенный. Я понюхал вино и почувствовал смесь восхитительных оттенков душистого горошка, ракитника, персика и ириски со следами трубочного табака.
* В Эриче на меня снизошла «сосисочная благодать». На тарелке лежали две пухлые, лоснящиеся, без оболочек колбаски. По вкусу они смахивали именно на настоящие, восхитительные сосиски, какие мне приходилось прежде есть, - плотные, сочные, сладко-соленые. Под стать им и овощи: бодрящие одним своим видом, пунцовые томаты; хрустящий салат - листья с незнакомым, освежающим, горьковатым вкусом; и фрукты - персики, нектарины, дыни и фиги; особенно фиги - свежайшие, манящие, из которых вот-вот брызнет сок.
* Отношение ко времени отличалось чрезвычайной расточительностью, и это резко контрастировало с тем, к чему привыкли в Британии. Мы постоянно твердим, что у нас нет времени. Деньги есть, а вот времени - увы! У нас не найдется ни минуты на готовку, как нет лишнего часа, чтобы спокойно поесть, побыть с детьми, пообщаться с семьей. Нам не хватает времени даже на самих себя. Возможно, сицилийцы не очень богаты, зато времени у них на все это предостаточно.
* Сицилийцы не боятся ни сахара, ни свиного сала. Когда диетологи и пишущие о кулинарии авторы с жаром превозносят достоинства средиземноморской диеты, они, похоже, забывают о том, что непременным компонентом всех местных кондитерских и прочих мучных изделий является свиное сало (в Северной Африке используют бараний жир). Идея заменить его оливковым маслом предается анафеме. Будет совсем другой вкус. Впрочем, в то время, когда рождались эти деликатесы, оливковое масло было слишком дорогим для того, чтобы его можно было использовать столь расточительно.
* Каждый, кто считает, что гармония итальянской кухни определяется ее повышенным вниманием к особенностям тщательно подобранных ингредиентов, состав которых диктуется местными традициями, испытывает нечто вроде шока, впервые сталкиваясь с сицилийской кухней. Она вся основана на контрасте, диссонансе, контрапункте и отсутствии утонченности… Это вовсе не значит, что блюдам не хватает изысканности. На самом деле она проявляется в способности сицилийской кухни достигать невероятных высот и создавать шедевры, штурмующие вкус с поразительной мощью, основанной на понимании культуры, человеческой личности и истории... Итак, были ли правы Гёте и Барзини, которые считали, что Сицилия - это более жестокий вариант Италии? Или остров - это la fine dell'Europa («конец Европы»), как сказала в кондитерской в Палермо одна молодая женщина, изящно всплеснув руками.
* * *
Прекрасная книжка.
Горечь войны. Ниал Фергюсон. Перевод Е. Губницкого и И. Кригера. Издательство АСТ, 2019.
Книжка, которую точно надо всем прочитать, но которую невозможно рекомендовать всем. Она... сложная. Реально, одна из самых непростых книг в моей околовоенной читательской истории.
Речь в ней не только об участии британской армии в Первой Мировой войне. Нет. Фергюсон кропотливо систематизирует всё, что мы знаем, слышали, допускали и преувеличивали в отношении этой войны, развенчивает, цитатно доказывает, оправдывает и обвиняет. И поначалу книга даётся с пробуксовкой, потому как автор очень любит экономические выкладки, графики и сноски - перечисление факторов, влияющих на динамику ВВП и собираемость налогов, наводят уныние. Но мелькают имена! События! Яркие выдержки из мемуаров и книг, написанных сразу после...
Втягиваешься. Периодически ныряешь в поисковики. Обнаруживаешь в своих знаниях белые пятна размером с континент. Поражаешься насыщенности, глубине, ёмкости времени и жизни того жестокого периода. И как-то иначе начинаешь смотреть на тогда начавшийся и уже прошедший ХХ-ый век.
Цитатно.
* ... Хотя на бумаге неоднократно доказывалось, что долгая война в наше время экономически невозможна, на практике эта теория ничем не подтверждается. Некоторые влиятельные экономисты, напротив, полагают, что современная система кредита очень подходит для длительных войн.
* ... Бойцы с фронта вернутся в тыл - и там-то и начнется настоящая война. Они будут вознаграждать себя за фронтовые тяготы так, что самая суть войны - то есть убийство, грабеж и насилие - покажется детской игрой по сравнению с наступившим миром. Да защитят нас от этой грядущей бойни боги битвы! Грозная мощь выплеснется из окопов. Не сдерживаемая больше властью командиров, она будет вечно жаждать реванша и всё время прибегать к оружию. Это принесёт в мир больше бед и смертей, чем несла сама война.
* ... были те, кого война свела с ума: 65 тысяч британских солдат были признаны инвалидами в связи с «неврастенией». Многие, как поэт Айвор Генри, остаток жизни провели в больницах.
* ... Мы продолжаем маршировать под затихающую музыку великих традиций, но во главе нашего строя больше не идёт цивилизация. В сущности, мы почти перестали быть армией, спокойно движущейся навстречу врагу, и стали толпой, забывшей и о дисциплине, и о былых идеалах... Мы... страна недоучек, и, как все недоучки, мы недоверчивы, ленивы, ограниченны и капризны.
* Особенно наглядным примером в этом смысле выглядит Россия. Именно российская армия обрушилась первой. Российские солдаты сдавались в плен охотнее прочих. Однако нигде кровопролитие не продолжалось так долго после формального окончания войны, как в России. За время Гражданской войны в России погибло больше русских, чем за время Первой мировой.
* * *
Отличная книжка.
Книжка, которую точно надо всем прочитать, но которую невозможно рекомендовать всем. Она... сложная. Реально, одна из самых непростых книг в моей околовоенной читательской истории.
Речь в ней не только об участии британской армии в Первой Мировой войне. Нет. Фергюсон кропотливо систематизирует всё, что мы знаем, слышали, допускали и преувеличивали в отношении этой войны, развенчивает, цитатно доказывает, оправдывает и обвиняет. И поначалу книга даётся с пробуксовкой, потому как автор очень любит экономические выкладки, графики и сноски - перечисление факторов, влияющих на динамику ВВП и собираемость налогов, наводят уныние. Но мелькают имена! События! Яркие выдержки из мемуаров и книг, написанных сразу после...
Втягиваешься. Периодически ныряешь в поисковики. Обнаруживаешь в своих знаниях белые пятна размером с континент. Поражаешься насыщенности, глубине, ёмкости времени и жизни того жестокого периода. И как-то иначе начинаешь смотреть на тогда начавшийся и уже прошедший ХХ-ый век.
Цитатно.
* ... Хотя на бумаге неоднократно доказывалось, что долгая война в наше время экономически невозможна, на практике эта теория ничем не подтверждается. Некоторые влиятельные экономисты, напротив, полагают, что современная система кредита очень подходит для длительных войн.
* ... Бойцы с фронта вернутся в тыл - и там-то и начнется настоящая война. Они будут вознаграждать себя за фронтовые тяготы так, что самая суть войны - то есть убийство, грабеж и насилие - покажется детской игрой по сравнению с наступившим миром. Да защитят нас от этой грядущей бойни боги битвы! Грозная мощь выплеснется из окопов. Не сдерживаемая больше властью командиров, она будет вечно жаждать реванша и всё время прибегать к оружию. Это принесёт в мир больше бед и смертей, чем несла сама война.
* ... были те, кого война свела с ума: 65 тысяч британских солдат были признаны инвалидами в связи с «неврастенией». Многие, как поэт Айвор Генри, остаток жизни провели в больницах.
* ... Мы продолжаем маршировать под затихающую музыку великих традиций, но во главе нашего строя больше не идёт цивилизация. В сущности, мы почти перестали быть армией, спокойно движущейся навстречу врагу, и стали толпой, забывшей и о дисциплине, и о былых идеалах... Мы... страна недоучек, и, как все недоучки, мы недоверчивы, ленивы, ограниченны и капризны.
* Особенно наглядным примером в этом смысле выглядит Россия. Именно российская армия обрушилась первой. Российские солдаты сдавались в плен охотнее прочих. Однако нигде кровопролитие не продолжалось так долго после формального окончания войны, как в России. За время Гражданской войны в России погибло больше русских, чем за время Первой мировой.
* * *
Отличная книжка.
Быки и улитки. К. Сапгир. Издательство «Алетейя», 2006.
Маленькая книжка, которую сейчас только чудом можно обнаружить у букинистов, но если вдруг найдёте...
Париж. Живой, с дыханием и миазмами, шиком и дымом, в лицах, людях, судьбах, с жесткой иронией по отношению к себе и очаровательным сарказмом в адрес тех, кто его не любит. Париж, истинно, неподдельно французский, с сигаретой в уголке губ с алой помадой, с нервными пальцами возле кофейной чашки, выстукивающими дробь по краю столешницы, вторя осеннему (весеннему?) дождю. Совсем обреченный, поэтизированный, нищий и голодный, яркий, в боа и плюмаже, вечно пьяный и отрезвляющий, обнаженный и заваленный модным барахлом. Париж. В котором жили Колетт и Кено, Поляков и Сент-Экзюпери, Сартр, Нестерова, Карро и Дуано...
О них и пишет Кира Сапгир. С настроением, деликатностью, порой хлестко, порой интервьюируя. Цитатно.
* ... Какое всё же это счастье - любить и быть любимым любимым человеком весной в Париже! Как завистливо-ностальгически сжимается сердце при виде такого запечатленного счастья на самом знаменитом на свете снимке, запечатлевшим влюблённую чету на площади перед Парижской мэрией - бывшую Гревскую, где некогда сожгли Эсмеральду.
* ... смотря что считать утопией. Я профессиональный историк и как профессионал утверждаю: корень истории в достаточной степени случаен. Человечество в стремлении реабилитировать себя и прошлые поколения непрерывно исправляет историю. Мы безжалостно отсекаем боковые ветви - существенна только магистраль типа «Москва - Владивосток»...
* «Гарсон, кружечку истины!» - требует Диоген местного разлива. «Чашечку субъективности, да покрепче!» - заказывает софист. Здесь у каждого - священное право на непохожесть. Право быть картезианцем, маргиналом, стоиком, эпикурейцем, создавать свою теорию мироздания - словом, в кафе «Маяки» главный пункт устава - призыв «Думай как хочешь!».
* Когда заканчивался обед, в «кантине» начиналось веселье! Сама хозяйка в украинском костюме и венке с лентами отплясывала гопак, а Пикассо под звон гитар изображал тореро... Словом, в «кантину» ходил весь артистический Париж: Жорж Брак, Ман Рей - «человек-луч», Шагал, Сутин, скульпторы Ханна Орлофф и Осип Цадкин, Сюрваж, Шаршун, Блез Сандрар, появлявшийся в галстуке, расписанном Пикассо, и японец Фуджита, и великая Кики Монпарнасская, подруга Ман Рея и Фуджиты, а мексиканец Диего Ривера беседовал с политэмигрантом из России - «Леоном» Троцким...
* Право на провокацию есть не у каждого. И тот, кто считает, что провокация может заменить талант, заблуждается. Подобное заблуждение существует в литературе с начала прошлого века - в особенности в литературе французской. Французским и прочим писателям наших дней все ещё хочется «эпатировать буржуа», которых уже давно в помине нет. Да и что отрицать? Нет и не может быть негативизма в эпоху вседозволенности.
* * *
Прекрасная книжка.
Маленькая книжка, которую сейчас только чудом можно обнаружить у букинистов, но если вдруг найдёте...
Париж. Живой, с дыханием и миазмами, шиком и дымом, в лицах, людях, судьбах, с жесткой иронией по отношению к себе и очаровательным сарказмом в адрес тех, кто его не любит. Париж, истинно, неподдельно французский, с сигаретой в уголке губ с алой помадой, с нервными пальцами возле кофейной чашки, выстукивающими дробь по краю столешницы, вторя осеннему (весеннему?) дождю. Совсем обреченный, поэтизированный, нищий и голодный, яркий, в боа и плюмаже, вечно пьяный и отрезвляющий, обнаженный и заваленный модным барахлом. Париж. В котором жили Колетт и Кено, Поляков и Сент-Экзюпери, Сартр, Нестерова, Карро и Дуано...
О них и пишет Кира Сапгир. С настроением, деликатностью, порой хлестко, порой интервьюируя. Цитатно.
* ... Какое всё же это счастье - любить и быть любимым любимым человеком весной в Париже! Как завистливо-ностальгически сжимается сердце при виде такого запечатленного счастья на самом знаменитом на свете снимке, запечатлевшим влюблённую чету на площади перед Парижской мэрией - бывшую Гревскую, где некогда сожгли Эсмеральду.
* ... смотря что считать утопией. Я профессиональный историк и как профессионал утверждаю: корень истории в достаточной степени случаен. Человечество в стремлении реабилитировать себя и прошлые поколения непрерывно исправляет историю. Мы безжалостно отсекаем боковые ветви - существенна только магистраль типа «Москва - Владивосток»...
* «Гарсон, кружечку истины!» - требует Диоген местного разлива. «Чашечку субъективности, да покрепче!» - заказывает софист. Здесь у каждого - священное право на непохожесть. Право быть картезианцем, маргиналом, стоиком, эпикурейцем, создавать свою теорию мироздания - словом, в кафе «Маяки» главный пункт устава - призыв «Думай как хочешь!».
* Когда заканчивался обед, в «кантине» начиналось веселье! Сама хозяйка в украинском костюме и венке с лентами отплясывала гопак, а Пикассо под звон гитар изображал тореро... Словом, в «кантину» ходил весь артистический Париж: Жорж Брак, Ман Рей - «человек-луч», Шагал, Сутин, скульпторы Ханна Орлофф и Осип Цадкин, Сюрваж, Шаршун, Блез Сандрар, появлявшийся в галстуке, расписанном Пикассо, и японец Фуджита, и великая Кики Монпарнасская, подруга Ман Рея и Фуджиты, а мексиканец Диего Ривера беседовал с политэмигрантом из России - «Леоном» Троцким...
* Право на провокацию есть не у каждого. И тот, кто считает, что провокация может заменить талант, заблуждается. Подобное заблуждение существует в литературе с начала прошлого века - в особенности в литературе французской. Французским и прочим писателям наших дней все ещё хочется «эпатировать буржуа», которых уже давно в помине нет. Да и что отрицать? Нет и не может быть негативизма в эпоху вседозволенности.
* * *
Прекрасная книжка.
По следам Ван Гога. Записки 1949 года. М. и Д. Бурлюки. Издательство Грюндриссе, 2016.
Если любите Ван Гога. Если знаете или хотя бы слышали, кто такой Давид Бурлюк. Если цените хороший слог, историю ХIХ-ХХ веков и искусство, то эту книжку читайте обязательно. В ней тихо, деликатно, приглушенно, но настойчиво исполняют свою давнюю мечту (идею?) двое уже не очень молодых, но вдохновенных и взаимно-творчески-сумасбродных человека.
До этого путешествия, такого неожиданного с точки зрения среднестатистического обывателя конца сороковых, когда мир только-только полноценно вдохнул после Второй мировой, когда появилось признание Давида в США, чете Бурлюков пришлось немало пережить и побороться. Это было их первое путешествие в Европу после эмиграции, а его идея вынашивалась чуть ли пятнадцать лет. Или даже больше: в конце 1900-х Давид видел работы Ван Гога в коллекциях Щукина и Морозова...
Им нужен был желтый вангоговский Арль, узнаваемые мосты и селения Винсента, его культурный метафизический след и свои ощущения от увиденного. Маленькая исследовательская революции с авторским прочтением картинки и трогательным почтением к творческому гению. О том и пишут.
Цитатно.
* В великом трио: Сезанн, Гоген и Ван Гог - этот последний оставался до сих пор в какой-то мере скрытым и недооценённым сокровищем века, в то время как схемы и пределы первых двух уже активно исследовались и расширялись их последователями. Когда коллекционеры и музеи пресытились работами двух других, Ван Гог все ещё оставался среди неосвоенных эстетических ценностей столетия.
* В пять часов вечера Sobieski приближается к Cannes, мы прошли мыс Saint Raphael, откуда начинается Лазурный берег, или же Ривьера. Солнце садится за голубые горы слева, и ослепительный поток расплавленного желтого золота треугольником значится на волнующейся голубой эмали Средиземного моря. Вот оно, лимонно-желтое пламя Юна, вдохновившее великого Ван Гога создать его бессмертные творения!
* Изучая ежедневно, на месте, один за другим потиры, которые писал Van Gogh, стало ясно, что все пейзажи, виды с домами, так называемые «городские», написаны им в районе площади Lamartine, у железного моста через Rhine, и непосредственно за ним в пригороде Trinquetaille... Van Gogh не выбирал пейзажа, он писал то, что первым попадалось на глаза.
* Van Gogh писал Arles с февраля по конце декабря того же 1888 года... за тринадцать месяцев лихорадочной работы в Arles Van Gogh было исполнено приблизительно 170 картин маслом... Всё это было написано шестьдесят лет тому назад. За это время страна пережила две войны. За шестьдесят лет в домах, которые писал Van Gogh, выросло, созрело четвёртое поколение, и пятое поколение качается в люльках или бегает под стол. Тем людям, которые могут отчетливо помнить художника, сейчас не менее 80 лет...
* ... на стенах комнаты, затемнённой густой листвой старых дерев... налево от двери небольшой рисунок пером, изображающий Van Gogh’а, отрезающего себе левое ухо.
Burliuk спросил:
- Чей это рисунок?
- Работа сына Pissarro.
* * *
Отличная книжка, но своеобразная.
Если любите Ван Гога. Если знаете или хотя бы слышали, кто такой Давид Бурлюк. Если цените хороший слог, историю ХIХ-ХХ веков и искусство, то эту книжку читайте обязательно. В ней тихо, деликатно, приглушенно, но настойчиво исполняют свою давнюю мечту (идею?) двое уже не очень молодых, но вдохновенных и взаимно-творчески-сумасбродных человека.
До этого путешествия, такого неожиданного с точки зрения среднестатистического обывателя конца сороковых, когда мир только-только полноценно вдохнул после Второй мировой, когда появилось признание Давида в США, чете Бурлюков пришлось немало пережить и побороться. Это было их первое путешествие в Европу после эмиграции, а его идея вынашивалась чуть ли пятнадцать лет. Или даже больше: в конце 1900-х Давид видел работы Ван Гога в коллекциях Щукина и Морозова...
Им нужен был желтый вангоговский Арль, узнаваемые мосты и селения Винсента, его культурный метафизический след и свои ощущения от увиденного. Маленькая исследовательская революции с авторским прочтением картинки и трогательным почтением к творческому гению. О том и пишут.
Цитатно.
* В великом трио: Сезанн, Гоген и Ван Гог - этот последний оставался до сих пор в какой-то мере скрытым и недооценённым сокровищем века, в то время как схемы и пределы первых двух уже активно исследовались и расширялись их последователями. Когда коллекционеры и музеи пресытились работами двух других, Ван Гог все ещё оставался среди неосвоенных эстетических ценностей столетия.
* В пять часов вечера Sobieski приближается к Cannes, мы прошли мыс Saint Raphael, откуда начинается Лазурный берег, или же Ривьера. Солнце садится за голубые горы слева, и ослепительный поток расплавленного желтого золота треугольником значится на волнующейся голубой эмали Средиземного моря. Вот оно, лимонно-желтое пламя Юна, вдохновившее великого Ван Гога создать его бессмертные творения!
* Изучая ежедневно, на месте, один за другим потиры, которые писал Van Gogh, стало ясно, что все пейзажи, виды с домами, так называемые «городские», написаны им в районе площади Lamartine, у железного моста через Rhine, и непосредственно за ним в пригороде Trinquetaille... Van Gogh не выбирал пейзажа, он писал то, что первым попадалось на глаза.
* Van Gogh писал Arles с февраля по конце декабря того же 1888 года... за тринадцать месяцев лихорадочной работы в Arles Van Gogh было исполнено приблизительно 170 картин маслом... Всё это было написано шестьдесят лет тому назад. За это время страна пережила две войны. За шестьдесят лет в домах, которые писал Van Gogh, выросло, созрело четвёртое поколение, и пятое поколение качается в люльках или бегает под стол. Тем людям, которые могут отчетливо помнить художника, сейчас не менее 80 лет...
* ... на стенах комнаты, затемнённой густой листвой старых дерев... налево от двери небольшой рисунок пером, изображающий Van Gogh’а, отрезающего себе левое ухо.
Burliuk спросил:
- Чей это рисунок?
- Работа сына Pissarro.
* * *
Отличная книжка, но своеобразная.
Париж. Прогулки по городу вечной весны. Эдмунд Уайт. Перевод Т. Велимеева. Издательство Мидгард, 2005.
Книжка, которая проверит ваше чувство стиля и терпимость (адаптивность? разумность?). И либо вы восхититесь и насладитесь ею (тогда вы, должно быть, мудрая женщина или рассудительно-снисходительный мсье), либо будете плеваться и закатывать глаза. Потому что автор затрагивает темы расизма, толерантности, национализма, гомосексуализма, бисексуальности, наркотиков в искусстве, продажной и вдохновенно-продающейся во имя творчества любви, и всё это в Париже, этом рассаднике... Ах, да, автор и сам - гей.
При этом нарисованная Уайтом картинка настолько притягательна, настолько маняща и расслабленно-вдохновляюща, что хочется жить так, как в книжке, и причём навсегда. Он притязателен и предвзят, кого-то и что-то из описываемого любит, кого-то - презирает, он насмехается и ласкает, убаюкивает словом и гонит в шею. Язвителен и саркастичен, очень по-французски (хотя автор - американец), иногда хлестко, иногда почти неуловимо. И книжка получилась умной, моментами - абсурдной, мозаично-разноплановый и до одури парижской. Да, Париж - такой.
Цитатно.
* Стоит миновать безвкусные серебристые шары или полосатые колонны Бюрена, как вы снова оказываетесь в мире Колетт и Кокто, двух самых знаменитых обитателей Пале-Рояля в двадцатом веке. Они были соседями и вполне могли приветствовать друг друга, помахав рукой из окна. Колетт нравилось наблюдать за Кокто, тот жил в квартирке на антресолях с низким потолком, которую освещали, отражаясь от мостовой, солнечные лучи, а он выглядел актером, озарённый огнями рампы.
* Французская культура, с ее тяготением к спокойным удовольствиям жизни и всеобщей терпимости, столь притягательна, и вкус французов во всех сферах столь тонок, столь бесспорен, что иностранец быстро поддаётся соблазну поверить, что если он станет парижанином, то наконец-то овладеет умением жить.
* ... очень скоро успех, которым чёрные американские солдаты пользовались у француженок, привёл в бешенство белых американцев, а французов озадачила враждебность белых расистов к собственным соотечественникам. Белые солдаты-американцы устраивали драки с чёрными, стоило им увидеть, как те танцуют или обнимаются с французскими проститутками на Монмартре. Как сообщалось, во время одной шумной ссоры проститутка выкрикнула, обращаясь к белым американцам: «Это омерзительно! Тут Франция, а не Чикаго!».
* Среди защитников Дрейфуса теперь оказались не только немногочисленные друзья-евреи, в его поддержку выступали также известный писатель Анатоль Франс, ведущие врачи из Института Пастера и влиятельные профессора Сорбонны. Этим делом заинтересовался профессор Эмиль Дюркгейм, самый знаменитый социолог тех лет, а также Марсель Пруст (их матери были еврейками). В этот тяжелый момент зародилась не только Лига за права человека, но и сионизм.
* Во Франции девятнадцатого века на гомосексуалистов смотрели косо..., но франкоязычный мир, по-видимому, не был настолько безжалостен и истеричен, как Англия, осудившая Оскара Уайльда... Сломленный, он обрёл пристанище в Париже... он умер в маленьком отеле на короткой, всего в один квартал, рю де Бо-Ар... На рубеже веков этот отельчик был настолько кричаще безвкусен, что незадолго до своей смерти Уайльд говорил одной приятельнице: «У меня с моими обоями дуэль насмерть. Кому-то из нас придётся уйти».
* * *
Прекрасная книжка.
Книжка, которая проверит ваше чувство стиля и терпимость (адаптивность? разумность?). И либо вы восхититесь и насладитесь ею (тогда вы, должно быть, мудрая женщина или рассудительно-снисходительный мсье), либо будете плеваться и закатывать глаза. Потому что автор затрагивает темы расизма, толерантности, национализма, гомосексуализма, бисексуальности, наркотиков в искусстве, продажной и вдохновенно-продающейся во имя творчества любви, и всё это в Париже, этом рассаднике... Ах, да, автор и сам - гей.
При этом нарисованная Уайтом картинка настолько притягательна, настолько маняща и расслабленно-вдохновляюща, что хочется жить так, как в книжке, и причём навсегда. Он притязателен и предвзят, кого-то и что-то из описываемого любит, кого-то - презирает, он насмехается и ласкает, убаюкивает словом и гонит в шею. Язвителен и саркастичен, очень по-французски (хотя автор - американец), иногда хлестко, иногда почти неуловимо. И книжка получилась умной, моментами - абсурдной, мозаично-разноплановый и до одури парижской. Да, Париж - такой.
Цитатно.
* Стоит миновать безвкусные серебристые шары или полосатые колонны Бюрена, как вы снова оказываетесь в мире Колетт и Кокто, двух самых знаменитых обитателей Пале-Рояля в двадцатом веке. Они были соседями и вполне могли приветствовать друг друга, помахав рукой из окна. Колетт нравилось наблюдать за Кокто, тот жил в квартирке на антресолях с низким потолком, которую освещали, отражаясь от мостовой, солнечные лучи, а он выглядел актером, озарённый огнями рампы.
* Французская культура, с ее тяготением к спокойным удовольствиям жизни и всеобщей терпимости, столь притягательна, и вкус французов во всех сферах столь тонок, столь бесспорен, что иностранец быстро поддаётся соблазну поверить, что если он станет парижанином, то наконец-то овладеет умением жить.
* ... очень скоро успех, которым чёрные американские солдаты пользовались у француженок, привёл в бешенство белых американцев, а французов озадачила враждебность белых расистов к собственным соотечественникам. Белые солдаты-американцы устраивали драки с чёрными, стоило им увидеть, как те танцуют или обнимаются с французскими проститутками на Монмартре. Как сообщалось, во время одной шумной ссоры проститутка выкрикнула, обращаясь к белым американцам: «Это омерзительно! Тут Франция, а не Чикаго!».
* Среди защитников Дрейфуса теперь оказались не только немногочисленные друзья-евреи, в его поддержку выступали также известный писатель Анатоль Франс, ведущие врачи из Института Пастера и влиятельные профессора Сорбонны. Этим делом заинтересовался профессор Эмиль Дюркгейм, самый знаменитый социолог тех лет, а также Марсель Пруст (их матери были еврейками). В этот тяжелый момент зародилась не только Лига за права человека, но и сионизм.
* Во Франции девятнадцатого века на гомосексуалистов смотрели косо..., но франкоязычный мир, по-видимому, не был настолько безжалостен и истеричен, как Англия, осудившая Оскара Уайльда... Сломленный, он обрёл пристанище в Париже... он умер в маленьком отеле на короткой, всего в один квартал, рю де Бо-Ар... На рубеже веков этот отельчик был настолько кричаще безвкусен, что незадолго до своей смерти Уайльд говорил одной приятельнице: «У меня с моими обоями дуэль насмерть. Кому-то из нас придётся уйти».
* * *
Прекрасная книжка.
Бухта Витязь и другие истории. О. Шевелёв. Тихоокеанское издательство «Рубеж», 2013.
Книжка незамысловатых воспоминаний о детстве и юности, которые будто рассказаны вечером на кухне, когда задержался в гостях у добрых знакомых в семье из трёх поколений. Только воспоминания те - о Дальнем Востоке начала ХХ-го, но не буйного, а какого-то... домашнего, что ли.
Хотя и буйного тоже. Например, автор нисколько не скрывает, что в его жизни было три страсти - спорт, охота и та самая бухта Витязь (ну, и всё, что рядом, так и быть). С другой стороны, а как можно иначе, если ты растёшь в имении на берегу моря, отец - фанат охоты и оленеводства, а дом твой - все пригороды Владивостока? «Мы знали лес вдоль и поперёк, как свои пять пальцев, на протяжении нескольких вёрст во все стороны» от имения, вспоминает Шевелёв. В пять лет он ездил с отцом на рыбалку лучить пеленгасов, а в двенадцать уже вовсю самостоятельно справлялся с лодкой, имел собственное ружьё и самостоятельно ходил на охоту. Мечта!
Конечно, после 20-х жизнь изменилась, была эмиграция в Шанхай, боксерские достижения, переезд в Калифорнию, но та жизнь, то юное время, которое Олег с братьями, родителями и друзьями провёл в Приморье, навсегда сделало его дальневосточником. Ибо Дальний Восток - он в сердце )
Цитатно.
* ... В конце XIX столетия тигры жили на окраинах Владивостока, и с участка моего деда ночью тигр утащил лошадь, взвалил ее на спину и перепрыгнул через шестифутовый забор на главной улице города... Но в мое время Владивосток уже насчитывал до пятидесяти тысяч жителей, и диких зверей около города не водилось, хотя оставшаяся батарея, со времён Японской войны, все ещё носила название «Тигровой Батареи».
* ... и тут вспомнил про то, что рассказывали корейцы моему отцу. Будто бы недалеко от Соленого озёра есть другое озеро, в котором живут огромные чудовища. Не то змеи, не то рыбы. Длинные, как змеи, они раз в год выходят из озера в море, обыкновенно летом, во время больших приливов. Пробыв в море некоторое время, они возвращаются обратно в озеро. Больше частью это происходит ночью, но, несмотря на это, их видели уже несколько раз...
* ... Мама задержалась в Шанхае почти на год, но Советы требовали ее возвращения, грозясь конфисковать все участки с домами, если она не вернётся. Сколько мы ни уговаривали маму не возвращаться, ничего не вышло. Она вернулась. К этому времени все дома и участки были национализированы, и маму даже не пустили в собственный дом. Когда все же она попала в дом, то захватила кое-какие бумаги и даже драгоценности и тайком, с китайским проводником, покинула Союз. Китайцы помнили добро и всегда помогали Шевелёвым...
* ... А вскоре произошло событие, которое всколыхнулось много толков и предположений. Внезапный ночной пожар в кабинете покойного купца [Михаила Шевелёва] вспыхнул, когда все спали, и уничтожил письменный стол и шкафы с документами, в том числе со всем архивом и записями по истории и археологии Бохайского царства, которые покойный так тщательно собирал, хранил и намеревался опубликовать.
* Сёстры Шевелёвы вышли замуж за братьев Янковских. Маргарита - за Юрия, Ангелина - за второго брата Яна. Такие браки запрещались, но молодые обошли закон, обвенчавшись тайно в деревне, у православного священника-корейца.
* * *
Хорошая легкая книжка.
Книжка незамысловатых воспоминаний о детстве и юности, которые будто рассказаны вечером на кухне, когда задержался в гостях у добрых знакомых в семье из трёх поколений. Только воспоминания те - о Дальнем Востоке начала ХХ-го, но не буйного, а какого-то... домашнего, что ли.
Хотя и буйного тоже. Например, автор нисколько не скрывает, что в его жизни было три страсти - спорт, охота и та самая бухта Витязь (ну, и всё, что рядом, так и быть). С другой стороны, а как можно иначе, если ты растёшь в имении на берегу моря, отец - фанат охоты и оленеводства, а дом твой - все пригороды Владивостока? «Мы знали лес вдоль и поперёк, как свои пять пальцев, на протяжении нескольких вёрст во все стороны» от имения, вспоминает Шевелёв. В пять лет он ездил с отцом на рыбалку лучить пеленгасов, а в двенадцать уже вовсю самостоятельно справлялся с лодкой, имел собственное ружьё и самостоятельно ходил на охоту. Мечта!
Конечно, после 20-х жизнь изменилась, была эмиграция в Шанхай, боксерские достижения, переезд в Калифорнию, но та жизнь, то юное время, которое Олег с братьями, родителями и друзьями провёл в Приморье, навсегда сделало его дальневосточником. Ибо Дальний Восток - он в сердце )
Цитатно.
* ... В конце XIX столетия тигры жили на окраинах Владивостока, и с участка моего деда ночью тигр утащил лошадь, взвалил ее на спину и перепрыгнул через шестифутовый забор на главной улице города... Но в мое время Владивосток уже насчитывал до пятидесяти тысяч жителей, и диких зверей около города не водилось, хотя оставшаяся батарея, со времён Японской войны, все ещё носила название «Тигровой Батареи».
* ... и тут вспомнил про то, что рассказывали корейцы моему отцу. Будто бы недалеко от Соленого озёра есть другое озеро, в котором живут огромные чудовища. Не то змеи, не то рыбы. Длинные, как змеи, они раз в год выходят из озера в море, обыкновенно летом, во время больших приливов. Пробыв в море некоторое время, они возвращаются обратно в озеро. Больше частью это происходит ночью, но, несмотря на это, их видели уже несколько раз...
* ... Мама задержалась в Шанхае почти на год, но Советы требовали ее возвращения, грозясь конфисковать все участки с домами, если она не вернётся. Сколько мы ни уговаривали маму не возвращаться, ничего не вышло. Она вернулась. К этому времени все дома и участки были национализированы, и маму даже не пустили в собственный дом. Когда все же она попала в дом, то захватила кое-какие бумаги и даже драгоценности и тайком, с китайским проводником, покинула Союз. Китайцы помнили добро и всегда помогали Шевелёвым...
* ... А вскоре произошло событие, которое всколыхнулось много толков и предположений. Внезапный ночной пожар в кабинете покойного купца [Михаила Шевелёва] вспыхнул, когда все спали, и уничтожил письменный стол и шкафы с документами, в том числе со всем архивом и записями по истории и археологии Бохайского царства, которые покойный так тщательно собирал, хранил и намеревался опубликовать.
* Сёстры Шевелёвы вышли замуж за братьев Янковских. Маргарита - за Юрия, Ангелина - за второго брата Яна. Такие браки запрещались, но молодые обошли закон, обвенчавшись тайно в деревне, у православного священника-корейца.
* * *
Хорошая легкая книжка.