Горечь войны. Ниал Фергюсон. Перевод Е. Губницкого и И. Кригера. Издательство АСТ, 2019.
Книжка, которую точно надо всем прочитать, но которую невозможно рекомендовать всем. Она... сложная. Реально, одна из самых непростых книг в моей околовоенной читательской истории.
Речь в ней не только об участии британской армии в Первой Мировой войне. Нет. Фергюсон кропотливо систематизирует всё, что мы знаем, слышали, допускали и преувеличивали в отношении этой войны, развенчивает, цитатно доказывает, оправдывает и обвиняет. И поначалу книга даётся с пробуксовкой, потому как автор очень любит экономические выкладки, графики и сноски - перечисление факторов, влияющих на динамику ВВП и собираемость налогов, наводят уныние. Но мелькают имена! События! Яркие выдержки из мемуаров и книг, написанных сразу после...
Втягиваешься. Периодически ныряешь в поисковики. Обнаруживаешь в своих знаниях белые пятна размером с континент. Поражаешься насыщенности, глубине, ёмкости времени и жизни того жестокого периода. И как-то иначе начинаешь смотреть на тогда начавшийся и уже прошедший ХХ-ый век.
Цитатно.
* ... Хотя на бумаге неоднократно доказывалось, что долгая война в наше время экономически невозможна, на практике эта теория ничем не подтверждается. Некоторые влиятельные экономисты, напротив, полагают, что современная система кредита очень подходит для длительных войн.
* ... Бойцы с фронта вернутся в тыл - и там-то и начнется настоящая война. Они будут вознаграждать себя за фронтовые тяготы так, что самая суть войны - то есть убийство, грабеж и насилие - покажется детской игрой по сравнению с наступившим миром. Да защитят нас от этой грядущей бойни боги битвы! Грозная мощь выплеснется из окопов. Не сдерживаемая больше властью командиров, она будет вечно жаждать реванша и всё время прибегать к оружию. Это принесёт в мир больше бед и смертей, чем несла сама война.
* ... были те, кого война свела с ума: 65 тысяч британских солдат были признаны инвалидами в связи с «неврастенией». Многие, как поэт Айвор Генри, остаток жизни провели в больницах.
* ... Мы продолжаем маршировать под затихающую музыку великих традиций, но во главе нашего строя больше не идёт цивилизация. В сущности, мы почти перестали быть армией, спокойно движущейся навстречу врагу, и стали толпой, забывшей и о дисциплине, и о былых идеалах... Мы... страна недоучек, и, как все недоучки, мы недоверчивы, ленивы, ограниченны и капризны.
* Особенно наглядным примером в этом смысле выглядит Россия. Именно российская армия обрушилась первой. Российские солдаты сдавались в плен охотнее прочих. Однако нигде кровопролитие не продолжалось так долго после формального окончания войны, как в России. За время Гражданской войны в России погибло больше русских, чем за время Первой мировой.
* * *
Отличная книжка.
Книжка, которую точно надо всем прочитать, но которую невозможно рекомендовать всем. Она... сложная. Реально, одна из самых непростых книг в моей околовоенной читательской истории.
Речь в ней не только об участии британской армии в Первой Мировой войне. Нет. Фергюсон кропотливо систематизирует всё, что мы знаем, слышали, допускали и преувеличивали в отношении этой войны, развенчивает, цитатно доказывает, оправдывает и обвиняет. И поначалу книга даётся с пробуксовкой, потому как автор очень любит экономические выкладки, графики и сноски - перечисление факторов, влияющих на динамику ВВП и собираемость налогов, наводят уныние. Но мелькают имена! События! Яркие выдержки из мемуаров и книг, написанных сразу после...
Втягиваешься. Периодически ныряешь в поисковики. Обнаруживаешь в своих знаниях белые пятна размером с континент. Поражаешься насыщенности, глубине, ёмкости времени и жизни того жестокого периода. И как-то иначе начинаешь смотреть на тогда начавшийся и уже прошедший ХХ-ый век.
Цитатно.
* ... Хотя на бумаге неоднократно доказывалось, что долгая война в наше время экономически невозможна, на практике эта теория ничем не подтверждается. Некоторые влиятельные экономисты, напротив, полагают, что современная система кредита очень подходит для длительных войн.
* ... Бойцы с фронта вернутся в тыл - и там-то и начнется настоящая война. Они будут вознаграждать себя за фронтовые тяготы так, что самая суть войны - то есть убийство, грабеж и насилие - покажется детской игрой по сравнению с наступившим миром. Да защитят нас от этой грядущей бойни боги битвы! Грозная мощь выплеснется из окопов. Не сдерживаемая больше властью командиров, она будет вечно жаждать реванша и всё время прибегать к оружию. Это принесёт в мир больше бед и смертей, чем несла сама война.
* ... были те, кого война свела с ума: 65 тысяч британских солдат были признаны инвалидами в связи с «неврастенией». Многие, как поэт Айвор Генри, остаток жизни провели в больницах.
* ... Мы продолжаем маршировать под затихающую музыку великих традиций, но во главе нашего строя больше не идёт цивилизация. В сущности, мы почти перестали быть армией, спокойно движущейся навстречу врагу, и стали толпой, забывшей и о дисциплине, и о былых идеалах... Мы... страна недоучек, и, как все недоучки, мы недоверчивы, ленивы, ограниченны и капризны.
* Особенно наглядным примером в этом смысле выглядит Россия. Именно российская армия обрушилась первой. Российские солдаты сдавались в плен охотнее прочих. Однако нигде кровопролитие не продолжалось так долго после формального окончания войны, как в России. За время Гражданской войны в России погибло больше русских, чем за время Первой мировой.
* * *
Отличная книжка.
Быки и улитки. К. Сапгир. Издательство «Алетейя», 2006.
Маленькая книжка, которую сейчас только чудом можно обнаружить у букинистов, но если вдруг найдёте...
Париж. Живой, с дыханием и миазмами, шиком и дымом, в лицах, людях, судьбах, с жесткой иронией по отношению к себе и очаровательным сарказмом в адрес тех, кто его не любит. Париж, истинно, неподдельно французский, с сигаретой в уголке губ с алой помадой, с нервными пальцами возле кофейной чашки, выстукивающими дробь по краю столешницы, вторя осеннему (весеннему?) дождю. Совсем обреченный, поэтизированный, нищий и голодный, яркий, в боа и плюмаже, вечно пьяный и отрезвляющий, обнаженный и заваленный модным барахлом. Париж. В котором жили Колетт и Кено, Поляков и Сент-Экзюпери, Сартр, Нестерова, Карро и Дуано...
О них и пишет Кира Сапгир. С настроением, деликатностью, порой хлестко, порой интервьюируя. Цитатно.
* ... Какое всё же это счастье - любить и быть любимым любимым человеком весной в Париже! Как завистливо-ностальгически сжимается сердце при виде такого запечатленного счастья на самом знаменитом на свете снимке, запечатлевшим влюблённую чету на площади перед Парижской мэрией - бывшую Гревскую, где некогда сожгли Эсмеральду.
* ... смотря что считать утопией. Я профессиональный историк и как профессионал утверждаю: корень истории в достаточной степени случаен. Человечество в стремлении реабилитировать себя и прошлые поколения непрерывно исправляет историю. Мы безжалостно отсекаем боковые ветви - существенна только магистраль типа «Москва - Владивосток»...
* «Гарсон, кружечку истины!» - требует Диоген местного разлива. «Чашечку субъективности, да покрепче!» - заказывает софист. Здесь у каждого - священное право на непохожесть. Право быть картезианцем, маргиналом, стоиком, эпикурейцем, создавать свою теорию мироздания - словом, в кафе «Маяки» главный пункт устава - призыв «Думай как хочешь!».
* Когда заканчивался обед, в «кантине» начиналось веселье! Сама хозяйка в украинском костюме и венке с лентами отплясывала гопак, а Пикассо под звон гитар изображал тореро... Словом, в «кантину» ходил весь артистический Париж: Жорж Брак, Ман Рей - «человек-луч», Шагал, Сутин, скульпторы Ханна Орлофф и Осип Цадкин, Сюрваж, Шаршун, Блез Сандрар, появлявшийся в галстуке, расписанном Пикассо, и японец Фуджита, и великая Кики Монпарнасская, подруга Ман Рея и Фуджиты, а мексиканец Диего Ривера беседовал с политэмигрантом из России - «Леоном» Троцким...
* Право на провокацию есть не у каждого. И тот, кто считает, что провокация может заменить талант, заблуждается. Подобное заблуждение существует в литературе с начала прошлого века - в особенности в литературе французской. Французским и прочим писателям наших дней все ещё хочется «эпатировать буржуа», которых уже давно в помине нет. Да и что отрицать? Нет и не может быть негативизма в эпоху вседозволенности.
* * *
Прекрасная книжка.
Маленькая книжка, которую сейчас только чудом можно обнаружить у букинистов, но если вдруг найдёте...
Париж. Живой, с дыханием и миазмами, шиком и дымом, в лицах, людях, судьбах, с жесткой иронией по отношению к себе и очаровательным сарказмом в адрес тех, кто его не любит. Париж, истинно, неподдельно французский, с сигаретой в уголке губ с алой помадой, с нервными пальцами возле кофейной чашки, выстукивающими дробь по краю столешницы, вторя осеннему (весеннему?) дождю. Совсем обреченный, поэтизированный, нищий и голодный, яркий, в боа и плюмаже, вечно пьяный и отрезвляющий, обнаженный и заваленный модным барахлом. Париж. В котором жили Колетт и Кено, Поляков и Сент-Экзюпери, Сартр, Нестерова, Карро и Дуано...
О них и пишет Кира Сапгир. С настроением, деликатностью, порой хлестко, порой интервьюируя. Цитатно.
* ... Какое всё же это счастье - любить и быть любимым любимым человеком весной в Париже! Как завистливо-ностальгически сжимается сердце при виде такого запечатленного счастья на самом знаменитом на свете снимке, запечатлевшим влюблённую чету на площади перед Парижской мэрией - бывшую Гревскую, где некогда сожгли Эсмеральду.
* ... смотря что считать утопией. Я профессиональный историк и как профессионал утверждаю: корень истории в достаточной степени случаен. Человечество в стремлении реабилитировать себя и прошлые поколения непрерывно исправляет историю. Мы безжалостно отсекаем боковые ветви - существенна только магистраль типа «Москва - Владивосток»...
* «Гарсон, кружечку истины!» - требует Диоген местного разлива. «Чашечку субъективности, да покрепче!» - заказывает софист. Здесь у каждого - священное право на непохожесть. Право быть картезианцем, маргиналом, стоиком, эпикурейцем, создавать свою теорию мироздания - словом, в кафе «Маяки» главный пункт устава - призыв «Думай как хочешь!».
* Когда заканчивался обед, в «кантине» начиналось веселье! Сама хозяйка в украинском костюме и венке с лентами отплясывала гопак, а Пикассо под звон гитар изображал тореро... Словом, в «кантину» ходил весь артистический Париж: Жорж Брак, Ман Рей - «человек-луч», Шагал, Сутин, скульпторы Ханна Орлофф и Осип Цадкин, Сюрваж, Шаршун, Блез Сандрар, появлявшийся в галстуке, расписанном Пикассо, и японец Фуджита, и великая Кики Монпарнасская, подруга Ман Рея и Фуджиты, а мексиканец Диего Ривера беседовал с политэмигрантом из России - «Леоном» Троцким...
* Право на провокацию есть не у каждого. И тот, кто считает, что провокация может заменить талант, заблуждается. Подобное заблуждение существует в литературе с начала прошлого века - в особенности в литературе французской. Французским и прочим писателям наших дней все ещё хочется «эпатировать буржуа», которых уже давно в помине нет. Да и что отрицать? Нет и не может быть негативизма в эпоху вседозволенности.
* * *
Прекрасная книжка.
По следам Ван Гога. Записки 1949 года. М. и Д. Бурлюки. Издательство Грюндриссе, 2016.
Если любите Ван Гога. Если знаете или хотя бы слышали, кто такой Давид Бурлюк. Если цените хороший слог, историю ХIХ-ХХ веков и искусство, то эту книжку читайте обязательно. В ней тихо, деликатно, приглушенно, но настойчиво исполняют свою давнюю мечту (идею?) двое уже не очень молодых, но вдохновенных и взаимно-творчески-сумасбродных человека.
До этого путешествия, такого неожиданного с точки зрения среднестатистического обывателя конца сороковых, когда мир только-только полноценно вдохнул после Второй мировой, когда появилось признание Давида в США, чете Бурлюков пришлось немало пережить и побороться. Это было их первое путешествие в Европу после эмиграции, а его идея вынашивалась чуть ли пятнадцать лет. Или даже больше: в конце 1900-х Давид видел работы Ван Гога в коллекциях Щукина и Морозова...
Им нужен был желтый вангоговский Арль, узнаваемые мосты и селения Винсента, его культурный метафизический след и свои ощущения от увиденного. Маленькая исследовательская революции с авторским прочтением картинки и трогательным почтением к творческому гению. О том и пишут.
Цитатно.
* В великом трио: Сезанн, Гоген и Ван Гог - этот последний оставался до сих пор в какой-то мере скрытым и недооценённым сокровищем века, в то время как схемы и пределы первых двух уже активно исследовались и расширялись их последователями. Когда коллекционеры и музеи пресытились работами двух других, Ван Гог все ещё оставался среди неосвоенных эстетических ценностей столетия.
* В пять часов вечера Sobieski приближается к Cannes, мы прошли мыс Saint Raphael, откуда начинается Лазурный берег, или же Ривьера. Солнце садится за голубые горы слева, и ослепительный поток расплавленного желтого золота треугольником значится на волнующейся голубой эмали Средиземного моря. Вот оно, лимонно-желтое пламя Юна, вдохновившее великого Ван Гога создать его бессмертные творения!
* Изучая ежедневно, на месте, один за другим потиры, которые писал Van Gogh, стало ясно, что все пейзажи, виды с домами, так называемые «городские», написаны им в районе площади Lamartine, у железного моста через Rhine, и непосредственно за ним в пригороде Trinquetaille... Van Gogh не выбирал пейзажа, он писал то, что первым попадалось на глаза.
* Van Gogh писал Arles с февраля по конце декабря того же 1888 года... за тринадцать месяцев лихорадочной работы в Arles Van Gogh было исполнено приблизительно 170 картин маслом... Всё это было написано шестьдесят лет тому назад. За это время страна пережила две войны. За шестьдесят лет в домах, которые писал Van Gogh, выросло, созрело четвёртое поколение, и пятое поколение качается в люльках или бегает под стол. Тем людям, которые могут отчетливо помнить художника, сейчас не менее 80 лет...
* ... на стенах комнаты, затемнённой густой листвой старых дерев... налево от двери небольшой рисунок пером, изображающий Van Gogh’а, отрезающего себе левое ухо.
Burliuk спросил:
- Чей это рисунок?
- Работа сына Pissarro.
* * *
Отличная книжка, но своеобразная.
Если любите Ван Гога. Если знаете или хотя бы слышали, кто такой Давид Бурлюк. Если цените хороший слог, историю ХIХ-ХХ веков и искусство, то эту книжку читайте обязательно. В ней тихо, деликатно, приглушенно, но настойчиво исполняют свою давнюю мечту (идею?) двое уже не очень молодых, но вдохновенных и взаимно-творчески-сумасбродных человека.
До этого путешествия, такого неожиданного с точки зрения среднестатистического обывателя конца сороковых, когда мир только-только полноценно вдохнул после Второй мировой, когда появилось признание Давида в США, чете Бурлюков пришлось немало пережить и побороться. Это было их первое путешествие в Европу после эмиграции, а его идея вынашивалась чуть ли пятнадцать лет. Или даже больше: в конце 1900-х Давид видел работы Ван Гога в коллекциях Щукина и Морозова...
Им нужен был желтый вангоговский Арль, узнаваемые мосты и селения Винсента, его культурный метафизический след и свои ощущения от увиденного. Маленькая исследовательская революции с авторским прочтением картинки и трогательным почтением к творческому гению. О том и пишут.
Цитатно.
* В великом трио: Сезанн, Гоген и Ван Гог - этот последний оставался до сих пор в какой-то мере скрытым и недооценённым сокровищем века, в то время как схемы и пределы первых двух уже активно исследовались и расширялись их последователями. Когда коллекционеры и музеи пресытились работами двух других, Ван Гог все ещё оставался среди неосвоенных эстетических ценностей столетия.
* В пять часов вечера Sobieski приближается к Cannes, мы прошли мыс Saint Raphael, откуда начинается Лазурный берег, или же Ривьера. Солнце садится за голубые горы слева, и ослепительный поток расплавленного желтого золота треугольником значится на волнующейся голубой эмали Средиземного моря. Вот оно, лимонно-желтое пламя Юна, вдохновившее великого Ван Гога создать его бессмертные творения!
* Изучая ежедневно, на месте, один за другим потиры, которые писал Van Gogh, стало ясно, что все пейзажи, виды с домами, так называемые «городские», написаны им в районе площади Lamartine, у железного моста через Rhine, и непосредственно за ним в пригороде Trinquetaille... Van Gogh не выбирал пейзажа, он писал то, что первым попадалось на глаза.
* Van Gogh писал Arles с февраля по конце декабря того же 1888 года... за тринадцать месяцев лихорадочной работы в Arles Van Gogh было исполнено приблизительно 170 картин маслом... Всё это было написано шестьдесят лет тому назад. За это время страна пережила две войны. За шестьдесят лет в домах, которые писал Van Gogh, выросло, созрело четвёртое поколение, и пятое поколение качается в люльках или бегает под стол. Тем людям, которые могут отчетливо помнить художника, сейчас не менее 80 лет...
* ... на стенах комнаты, затемнённой густой листвой старых дерев... налево от двери небольшой рисунок пером, изображающий Van Gogh’а, отрезающего себе левое ухо.
Burliuk спросил:
- Чей это рисунок?
- Работа сына Pissarro.
* * *
Отличная книжка, но своеобразная.
Париж. Прогулки по городу вечной весны. Эдмунд Уайт. Перевод Т. Велимеева. Издательство Мидгард, 2005.
Книжка, которая проверит ваше чувство стиля и терпимость (адаптивность? разумность?). И либо вы восхититесь и насладитесь ею (тогда вы, должно быть, мудрая женщина или рассудительно-снисходительный мсье), либо будете плеваться и закатывать глаза. Потому что автор затрагивает темы расизма, толерантности, национализма, гомосексуализма, бисексуальности, наркотиков в искусстве, продажной и вдохновенно-продающейся во имя творчества любви, и всё это в Париже, этом рассаднике... Ах, да, автор и сам - гей.
При этом нарисованная Уайтом картинка настолько притягательна, настолько маняща и расслабленно-вдохновляюща, что хочется жить так, как в книжке, и причём навсегда. Он притязателен и предвзят, кого-то и что-то из описываемого любит, кого-то - презирает, он насмехается и ласкает, убаюкивает словом и гонит в шею. Язвителен и саркастичен, очень по-французски (хотя автор - американец), иногда хлестко, иногда почти неуловимо. И книжка получилась умной, моментами - абсурдной, мозаично-разноплановый и до одури парижской. Да, Париж - такой.
Цитатно.
* Стоит миновать безвкусные серебристые шары или полосатые колонны Бюрена, как вы снова оказываетесь в мире Колетт и Кокто, двух самых знаменитых обитателей Пале-Рояля в двадцатом веке. Они были соседями и вполне могли приветствовать друг друга, помахав рукой из окна. Колетт нравилось наблюдать за Кокто, тот жил в квартирке на антресолях с низким потолком, которую освещали, отражаясь от мостовой, солнечные лучи, а он выглядел актером, озарённый огнями рампы.
* Французская культура, с ее тяготением к спокойным удовольствиям жизни и всеобщей терпимости, столь притягательна, и вкус французов во всех сферах столь тонок, столь бесспорен, что иностранец быстро поддаётся соблазну поверить, что если он станет парижанином, то наконец-то овладеет умением жить.
* ... очень скоро успех, которым чёрные американские солдаты пользовались у француженок, привёл в бешенство белых американцев, а французов озадачила враждебность белых расистов к собственным соотечественникам. Белые солдаты-американцы устраивали драки с чёрными, стоило им увидеть, как те танцуют или обнимаются с французскими проститутками на Монмартре. Как сообщалось, во время одной шумной ссоры проститутка выкрикнула, обращаясь к белым американцам: «Это омерзительно! Тут Франция, а не Чикаго!».
* Среди защитников Дрейфуса теперь оказались не только немногочисленные друзья-евреи, в его поддержку выступали также известный писатель Анатоль Франс, ведущие врачи из Института Пастера и влиятельные профессора Сорбонны. Этим делом заинтересовался профессор Эмиль Дюркгейм, самый знаменитый социолог тех лет, а также Марсель Пруст (их матери были еврейками). В этот тяжелый момент зародилась не только Лига за права человека, но и сионизм.
* Во Франции девятнадцатого века на гомосексуалистов смотрели косо..., но франкоязычный мир, по-видимому, не был настолько безжалостен и истеричен, как Англия, осудившая Оскара Уайльда... Сломленный, он обрёл пристанище в Париже... он умер в маленьком отеле на короткой, всего в один квартал, рю де Бо-Ар... На рубеже веков этот отельчик был настолько кричаще безвкусен, что незадолго до своей смерти Уайльд говорил одной приятельнице: «У меня с моими обоями дуэль насмерть. Кому-то из нас придётся уйти».
* * *
Прекрасная книжка.
Книжка, которая проверит ваше чувство стиля и терпимость (адаптивность? разумность?). И либо вы восхититесь и насладитесь ею (тогда вы, должно быть, мудрая женщина или рассудительно-снисходительный мсье), либо будете плеваться и закатывать глаза. Потому что автор затрагивает темы расизма, толерантности, национализма, гомосексуализма, бисексуальности, наркотиков в искусстве, продажной и вдохновенно-продающейся во имя творчества любви, и всё это в Париже, этом рассаднике... Ах, да, автор и сам - гей.
При этом нарисованная Уайтом картинка настолько притягательна, настолько маняща и расслабленно-вдохновляюща, что хочется жить так, как в книжке, и причём навсегда. Он притязателен и предвзят, кого-то и что-то из описываемого любит, кого-то - презирает, он насмехается и ласкает, убаюкивает словом и гонит в шею. Язвителен и саркастичен, очень по-французски (хотя автор - американец), иногда хлестко, иногда почти неуловимо. И книжка получилась умной, моментами - абсурдной, мозаично-разноплановый и до одури парижской. Да, Париж - такой.
Цитатно.
* Стоит миновать безвкусные серебристые шары или полосатые колонны Бюрена, как вы снова оказываетесь в мире Колетт и Кокто, двух самых знаменитых обитателей Пале-Рояля в двадцатом веке. Они были соседями и вполне могли приветствовать друг друга, помахав рукой из окна. Колетт нравилось наблюдать за Кокто, тот жил в квартирке на антресолях с низким потолком, которую освещали, отражаясь от мостовой, солнечные лучи, а он выглядел актером, озарённый огнями рампы.
* Французская культура, с ее тяготением к спокойным удовольствиям жизни и всеобщей терпимости, столь притягательна, и вкус французов во всех сферах столь тонок, столь бесспорен, что иностранец быстро поддаётся соблазну поверить, что если он станет парижанином, то наконец-то овладеет умением жить.
* ... очень скоро успех, которым чёрные американские солдаты пользовались у француженок, привёл в бешенство белых американцев, а французов озадачила враждебность белых расистов к собственным соотечественникам. Белые солдаты-американцы устраивали драки с чёрными, стоило им увидеть, как те танцуют или обнимаются с французскими проститутками на Монмартре. Как сообщалось, во время одной шумной ссоры проститутка выкрикнула, обращаясь к белым американцам: «Это омерзительно! Тут Франция, а не Чикаго!».
* Среди защитников Дрейфуса теперь оказались не только немногочисленные друзья-евреи, в его поддержку выступали также известный писатель Анатоль Франс, ведущие врачи из Института Пастера и влиятельные профессора Сорбонны. Этим делом заинтересовался профессор Эмиль Дюркгейм, самый знаменитый социолог тех лет, а также Марсель Пруст (их матери были еврейками). В этот тяжелый момент зародилась не только Лига за права человека, но и сионизм.
* Во Франции девятнадцатого века на гомосексуалистов смотрели косо..., но франкоязычный мир, по-видимому, не был настолько безжалостен и истеричен, как Англия, осудившая Оскара Уайльда... Сломленный, он обрёл пристанище в Париже... он умер в маленьком отеле на короткой, всего в один квартал, рю де Бо-Ар... На рубеже веков этот отельчик был настолько кричаще безвкусен, что незадолго до своей смерти Уайльд говорил одной приятельнице: «У меня с моими обоями дуэль насмерть. Кому-то из нас придётся уйти».
* * *
Прекрасная книжка.
Бухта Витязь и другие истории. О. Шевелёв. Тихоокеанское издательство «Рубеж», 2013.
Книжка незамысловатых воспоминаний о детстве и юности, которые будто рассказаны вечером на кухне, когда задержался в гостях у добрых знакомых в семье из трёх поколений. Только воспоминания те - о Дальнем Востоке начала ХХ-го, но не буйного, а какого-то... домашнего, что ли.
Хотя и буйного тоже. Например, автор нисколько не скрывает, что в его жизни было три страсти - спорт, охота и та самая бухта Витязь (ну, и всё, что рядом, так и быть). С другой стороны, а как можно иначе, если ты растёшь в имении на берегу моря, отец - фанат охоты и оленеводства, а дом твой - все пригороды Владивостока? «Мы знали лес вдоль и поперёк, как свои пять пальцев, на протяжении нескольких вёрст во все стороны» от имения, вспоминает Шевелёв. В пять лет он ездил с отцом на рыбалку лучить пеленгасов, а в двенадцать уже вовсю самостоятельно справлялся с лодкой, имел собственное ружьё и самостоятельно ходил на охоту. Мечта!
Конечно, после 20-х жизнь изменилась, была эмиграция в Шанхай, боксерские достижения, переезд в Калифорнию, но та жизнь, то юное время, которое Олег с братьями, родителями и друзьями провёл в Приморье, навсегда сделало его дальневосточником. Ибо Дальний Восток - он в сердце )
Цитатно.
* ... В конце XIX столетия тигры жили на окраинах Владивостока, и с участка моего деда ночью тигр утащил лошадь, взвалил ее на спину и перепрыгнул через шестифутовый забор на главной улице города... Но в мое время Владивосток уже насчитывал до пятидесяти тысяч жителей, и диких зверей около города не водилось, хотя оставшаяся батарея, со времён Японской войны, все ещё носила название «Тигровой Батареи».
* ... и тут вспомнил про то, что рассказывали корейцы моему отцу. Будто бы недалеко от Соленого озёра есть другое озеро, в котором живут огромные чудовища. Не то змеи, не то рыбы. Длинные, как змеи, они раз в год выходят из озера в море, обыкновенно летом, во время больших приливов. Пробыв в море некоторое время, они возвращаются обратно в озеро. Больше частью это происходит ночью, но, несмотря на это, их видели уже несколько раз...
* ... Мама задержалась в Шанхае почти на год, но Советы требовали ее возвращения, грозясь конфисковать все участки с домами, если она не вернётся. Сколько мы ни уговаривали маму не возвращаться, ничего не вышло. Она вернулась. К этому времени все дома и участки были национализированы, и маму даже не пустили в собственный дом. Когда все же она попала в дом, то захватила кое-какие бумаги и даже драгоценности и тайком, с китайским проводником, покинула Союз. Китайцы помнили добро и всегда помогали Шевелёвым...
* ... А вскоре произошло событие, которое всколыхнулось много толков и предположений. Внезапный ночной пожар в кабинете покойного купца [Михаила Шевелёва] вспыхнул, когда все спали, и уничтожил письменный стол и шкафы с документами, в том числе со всем архивом и записями по истории и археологии Бохайского царства, которые покойный так тщательно собирал, хранил и намеревался опубликовать.
* Сёстры Шевелёвы вышли замуж за братьев Янковских. Маргарита - за Юрия, Ангелина - за второго брата Яна. Такие браки запрещались, но молодые обошли закон, обвенчавшись тайно в деревне, у православного священника-корейца.
* * *
Хорошая легкая книжка.
Книжка незамысловатых воспоминаний о детстве и юности, которые будто рассказаны вечером на кухне, когда задержался в гостях у добрых знакомых в семье из трёх поколений. Только воспоминания те - о Дальнем Востоке начала ХХ-го, но не буйного, а какого-то... домашнего, что ли.
Хотя и буйного тоже. Например, автор нисколько не скрывает, что в его жизни было три страсти - спорт, охота и та самая бухта Витязь (ну, и всё, что рядом, так и быть). С другой стороны, а как можно иначе, если ты растёшь в имении на берегу моря, отец - фанат охоты и оленеводства, а дом твой - все пригороды Владивостока? «Мы знали лес вдоль и поперёк, как свои пять пальцев, на протяжении нескольких вёрст во все стороны» от имения, вспоминает Шевелёв. В пять лет он ездил с отцом на рыбалку лучить пеленгасов, а в двенадцать уже вовсю самостоятельно справлялся с лодкой, имел собственное ружьё и самостоятельно ходил на охоту. Мечта!
Конечно, после 20-х жизнь изменилась, была эмиграция в Шанхай, боксерские достижения, переезд в Калифорнию, но та жизнь, то юное время, которое Олег с братьями, родителями и друзьями провёл в Приморье, навсегда сделало его дальневосточником. Ибо Дальний Восток - он в сердце )
Цитатно.
* ... В конце XIX столетия тигры жили на окраинах Владивостока, и с участка моего деда ночью тигр утащил лошадь, взвалил ее на спину и перепрыгнул через шестифутовый забор на главной улице города... Но в мое время Владивосток уже насчитывал до пятидесяти тысяч жителей, и диких зверей около города не водилось, хотя оставшаяся батарея, со времён Японской войны, все ещё носила название «Тигровой Батареи».
* ... и тут вспомнил про то, что рассказывали корейцы моему отцу. Будто бы недалеко от Соленого озёра есть другое озеро, в котором живут огромные чудовища. Не то змеи, не то рыбы. Длинные, как змеи, они раз в год выходят из озера в море, обыкновенно летом, во время больших приливов. Пробыв в море некоторое время, они возвращаются обратно в озеро. Больше частью это происходит ночью, но, несмотря на это, их видели уже несколько раз...
* ... Мама задержалась в Шанхае почти на год, но Советы требовали ее возвращения, грозясь конфисковать все участки с домами, если она не вернётся. Сколько мы ни уговаривали маму не возвращаться, ничего не вышло. Она вернулась. К этому времени все дома и участки были национализированы, и маму даже не пустили в собственный дом. Когда все же она попала в дом, то захватила кое-какие бумаги и даже драгоценности и тайком, с китайским проводником, покинула Союз. Китайцы помнили добро и всегда помогали Шевелёвым...
* ... А вскоре произошло событие, которое всколыхнулось много толков и предположений. Внезапный ночной пожар в кабинете покойного купца [Михаила Шевелёва] вспыхнул, когда все спали, и уничтожил письменный стол и шкафы с документами, в том числе со всем архивом и записями по истории и археологии Бохайского царства, которые покойный так тщательно собирал, хранил и намеревался опубликовать.
* Сёстры Шевелёвы вышли замуж за братьев Янковских. Маргарита - за Юрия, Ангелина - за второго брата Яна. Такие браки запрещались, но молодые обошли закон, обвенчавшись тайно в деревне, у православного священника-корейца.
* * *
Хорошая легкая книжка.
Педро Парамо. Хуан Рульфо. Перевод Глазовой П. Издательство Corpus, 2009 (но могут быть и другие - ищите).
Чумная, чрезвычайно заразная книга, особенно если вы уже попали под влияние Фуэнтеса, Кортасара, Борхеса, Льосы, Маркеса и каких-нибудь других лютых латиноамериканцев. И, наверное, Хемингуэя и Баха тоже нельзя игнорировать, потому как схожая стилистика и легкая потеря рассудка присутствует. Или нелёгкая.
Писатель Рульфо в российских широтах малоизвестен, но это наша специфика. У себя в южно-жгучих странах он наделал шума, вошёл в ряды литературных классиков, понаписал (понаредактировал) киносценариев по сюжетам своих немногочисленных книг и... скоропостижно спился, отдав творчеству лишь двадцать лет собственной жизни. Или аж двадцать - здесь сложно оценивать, учитывая содержательность и последующее влияние всего созданного.
Противоречивая личность мастера совмещала прото-испанскую яркость и простоту образов с латиноамериканскими страстями, предрассудками и местными язычествами. И потому любовь неизбежно ведёт к смерти и безумию, по улицам ходят вспоминаемые мёртвые, тишину кладбища тревожит скрип гробовых досок, разрушаемых временем и размышлениями самих усопших, а жизнь после смерти осмысленнее и весомее, чем жизнь до.
В общем, это всё настолько замысловато, сложно и в хорошем смысле трендово (ибо задаёт вектор, закручивает спираль развития континентальной литературы), что Рульфо надо ставить в очередь «на чтение» до всех тех, кто перечислен в первом абзаце. Цитатно.
* Вечером снова хлынул ливень. Педро долго лежал, прислушиваясь к шуму и плеску воды, но, должно быть, незаметно уснул, потому что когда проснулся, дождь едва шуршал по крыше. Окно запотело, а с той стороны дождевые капли собирались на стеклах в толстые жгутики и, как слезы по щекам, скатывались вниз.
* ... До сих пор не выходит у меня из памяти взгляд, каким смотрела на меня Мария Дийяда, когда пришла просить о спасении души своей сестры Эдувихес. «Она ничего не жалела для ближнего, падре. Последнее отдавала. И всех любила, всех без различия. Даже сына им родила - всем вместе. И всем им его показала, может, кто признает его...».
* Я вспоминаю пору, когда у нас созревали лимоны. Вспоминаю, как февральский ветер трепал зеленые, еще не иссушенные зноем листья папоротников. Все патио нашего старого дома было напоено ароматом спелых лимонов... И со всех сторон сыпался звонкий смех воробьев. Они расклевывали сорванный ветром лист - и смеялись. Гонялись за мотыльками, обдирая перышки о колючки кустарников, - и смеялись. Такое уж время года. Февральские утра, до краев наполненные свежим ветром, смехом воробьев, сияющим голубым светом...
* - Сколько же вам нужно денег на вашу революцию? - осведомился Педро Парамо. - Может, смогу вас выручить?
- Приятные речи приятно и слушать.
* - Как хозяйка?
- Плохо, - потупилась Хустина.
- На что она жалуется?
- Ни на что не жалуется, сеньор. Но ведь говорят, мертвые никогда не жалуются...
* * *
Странная, многослойная, сложная книжка.
Чумная, чрезвычайно заразная книга, особенно если вы уже попали под влияние Фуэнтеса, Кортасара, Борхеса, Льосы, Маркеса и каких-нибудь других лютых латиноамериканцев. И, наверное, Хемингуэя и Баха тоже нельзя игнорировать, потому как схожая стилистика и легкая потеря рассудка присутствует. Или нелёгкая.
Писатель Рульфо в российских широтах малоизвестен, но это наша специфика. У себя в южно-жгучих странах он наделал шума, вошёл в ряды литературных классиков, понаписал (понаредактировал) киносценариев по сюжетам своих немногочисленных книг и... скоропостижно спился, отдав творчеству лишь двадцать лет собственной жизни. Или аж двадцать - здесь сложно оценивать, учитывая содержательность и последующее влияние всего созданного.
Противоречивая личность мастера совмещала прото-испанскую яркость и простоту образов с латиноамериканскими страстями, предрассудками и местными язычествами. И потому любовь неизбежно ведёт к смерти и безумию, по улицам ходят вспоминаемые мёртвые, тишину кладбища тревожит скрип гробовых досок, разрушаемых временем и размышлениями самих усопших, а жизнь после смерти осмысленнее и весомее, чем жизнь до.
В общем, это всё настолько замысловато, сложно и в хорошем смысле трендово (ибо задаёт вектор, закручивает спираль развития континентальной литературы), что Рульфо надо ставить в очередь «на чтение» до всех тех, кто перечислен в первом абзаце. Цитатно.
* Вечером снова хлынул ливень. Педро долго лежал, прислушиваясь к шуму и плеску воды, но, должно быть, незаметно уснул, потому что когда проснулся, дождь едва шуршал по крыше. Окно запотело, а с той стороны дождевые капли собирались на стеклах в толстые жгутики и, как слезы по щекам, скатывались вниз.
* ... До сих пор не выходит у меня из памяти взгляд, каким смотрела на меня Мария Дийяда, когда пришла просить о спасении души своей сестры Эдувихес. «Она ничего не жалела для ближнего, падре. Последнее отдавала. И всех любила, всех без различия. Даже сына им родила - всем вместе. И всем им его показала, может, кто признает его...».
* Я вспоминаю пору, когда у нас созревали лимоны. Вспоминаю, как февральский ветер трепал зеленые, еще не иссушенные зноем листья папоротников. Все патио нашего старого дома было напоено ароматом спелых лимонов... И со всех сторон сыпался звонкий смех воробьев. Они расклевывали сорванный ветром лист - и смеялись. Гонялись за мотыльками, обдирая перышки о колючки кустарников, - и смеялись. Такое уж время года. Февральские утра, до краев наполненные свежим ветром, смехом воробьев, сияющим голубым светом...
* - Сколько же вам нужно денег на вашу революцию? - осведомился Педро Парамо. - Может, смогу вас выручить?
- Приятные речи приятно и слушать.
* - Как хозяйка?
- Плохо, - потупилась Хустина.
- На что она жалуется?
- Ни на что не жалуется, сеньор. Но ведь говорят, мертвые никогда не жалуются...
* * *
Странная, многослойная, сложная книжка.
Мой авангард. Воспоминания коллекционера. Г. Д. Костакис. Издательство «Алетейя, 2018.
Ещё одна из ранее прочитанных. Удивительная книжка, в которой старая дореволюционная Москва сочетается с нэповскими проститутками, сталинскими репрессиями, эйфорией свободного искусства и вынужденной эмиграцией. Автор - Георгий Костакис (иной раз Костаки, но уверяют, что это ошибка) - человек-легенда, мастер-коллекционер и собиратель высшей пробы, с чутьем и чуйкой, счастьем и удачей, чья позже разделённая коллекция русского авангарда и икон сделала целую череду музеев и галерей известными во всем мире.
Первая часть книжки - биографические воспоминания Георгия Дионисовича о своей московской жизни. Детство во дворах Тверской, первая Всенощная в храме, потом революции, красные стяги на улицах, погромы, перемены. Далее - юность, служба в посольстве, очередная порция правительственно-рыночных изменений, комиссионки с мебелью из негабаритного красного дерева, сдаваемый за бесценок антиквариат, война...
А сразу после войны - знакомство с авангардом. Новое, свежее, словно живое искусство, которое оказалось никому не нужным в израненной стране.
Костакис решил, что ему нужно. И началось.
Цитатно.
* ... по просьбе представителей Красного Креста отец начал кормить беспризорников. Каждое утро человек тридцать чумазых ребят размещалось в двух больших залах... Рацион ребят состоял из ломтя хлеба, смазанного смальцем, стакана сладкого какао на воде - молока не было, и картофеля. Самым лакомым блюдом был омлет, приготовленным из яичного порошка, которым Красный Крест снабжал отца... На следующий день больше половины из них не пришло. Они решили, что менять омлет на свободу не стоит.
* [в пригороде Москвы, куда семья переехала на лето, их принимали за евреев и неприязненно косились] Опять помог счастливый случай... приезд Фёдора Ивановича Шаляпина и трёх священников, которые в один прекрасный день подкатили на пролетке к нашей даче. На террасе был накрыт стол, а после обеда все пошли на прогулку в лес. Можно себе представить, как это было воспринято крестьянами деревни. Безусловно, самое большое впечатление на крестьян произвели представители духовенства, одетые в рясы с крестами... После их появления мы стали самыми уважаемыми людьми в деревне.
* В тридцатые годы, вплоть до 2-ой Мировой войны и позже, цены на антикварные произведения искусства... были весьма низки... Разоренная интеллигенция начала сдавать на комиссию имевшийся в те годы в больших количествах антиквариат, накопленный десятками, если не сотнями лет, ещё их дедами и прадедами... В те годы многое, если не всё, было вывезено за границу. Я помню, как датский дипломат Кране отправил домой целый вагон, пульман, гружёный иконами, старинной мебелью и многим другим.
* И, в общем, как-то совершенно случайно... я попал в одну московскую квартиру... И там я увидел два или три холста, две или три работы авангардистов. Помню, одна работа... когда я и не знал, каких это художников. Но позже я выяснил, что одна работа была Ольги Розановой... это - кубофутуризм... И вот, когда я увидел вот эти вещи и принёс их домой... я поставил их рядом с голландцами и, в общем, было ощущение такое, что всю жизнь я сидел в какой-то темнице с закрытыми окнами... И когда я принёс эти вещи и поставил, окна сразу раскрылись, луч солнца вошёл в комнату и все... у меня сердце как-то...
* Я помню, как-то ко мне пришли из Ленинграда Ковтун и Бобылихина, очень серьезные люди, хорошие искусствоведы, специалисты по Малевичу. И вот, что-то начали говорить, я им показал коллекцию. Заговорили о Клюне, но они так... в общем, отнеслись с пренебрежением и сказали, что малоинтересный художник. Ну, я постепенно начал вынимать из своего запасника работы Клюна и показывать им, и я смотрю, что они оживились, глаза у них начали раскрываться... «Вы правы... замечательный художник».
* * *
Отличная книжка.
Ещё одна из ранее прочитанных. Удивительная книжка, в которой старая дореволюционная Москва сочетается с нэповскими проститутками, сталинскими репрессиями, эйфорией свободного искусства и вынужденной эмиграцией. Автор - Георгий Костакис (иной раз Костаки, но уверяют, что это ошибка) - человек-легенда, мастер-коллекционер и собиратель высшей пробы, с чутьем и чуйкой, счастьем и удачей, чья позже разделённая коллекция русского авангарда и икон сделала целую череду музеев и галерей известными во всем мире.
Первая часть книжки - биографические воспоминания Георгия Дионисовича о своей московской жизни. Детство во дворах Тверской, первая Всенощная в храме, потом революции, красные стяги на улицах, погромы, перемены. Далее - юность, служба в посольстве, очередная порция правительственно-рыночных изменений, комиссионки с мебелью из негабаритного красного дерева, сдаваемый за бесценок антиквариат, война...
А сразу после войны - знакомство с авангардом. Новое, свежее, словно живое искусство, которое оказалось никому не нужным в израненной стране.
Костакис решил, что ему нужно. И началось.
Цитатно.
* ... по просьбе представителей Красного Креста отец начал кормить беспризорников. Каждое утро человек тридцать чумазых ребят размещалось в двух больших залах... Рацион ребят состоял из ломтя хлеба, смазанного смальцем, стакана сладкого какао на воде - молока не было, и картофеля. Самым лакомым блюдом был омлет, приготовленным из яичного порошка, которым Красный Крест снабжал отца... На следующий день больше половины из них не пришло. Они решили, что менять омлет на свободу не стоит.
* [в пригороде Москвы, куда семья переехала на лето, их принимали за евреев и неприязненно косились] Опять помог счастливый случай... приезд Фёдора Ивановича Шаляпина и трёх священников, которые в один прекрасный день подкатили на пролетке к нашей даче. На террасе был накрыт стол, а после обеда все пошли на прогулку в лес. Можно себе представить, как это было воспринято крестьянами деревни. Безусловно, самое большое впечатление на крестьян произвели представители духовенства, одетые в рясы с крестами... После их появления мы стали самыми уважаемыми людьми в деревне.
* В тридцатые годы, вплоть до 2-ой Мировой войны и позже, цены на антикварные произведения искусства... были весьма низки... Разоренная интеллигенция начала сдавать на комиссию имевшийся в те годы в больших количествах антиквариат, накопленный десятками, если не сотнями лет, ещё их дедами и прадедами... В те годы многое, если не всё, было вывезено за границу. Я помню, как датский дипломат Кране отправил домой целый вагон, пульман, гружёный иконами, старинной мебелью и многим другим.
* И, в общем, как-то совершенно случайно... я попал в одну московскую квартиру... И там я увидел два или три холста, две или три работы авангардистов. Помню, одна работа... когда я и не знал, каких это художников. Но позже я выяснил, что одна работа была Ольги Розановой... это - кубофутуризм... И вот, когда я увидел вот эти вещи и принёс их домой... я поставил их рядом с голландцами и, в общем, было ощущение такое, что всю жизнь я сидел в какой-то темнице с закрытыми окнами... И когда я принёс эти вещи и поставил, окна сразу раскрылись, луч солнца вошёл в комнату и все... у меня сердце как-то...
* Я помню, как-то ко мне пришли из Ленинграда Ковтун и Бобылихина, очень серьезные люди, хорошие искусствоведы, специалисты по Малевичу. И вот, что-то начали говорить, я им показал коллекцию. Заговорили о Клюне, но они так... в общем, отнеслись с пренебрежением и сказали, что малоинтересный художник. Ну, я постепенно начал вынимать из своего запасника работы Клюна и показывать им, и я смотрю, что они оживились, глаза у них начали раскрываться... «Вы правы... замечательный художник».
* * *
Отличная книжка.
Внутри белого куба. Идеология галерейного пространства. Брайан О’Догерти. Перевод Д. Прохоровой. Ад Маргинем Пресс, 2015.
Начну с того, что Догерти крут. Это человек, который, начиная с 60-х годов прошлого века, менял общее представление и понимание о пространстве в целом и о выставочном пространстве в частности. Нет, не с позиций физики-оптики, скорее, с точки зрения философии искусства (или его истории?), развития творческого социума, эволюционного стремления от сложного к простому и обратно... В общем, интересный.
Книга «Inside the White Cube: The Ideology of the Gallery Space» - это сборник нескольких эссе автора: заметки о галерейном пространстве, глаз и зритель, контекст как содержание, галерея как жест. В принципе, он мог остановиться на названиях, настолько они ёмки, особенно если читать не впустую, а дать себе возможность и время чуть зависнуть и поразмыслить.
Сложно парой предложений описать содержание книги, но постмодернизм в ней препарирован, описан, осмыслен и освобожден - не от пиара и шоу-шелухи, а от косности социального восприятия. И это вдохновляет.
Цитатно.
* Если смотреть на людей с определенной высоты, они кажутся в основном хорошими. Вертикальное отдаление способствует благосклонности.
* ... насколько консервативным движением был кубизм. Он продлил жизнь станковой живописи и отсрочил ее упадок. Кубизм можно было свести к системе, а системы преобладают в академической истории искусства, так как по сравнению с искусством их легче понять.
* Признак провинциального искусства - то, что оно содержит в себе слишком многое, и контексту нечего возмещать: связывающая их система взаимно понятных предпосылок в этом случае не работает.
* Один художник взял за основу радикальную социальную программу Татлина и формальный идеализм Малевича, чтобы проводить выставки, призванные повлиять - и влиявшие - на общественное мнение. Это был Лисицкий, догадавшийся о том, что, судя по всему, не приходит в голову идеалистам и радикальным утопистам. Он принял в расчёт стороннего очевидца, ставшего к тому времени активным зрителем. Лисицкий... был, вероятно, первым дизайнером-разработчиком выставок.
* Музеи и галереи находятся в парадоксальной ситуации: они корректируют продукты, расширяющие сознательность, и тем самым содействуют - в либеральном духе - необходимой анестезии масс под видом развлечения, якобы свободно порождаемого досугом. Всё это, подчеркну, не кажется мне особенно порочным, ибо любые альтернативы обнаруживают не менее грозное реформаторское лицемерие.
***
В оригинале последняя цитата звучит как Museums and galleries are in the paradoxical position of editing the products that extend consciousness, and so contribute, in a liberal way, to the necessary anesthesia of the masses - which goes under the guise of entertainment, in turn the laissez-faire product of leisure. None of this, I might add, strikes me as particularly vicious, since the alternatives are rampant with their own reformist hypocrisy. И у меня масса вопросов к переводчику, но в целом - отличная книжка.
Начну с того, что Догерти крут. Это человек, который, начиная с 60-х годов прошлого века, менял общее представление и понимание о пространстве в целом и о выставочном пространстве в частности. Нет, не с позиций физики-оптики, скорее, с точки зрения философии искусства (или его истории?), развития творческого социума, эволюционного стремления от сложного к простому и обратно... В общем, интересный.
Книга «Inside the White Cube: The Ideology of the Gallery Space» - это сборник нескольких эссе автора: заметки о галерейном пространстве, глаз и зритель, контекст как содержание, галерея как жест. В принципе, он мог остановиться на названиях, настолько они ёмки, особенно если читать не впустую, а дать себе возможность и время чуть зависнуть и поразмыслить.
Сложно парой предложений описать содержание книги, но постмодернизм в ней препарирован, описан, осмыслен и освобожден - не от пиара и шоу-шелухи, а от косности социального восприятия. И это вдохновляет.
Цитатно.
* Если смотреть на людей с определенной высоты, они кажутся в основном хорошими. Вертикальное отдаление способствует благосклонности.
* ... насколько консервативным движением был кубизм. Он продлил жизнь станковой живописи и отсрочил ее упадок. Кубизм можно было свести к системе, а системы преобладают в академической истории искусства, так как по сравнению с искусством их легче понять.
* Признак провинциального искусства - то, что оно содержит в себе слишком многое, и контексту нечего возмещать: связывающая их система взаимно понятных предпосылок в этом случае не работает.
* Один художник взял за основу радикальную социальную программу Татлина и формальный идеализм Малевича, чтобы проводить выставки, призванные повлиять - и влиявшие - на общественное мнение. Это был Лисицкий, догадавшийся о том, что, судя по всему, не приходит в голову идеалистам и радикальным утопистам. Он принял в расчёт стороннего очевидца, ставшего к тому времени активным зрителем. Лисицкий... был, вероятно, первым дизайнером-разработчиком выставок.
* Музеи и галереи находятся в парадоксальной ситуации: они корректируют продукты, расширяющие сознательность, и тем самым содействуют - в либеральном духе - необходимой анестезии масс под видом развлечения, якобы свободно порождаемого досугом. Всё это, подчеркну, не кажется мне особенно порочным, ибо любые альтернативы обнаруживают не менее грозное реформаторское лицемерие.
***
В оригинале последняя цитата звучит как Museums and galleries are in the paradoxical position of editing the products that extend consciousness, and so contribute, in a liberal way, to the necessary anesthesia of the masses - which goes under the guise of entertainment, in turn the laissez-faire product of leisure. None of this, I might add, strikes me as particularly vicious, since the alternatives are rampant with their own reformist hypocrisy. И у меня масса вопросов к переводчику, но в целом - отличная книжка.