Избранное. Сборник (Слуньские водопады, Окольный путь и пр.). Хаймито фон Додерер. Прогресс, 1981.
До традиционного описания впечатлений и цитат будет немного биографии автора. С чего вдруг?
Дело в том, что австриец Франц Карл Хаймито Риттер фон Додерер (Heimito von Doderer) в 1915-ом в двадцатилетнем возрасте был призван в ряды австро-венгерской армии, был направлен на Восточный фронт и участвовал в боях в Галиции и Буковине. По ходу Брусиловского прорыва попал в плен, после чего был вывезен на территорию Российской империи.
Куда? Ну, если вы знаете название «Красная речка», то сразу поймёте. Додерер попал в лагерь для военнопленных, расположенный под Хабаровском. В плену (включая последующий переезд под Красноярск и возвращение в Австрию через Россию в годы Гражданской войны) он провёл около четырёх лет, о которых, кстати, после возвращения домой, вспоминал чуть ли не с восторгом, называя это время счастливейшим в своей жизни. И именно в хабаровском плену Хаймито принял решение стать писателем.
Итог? Рассказы, повести, романы, новеллы, статьи. Статус признанного классика австрийской литературы, произведения которого переведены на множество языков.
Судьба в дальнейшем, после плена была непростая, да и сложно ей было оказаться простой, учитывая офицерское звание, боевой опыт, воодушевление по поводу идей нацизма (впрочем, после 1939-го последовало разочарование и пассивный саботаж службы) и проживание в Вене... Однако вернусь к книге.
Эта книжка - сборник, по которому можно составить мнение о писательском таланте автора. По стилю он похож на внебрачного сына По и Кристи, хотя и Дойль здесь тоже как-то примешан. Прибавьте к этому отзвуки бульварных романов, оттенки произведений Куприна и Бунина, богемную откровенность какого-нибудь Перрюшо - и получите Додерера. При этом он не стесняется мудро и тонко философствовать, менять темп повествования, убивать главных героев, и вообще очень любит, когда трагедия, смерть, любовь, кровь и всё прочее по драматическому списку. При этом его сюжеты телесны, осязаемы, наполнены лучами солнца и грязью, мерзкими ощущениями и шумом моря. Прекрасно, верно? Сейчас так не пишут...
Цитаты, из разных произведений сборника.
* В то время - а тогда оно ещё тянулось очень медленно, тут и там скопляясь в болотца, или, позабыв о своей текучести, стояло лужами, отражая облака, ибо дремотное его состояние более всего походило на лужи, - вот в это-то время теперь и втекала осень, ещё задолго до того, как изменилась окраска деревьев и вкус воздуха, и задолго до поры преображенного света, когда ты из тенистой улочки, завернув за угол, выходишь на яркое солнце.
* Венидопплерша получила пять гульденов и с улыбчатым выражением на своей кошачьей мордочке присела перед господином директором ниже ватерлинии подобострастия.
* Дорогой друг, существуют принципы, от которых не отступают. Их долго носят в себе и на их основе строят жизнь, так со временем они становятся похожи на перезакаленную сталь: согнуть их нельзя - можно только сломать, а значит, надо либо жить с ними, либо без них умереть.
* Вечно впадаешь в заблуждение, будто жизнь можно разделить на периоды исходя из собственных критериев, путём улаживания чисто внешних обстоятельств и нравственной перестройки.
* Человек... несёт в себе необъятный мир: в нём города с башенками и островерхими кровлями домов, лесные долины, крепости, вырисовывающиеся вдали в закатных лучах, как тонко выточенные камни, взнесённые над пыльными лентами дорог. Там и сям, если путь приводит к прибрежью, в этот мир, как бы пресекая и оканчивая его, входит голубое море, где человеческому взору не остаётся ничего другого, как тонуть в его бездонной дали...
* * *
Хорошая книжка.
P. S.: надо найти его роман «Бесы».
До традиционного описания впечатлений и цитат будет немного биографии автора. С чего вдруг?
Дело в том, что австриец Франц Карл Хаймито Риттер фон Додерер (Heimito von Doderer) в 1915-ом в двадцатилетнем возрасте был призван в ряды австро-венгерской армии, был направлен на Восточный фронт и участвовал в боях в Галиции и Буковине. По ходу Брусиловского прорыва попал в плен, после чего был вывезен на территорию Российской империи.
Куда? Ну, если вы знаете название «Красная речка», то сразу поймёте. Додерер попал в лагерь для военнопленных, расположенный под Хабаровском. В плену (включая последующий переезд под Красноярск и возвращение в Австрию через Россию в годы Гражданской войны) он провёл около четырёх лет, о которых, кстати, после возвращения домой, вспоминал чуть ли не с восторгом, называя это время счастливейшим в своей жизни. И именно в хабаровском плену Хаймито принял решение стать писателем.
Итог? Рассказы, повести, романы, новеллы, статьи. Статус признанного классика австрийской литературы, произведения которого переведены на множество языков.
Судьба в дальнейшем, после плена была непростая, да и сложно ей было оказаться простой, учитывая офицерское звание, боевой опыт, воодушевление по поводу идей нацизма (впрочем, после 1939-го последовало разочарование и пассивный саботаж службы) и проживание в Вене... Однако вернусь к книге.
Эта книжка - сборник, по которому можно составить мнение о писательском таланте автора. По стилю он похож на внебрачного сына По и Кристи, хотя и Дойль здесь тоже как-то примешан. Прибавьте к этому отзвуки бульварных романов, оттенки произведений Куприна и Бунина, богемную откровенность какого-нибудь Перрюшо - и получите Додерера. При этом он не стесняется мудро и тонко философствовать, менять темп повествования, убивать главных героев, и вообще очень любит, когда трагедия, смерть, любовь, кровь и всё прочее по драматическому списку. При этом его сюжеты телесны, осязаемы, наполнены лучами солнца и грязью, мерзкими ощущениями и шумом моря. Прекрасно, верно? Сейчас так не пишут...
Цитаты, из разных произведений сборника.
* В то время - а тогда оно ещё тянулось очень медленно, тут и там скопляясь в болотца, или, позабыв о своей текучести, стояло лужами, отражая облака, ибо дремотное его состояние более всего походило на лужи, - вот в это-то время теперь и втекала осень, ещё задолго до того, как изменилась окраска деревьев и вкус воздуха, и задолго до поры преображенного света, когда ты из тенистой улочки, завернув за угол, выходишь на яркое солнце.
* Венидопплерша получила пять гульденов и с улыбчатым выражением на своей кошачьей мордочке присела перед господином директором ниже ватерлинии подобострастия.
* Дорогой друг, существуют принципы, от которых не отступают. Их долго носят в себе и на их основе строят жизнь, так со временем они становятся похожи на перезакаленную сталь: согнуть их нельзя - можно только сломать, а значит, надо либо жить с ними, либо без них умереть.
* Вечно впадаешь в заблуждение, будто жизнь можно разделить на периоды исходя из собственных критериев, путём улаживания чисто внешних обстоятельств и нравственной перестройки.
* Человек... несёт в себе необъятный мир: в нём города с башенками и островерхими кровлями домов, лесные долины, крепости, вырисовывающиеся вдали в закатных лучах, как тонко выточенные камни, взнесённые над пыльными лентами дорог. Там и сям, если путь приводит к прибрежью, в этот мир, как бы пресекая и оканчивая его, входит голубое море, где человеческому взору не остаётся ничего другого, как тонуть в его бездонной дали...
* * *
Хорошая книжка.
P. S.: надо найти его роман «Бесы».
Марк и Эзра. Р. Джафаров. Эксмо, 2019.
Книжка, о которой многое слышала, но никто толком не мог объяснить, чем же она цепляет. Да и как можно что-то внятное объяснить про книжку, в которой рассказывают о чудесах?
Однако попытаюсь. Во-первых, у Джафарова отличное чувство языка. Метко, чуть иронично, содержательно, с философствованиями, теплотой и цинизмом - попробуйте, найдите подобное. Во-вторых, история. Она увлекает, сохраняет цельность и одновременно распадается на маленькие и очень самостоятельные кусочки, которые существуют сами по себе. Но это не маркесовские династии, чьи многоликие истории растянуты в веках, это... литературный ситком. Ну, и в-третьих. Финал. У этой книжки неожиданное завершение. Не скажу, что хорошее, но точно неожиданное.
Цитатно.
* - Я собираю деньги для детского хосписа. Вы хотели бы пожертвовать какую-нибудь сумму для несчастных детей?
- Нет.
- Это неприличный вопрос, и вы можете на него не отвечать, но я все же спрошу. Почему?
- Потому что я жадный.
- ... Думаю, что эти ребята, которых вы выставили минуту назад, сказали бы, что сейчас вашими устами говорит дьявол.
- Моими устами говорил бы дьявол, если бы я решил откупиться от своей жадности пожертвованием.
* - Я могу открыто говорить при ваших друзьях? - уточнил посетитель.
- Даже я не могу себе этого позволить, - буркнул Кауфман, - но вы можете рискнуть.
* ... Понимаете, я всю жизнь вкалываю как раб, но так и не сделал карьеры, у меня нет семьи, детей, да я даже ипотеку не выплатил. Черт, просто поймите, я устал, уже никаких сил нет. Я уже ничего не хочу.
Эзра посмотрел на мужчину; тот, казалось, вот-вот расплачется.
- Это ужасно, я вас понимаю, давайте обнимемся.
- Что? - Посетитель насторожился.
- А что ещё вы хотели услышать? Вы видели надпись на вывеске? Это антикварный магазин.
* - Знаешь, в чем недостаток долгой жизни?
- Суставы ломит?
- Это тоже, но главное - за долгую жизнь можно сделать больше подлостей, чем за короткую.
* - ... дайте мне какое-нибудь средство, чтобы я стала счастливой...
- И что же это? - уточнил Марк.
- Не знаю, неужели нет такой специальной штуки, чтобы сделать человека счастливым?
- Есть.
- Вот она-то мне и нужна, - обрадовалась Ханна.
Кауфман достал из-под прилавка бутылку коньяка.
- Это что?
- Коньяк, - пояснил Марк. - Пользоваться умеете?
- Я не пью, - презрительно сжала губы девушка. - И уж точно это не сделает меня счастливой.
- Правда? - делано удивился Кауфман. - А мне помогает.
* * *
Хорошая книжка.
Книжка, о которой многое слышала, но никто толком не мог объяснить, чем же она цепляет. Да и как можно что-то внятное объяснить про книжку, в которой рассказывают о чудесах?
Однако попытаюсь. Во-первых, у Джафарова отличное чувство языка. Метко, чуть иронично, содержательно, с философствованиями, теплотой и цинизмом - попробуйте, найдите подобное. Во-вторых, история. Она увлекает, сохраняет цельность и одновременно распадается на маленькие и очень самостоятельные кусочки, которые существуют сами по себе. Но это не маркесовские династии, чьи многоликие истории растянуты в веках, это... литературный ситком. Ну, и в-третьих. Финал. У этой книжки неожиданное завершение. Не скажу, что хорошее, но точно неожиданное.
Цитатно.
* - Я собираю деньги для детского хосписа. Вы хотели бы пожертвовать какую-нибудь сумму для несчастных детей?
- Нет.
- Это неприличный вопрос, и вы можете на него не отвечать, но я все же спрошу. Почему?
- Потому что я жадный.
- ... Думаю, что эти ребята, которых вы выставили минуту назад, сказали бы, что сейчас вашими устами говорит дьявол.
- Моими устами говорил бы дьявол, если бы я решил откупиться от своей жадности пожертвованием.
* - Я могу открыто говорить при ваших друзьях? - уточнил посетитель.
- Даже я не могу себе этого позволить, - буркнул Кауфман, - но вы можете рискнуть.
* ... Понимаете, я всю жизнь вкалываю как раб, но так и не сделал карьеры, у меня нет семьи, детей, да я даже ипотеку не выплатил. Черт, просто поймите, я устал, уже никаких сил нет. Я уже ничего не хочу.
Эзра посмотрел на мужчину; тот, казалось, вот-вот расплачется.
- Это ужасно, я вас понимаю, давайте обнимемся.
- Что? - Посетитель насторожился.
- А что ещё вы хотели услышать? Вы видели надпись на вывеске? Это антикварный магазин.
* - Знаешь, в чем недостаток долгой жизни?
- Суставы ломит?
- Это тоже, но главное - за долгую жизнь можно сделать больше подлостей, чем за короткую.
* - ... дайте мне какое-нибудь средство, чтобы я стала счастливой...
- И что же это? - уточнил Марк.
- Не знаю, неужели нет такой специальной штуки, чтобы сделать человека счастливым?
- Есть.
- Вот она-то мне и нужна, - обрадовалась Ханна.
Кауфман достал из-под прилавка бутылку коньяка.
- Это что?
- Коньяк, - пояснил Марк. - Пользоваться умеете?
- Я не пью, - презрительно сжала губы девушка. - И уж точно это не сделает меня счастливой.
- Правда? - делано удивился Кауфман. - А мне помогает.
* * *
Хорошая книжка.
Родная речь. Уроки изящной словесности. А. Вайль, А. Генис. Издательство «КоЛибри», 2008.
Из старого. Книга, прочитать которую нужно всем, кто считает, что на уроках литературы над нами целенаправленно издевались. Ну, а если вдруг фамилии Гоголь, Радищев, Салтыков-Щедрин и Белинский вызывают у вас не только раздражение, то читайте обязательно.
Книга чУдная и чуднАя. Стиль изложения прекрасен, совмещает аккуратное отношение к слову с лаконичным, потенциально-цитатным строением предложений. Они, предложения, словно высечены, высчитаны до чистейшей искрящейся простоты, но при этом не стремятся с строгой геометрии, а выписаны хитро, с иронией, в которой находишь немножко Довлатова и иногда - Зощенко. Никогда не встречала такого подхода к анализу текста (и сути произведения). Да и, по большому счету, мало кто сейчас подобное осилит: для того, чтобы так анализировать литературу, нужна качественная база классического образования (речь не только о филологии) плюс багаж собственных знаний и чувство языка. К тому же, замечено, что очень многие считают: рецензия - это краткий пересказ с собственными домысливаниями. Хм...
Цитатно.
* Обличительный пафос Радищева до странности неразборчив - он равно ненавидит беззаконие и сахароварение… При это Радищев тоже пытался быть смешным и легкомысленным («когда я намерился сделать преступление на спине комиссарской»), но его душил обличительный и реформаторский пафос. Он хотел одновременно писать тонкую, изящную, остроумную прозу и приносить пользу отечеству, бичуя пороки и воспевая добродетели. За смешение жанров Радищеву дали десять лет.
* Крылову предстояло немедленно после кончины стать таким символом духовной силы, каким до него были признаны только три литератора: Ломоносов, Державин и Карамзин. Кампания характерная… Незатейливые крыловские басни во многом заменили в России нравственные установления и институты.
* В России трактовка классики часто превращается в особую область духовного опыта, своего рода теологию. Где текст рассматривается как зашифрованное откровение. Расшифровка его - дело личного духовного опыта. Книга выходит из-под власти коллективного сознания.
* Гончаров, взяв лишнего человека у Пушкина и Лермонтова, придал ему подчеркнуто национальные черты, поселил его в гоголевской вселенной, где Обломов тоскует по толстовскому идеалу универсальной «семейственности»… Деятельные Штольц и Ольга живут, чтобы что-то делать. Обломов живет просто так… Грубо говоря, Штольца можно пересказать, Обломова - ни в коем случае.
* Толстовский Кутузов презирает знание и ум, выдвигая в качестве высшей мудрости иррациональную субстанцию, которая важнее знания и ума, - душу, дух. Это и есть, по Толстому, главное и исключительное достоинство русского народа, хотя при чтении романа часто кажется, что герои разделяются по принципу хорошего французского произношения.
* * *
Хорошая книжка.
Из старого. Книга, прочитать которую нужно всем, кто считает, что на уроках литературы над нами целенаправленно издевались. Ну, а если вдруг фамилии Гоголь, Радищев, Салтыков-Щедрин и Белинский вызывают у вас не только раздражение, то читайте обязательно.
Книга чУдная и чуднАя. Стиль изложения прекрасен, совмещает аккуратное отношение к слову с лаконичным, потенциально-цитатным строением предложений. Они, предложения, словно высечены, высчитаны до чистейшей искрящейся простоты, но при этом не стремятся с строгой геометрии, а выписаны хитро, с иронией, в которой находишь немножко Довлатова и иногда - Зощенко. Никогда не встречала такого подхода к анализу текста (и сути произведения). Да и, по большому счету, мало кто сейчас подобное осилит: для того, чтобы так анализировать литературу, нужна качественная база классического образования (речь не только о филологии) плюс багаж собственных знаний и чувство языка. К тому же, замечено, что очень многие считают: рецензия - это краткий пересказ с собственными домысливаниями. Хм...
Цитатно.
* Обличительный пафос Радищева до странности неразборчив - он равно ненавидит беззаконие и сахароварение… При это Радищев тоже пытался быть смешным и легкомысленным («когда я намерился сделать преступление на спине комиссарской»), но его душил обличительный и реформаторский пафос. Он хотел одновременно писать тонкую, изящную, остроумную прозу и приносить пользу отечеству, бичуя пороки и воспевая добродетели. За смешение жанров Радищеву дали десять лет.
* Крылову предстояло немедленно после кончины стать таким символом духовной силы, каким до него были признаны только три литератора: Ломоносов, Державин и Карамзин. Кампания характерная… Незатейливые крыловские басни во многом заменили в России нравственные установления и институты.
* В России трактовка классики часто превращается в особую область духовного опыта, своего рода теологию. Где текст рассматривается как зашифрованное откровение. Расшифровка его - дело личного духовного опыта. Книга выходит из-под власти коллективного сознания.
* Гончаров, взяв лишнего человека у Пушкина и Лермонтова, придал ему подчеркнуто национальные черты, поселил его в гоголевской вселенной, где Обломов тоскует по толстовскому идеалу универсальной «семейственности»… Деятельные Штольц и Ольга живут, чтобы что-то делать. Обломов живет просто так… Грубо говоря, Штольца можно пересказать, Обломова - ни в коем случае.
* Толстовский Кутузов презирает знание и ум, выдвигая в качестве высшей мудрости иррациональную субстанцию, которая важнее знания и ума, - душу, дух. Это и есть, по Толстому, главное и исключительное достоинство русского народа, хотя при чтении романа часто кажется, что герои разделяются по принципу хорошего французского произношения.
* * *
Хорошая книжка.
Фрагменты прошлого. Мой Дальний Восток. К. Страда-Янович. Издательство «Три квадрата», 2015.
Тонкая книжка, которую подхватила из-за названия, но первую половину читала и недоумевала: зачем автор всё это затеял? Зачем писать о том, что не меняется уже двести лет и столько же не изменится? Причём, ладно бы о природе, но нет, речь о бытовом, неустроенно-прозаичном, сурово-земном. О том, что и сейчас увидишь где-нибудь в посёлках-отщепенцах цивилизации. Да и не только в посёлках.
Впрочем, в книге немало интересностей, хронологических деталей, жизненных подробностей, ради которых эти сто с лишним страниц стоит прочитать. Например, для того, чтобы наконец-то понять, почему в детстве вокруг часто мелькали слова тюремщики, поселенцы или ссыльные. Откуда ж ссыльные? Ссылка - это же ещё царские времена, до революции, неужто так крепка народная окраинная память? А оказывается, всех «советских» тоже называли ссыльными, вне зависимости от национальности, родины, языка и вероисповедания. Постоянно обновляющиеся дальневосточные ссыльные...
Но речь в книжке не о них, точнее, не только о них. Цитатно.
* Иногда зимой появлялись оленьи упряжки. Это приезжали тунгусы, привозили сохатину, медвежатину, торбаза - расшитые красивым орнаментом сапожки из оленьих шкур... Время от времени в наш посёлок приходили гиляцкие семьи - мужья с жёнами. За спиной у женщин в выдолбленных из дерева люльках младенцы, перехваченные кожаными ремнями... А мамаши были невозмутимы в своих национальных вышитых костюмах до пят, ноги в кожаных ичигах, во рту дымящаяся длинная трубка.
* Летом сорокового года я гостила у бабушки и помню, что местные женщины мечтали поехать в отпуск в Николаевск[-на-Амуре], чтобы «покрутить» там с офицерами НКВД.
* Осенью сорок шестого начался последний класс начальной школы. Сидим мы за партами, ждём учителя. В классе топится чугунная печка. Открывается Дверь, и в неё осторожно, воровато оглядываясь, протискивается знакомый нам ходя (условное имя китайца, как «фриц» для немцев), присаживается к печке, вынимает из кармана картофелину, режет перочинным ножичком на тонкие ломтики и кладёт их на плиту, хитренько, виновато и заискивающе поглядывая на нас. Входит учитель, но ничего не замечает и начинает урок. Китаец, съёжившись, сидит чуть дыша, умоляюще смотрит на нас и отправляет в рот уже пропекшиеся ломтики картошки. Тут мальчишки не выдержали и загоготали. Учитель обернулся и увидел нашего ходю. Рассвирепел...
* В один прекрасный день вдруг наш посёлок заполонили офицеры в зелёной форме... В основном офицеры высшего состава, от майоров и полковников до генерал-майоров и генерал-лейтенантов. Все были отъевшиеся, с огромными животами. Их комплекция привела в экстаз местных женщин. Полнота в глазах наших дам считалась достоинством и признаком солидности.
* [в день смерти Сталина] было холодно, пронизывающий ветер, метель с поземкой, сугробы наметало на глазах. И вдруг у конного двора моим глазам представилась неожиданная картина: с метлой в руках, с развевающейся по ветру рыжей бородой, приплясывающий старший конюх - дед Кравец. В такт своим па он выкрикивал: «Подох кровопийца! Подох кровопийца!»... Дед Кравец был из центральной России, кажется, орловский... Его раскулачили во время насильственной коллективизации и вместе с семьей выслали на Дальний Восток.
* * *
Занятная книжка.
Тонкая книжка, которую подхватила из-за названия, но первую половину читала и недоумевала: зачем автор всё это затеял? Зачем писать о том, что не меняется уже двести лет и столько же не изменится? Причём, ладно бы о природе, но нет, речь о бытовом, неустроенно-прозаичном, сурово-земном. О том, что и сейчас увидишь где-нибудь в посёлках-отщепенцах цивилизации. Да и не только в посёлках.
Впрочем, в книге немало интересностей, хронологических деталей, жизненных подробностей, ради которых эти сто с лишним страниц стоит прочитать. Например, для того, чтобы наконец-то понять, почему в детстве вокруг часто мелькали слова тюремщики, поселенцы или ссыльные. Откуда ж ссыльные? Ссылка - это же ещё царские времена, до революции, неужто так крепка народная окраинная память? А оказывается, всех «советских» тоже называли ссыльными, вне зависимости от национальности, родины, языка и вероисповедания. Постоянно обновляющиеся дальневосточные ссыльные...
Но речь в книжке не о них, точнее, не только о них. Цитатно.
* Иногда зимой появлялись оленьи упряжки. Это приезжали тунгусы, привозили сохатину, медвежатину, торбаза - расшитые красивым орнаментом сапожки из оленьих шкур... Время от времени в наш посёлок приходили гиляцкие семьи - мужья с жёнами. За спиной у женщин в выдолбленных из дерева люльках младенцы, перехваченные кожаными ремнями... А мамаши были невозмутимы в своих национальных вышитых костюмах до пят, ноги в кожаных ичигах, во рту дымящаяся длинная трубка.
* Летом сорокового года я гостила у бабушки и помню, что местные женщины мечтали поехать в отпуск в Николаевск[-на-Амуре], чтобы «покрутить» там с офицерами НКВД.
* Осенью сорок шестого начался последний класс начальной школы. Сидим мы за партами, ждём учителя. В классе топится чугунная печка. Открывается Дверь, и в неё осторожно, воровато оглядываясь, протискивается знакомый нам ходя (условное имя китайца, как «фриц» для немцев), присаживается к печке, вынимает из кармана картофелину, режет перочинным ножичком на тонкие ломтики и кладёт их на плиту, хитренько, виновато и заискивающе поглядывая на нас. Входит учитель, но ничего не замечает и начинает урок. Китаец, съёжившись, сидит чуть дыша, умоляюще смотрит на нас и отправляет в рот уже пропекшиеся ломтики картошки. Тут мальчишки не выдержали и загоготали. Учитель обернулся и увидел нашего ходю. Рассвирепел...
* В один прекрасный день вдруг наш посёлок заполонили офицеры в зелёной форме... В основном офицеры высшего состава, от майоров и полковников до генерал-майоров и генерал-лейтенантов. Все были отъевшиеся, с огромными животами. Их комплекция привела в экстаз местных женщин. Полнота в глазах наших дам считалась достоинством и признаком солидности.
* [в день смерти Сталина] было холодно, пронизывающий ветер, метель с поземкой, сугробы наметало на глазах. И вдруг у конного двора моим глазам представилась неожиданная картина: с метлой в руках, с развевающейся по ветру рыжей бородой, приплясывающий старший конюх - дед Кравец. В такт своим па он выкрикивал: «Подох кровопийца! Подох кровопийца!»... Дед Кравец был из центральной России, кажется, орловский... Его раскулачили во время насильственной коллективизации и вместе с семьей выслали на Дальний Восток.
* * *
Занятная книжка.
Сицилия. Сладкий мёд, горькие лимоны. Мэтью Форт. Перевод З. Замчук. Издательство «Амфора», 2009.
Ещё из старого. Книга о сицилийской кухне от гастрономического гедониста с наклонностями кулинарного маньяка. Готова рекомендовать её всем, кто любит есть, любит готовить, любит пробовать (вкушать) новое и доселе неизведанное. Кто с пониманием относится к чужой культуре, кто рискует самостоятельно знакомиться с чужой кухней, кто готов к гурманистическим открытиям.
Цитатно.
* В полумраке стал виден мерцающий цвет напитка — желтый, как лютик, густой и насыщенный. Я понюхал вино и почувствовал смесь восхитительных оттенков душистого горошка, ракитника, персика и ириски со следами трубочного табака.
* В Эриче на меня снизошла «сосисочная благодать». На тарелке лежали две пухлые, лоснящиеся, без оболочек колбаски. По вкусу они смахивали именно на настоящие, восхитительные сосиски, какие мне приходилось прежде есть, - плотные, сочные, сладко-соленые. Под стать им и овощи: бодрящие одним своим видом, пунцовые томаты; хрустящий салат - листья с незнакомым, освежающим, горьковатым вкусом; и фрукты - персики, нектарины, дыни и фиги; особенно фиги - свежайшие, манящие, из которых вот-вот брызнет сок.
* Отношение ко времени отличалось чрезвычайной расточительностью, и это резко контрастировало с тем, к чему привыкли в Британии. Мы постоянно твердим, что у нас нет времени. Деньги есть, а вот времени - увы! У нас не найдется ни минуты на готовку, как нет лишнего часа, чтобы спокойно поесть, побыть с детьми, пообщаться с семьей. Нам не хватает времени даже на самих себя. Возможно, сицилийцы не очень богаты, зато времени у них на все это предостаточно.
* Сицилийцы не боятся ни сахара, ни свиного сала. Когда диетологи и пишущие о кулинарии авторы с жаром превозносят достоинства средиземноморской диеты, они, похоже, забывают о том, что непременным компонентом всех местных кондитерских и прочих мучных изделий является свиное сало (в Северной Африке используют бараний жир). Идея заменить его оливковым маслом предается анафеме. Будет совсем другой вкус. Впрочем, в то время, когда рождались эти деликатесы, оливковое масло было слишком дорогим для того, чтобы его можно было использовать столь расточительно.
* Каждый, кто считает, что гармония итальянской кухни определяется ее повышенным вниманием к особенностям тщательно подобранных ингредиентов, состав которых диктуется местными традициями, испытывает нечто вроде шока, впервые сталкиваясь с сицилийской кухней. Она вся основана на контрасте, диссонансе, контрапункте и отсутствии утонченности… Это вовсе не значит, что блюдам не хватает изысканности. На самом деле она проявляется в способности сицилийской кухни достигать невероятных высот и создавать шедевры, штурмующие вкус с поразительной мощью, основанной на понимании культуры, человеческой личности и истории... Итак, были ли правы Гёте и Барзини, которые считали, что Сицилия - это более жестокий вариант Италии? Или остров - это la fine dell'Europa («конец Европы»), как сказала в кондитерской в Палермо одна молодая женщина, изящно всплеснув руками.
* * *
Прекрасная книжка.
Ещё из старого. Книга о сицилийской кухне от гастрономического гедониста с наклонностями кулинарного маньяка. Готова рекомендовать её всем, кто любит есть, любит готовить, любит пробовать (вкушать) новое и доселе неизведанное. Кто с пониманием относится к чужой культуре, кто рискует самостоятельно знакомиться с чужой кухней, кто готов к гурманистическим открытиям.
Цитатно.
* В полумраке стал виден мерцающий цвет напитка — желтый, как лютик, густой и насыщенный. Я понюхал вино и почувствовал смесь восхитительных оттенков душистого горошка, ракитника, персика и ириски со следами трубочного табака.
* В Эриче на меня снизошла «сосисочная благодать». На тарелке лежали две пухлые, лоснящиеся, без оболочек колбаски. По вкусу они смахивали именно на настоящие, восхитительные сосиски, какие мне приходилось прежде есть, - плотные, сочные, сладко-соленые. Под стать им и овощи: бодрящие одним своим видом, пунцовые томаты; хрустящий салат - листья с незнакомым, освежающим, горьковатым вкусом; и фрукты - персики, нектарины, дыни и фиги; особенно фиги - свежайшие, манящие, из которых вот-вот брызнет сок.
* Отношение ко времени отличалось чрезвычайной расточительностью, и это резко контрастировало с тем, к чему привыкли в Британии. Мы постоянно твердим, что у нас нет времени. Деньги есть, а вот времени - увы! У нас не найдется ни минуты на готовку, как нет лишнего часа, чтобы спокойно поесть, побыть с детьми, пообщаться с семьей. Нам не хватает времени даже на самих себя. Возможно, сицилийцы не очень богаты, зато времени у них на все это предостаточно.
* Сицилийцы не боятся ни сахара, ни свиного сала. Когда диетологи и пишущие о кулинарии авторы с жаром превозносят достоинства средиземноморской диеты, они, похоже, забывают о том, что непременным компонентом всех местных кондитерских и прочих мучных изделий является свиное сало (в Северной Африке используют бараний жир). Идея заменить его оливковым маслом предается анафеме. Будет совсем другой вкус. Впрочем, в то время, когда рождались эти деликатесы, оливковое масло было слишком дорогим для того, чтобы его можно было использовать столь расточительно.
* Каждый, кто считает, что гармония итальянской кухни определяется ее повышенным вниманием к особенностям тщательно подобранных ингредиентов, состав которых диктуется местными традициями, испытывает нечто вроде шока, впервые сталкиваясь с сицилийской кухней. Она вся основана на контрасте, диссонансе, контрапункте и отсутствии утонченности… Это вовсе не значит, что блюдам не хватает изысканности. На самом деле она проявляется в способности сицилийской кухни достигать невероятных высот и создавать шедевры, штурмующие вкус с поразительной мощью, основанной на понимании культуры, человеческой личности и истории... Итак, были ли правы Гёте и Барзини, которые считали, что Сицилия - это более жестокий вариант Италии? Или остров - это la fine dell'Europa («конец Европы»), как сказала в кондитерской в Палермо одна молодая женщина, изящно всплеснув руками.
* * *
Прекрасная книжка.
Горечь войны. Ниал Фергюсон. Перевод Е. Губницкого и И. Кригера. Издательство АСТ, 2019.
Книжка, которую точно надо всем прочитать, но которую невозможно рекомендовать всем. Она... сложная. Реально, одна из самых непростых книг в моей околовоенной читательской истории.
Речь в ней не только об участии британской армии в Первой Мировой войне. Нет. Фергюсон кропотливо систематизирует всё, что мы знаем, слышали, допускали и преувеличивали в отношении этой войны, развенчивает, цитатно доказывает, оправдывает и обвиняет. И поначалу книга даётся с пробуксовкой, потому как автор очень любит экономические выкладки, графики и сноски - перечисление факторов, влияющих на динамику ВВП и собираемость налогов, наводят уныние. Но мелькают имена! События! Яркие выдержки из мемуаров и книг, написанных сразу после...
Втягиваешься. Периодически ныряешь в поисковики. Обнаруживаешь в своих знаниях белые пятна размером с континент. Поражаешься насыщенности, глубине, ёмкости времени и жизни того жестокого периода. И как-то иначе начинаешь смотреть на тогда начавшийся и уже прошедший ХХ-ый век.
Цитатно.
* ... Хотя на бумаге неоднократно доказывалось, что долгая война в наше время экономически невозможна, на практике эта теория ничем не подтверждается. Некоторые влиятельные экономисты, напротив, полагают, что современная система кредита очень подходит для длительных войн.
* ... Бойцы с фронта вернутся в тыл - и там-то и начнется настоящая война. Они будут вознаграждать себя за фронтовые тяготы так, что самая суть войны - то есть убийство, грабеж и насилие - покажется детской игрой по сравнению с наступившим миром. Да защитят нас от этой грядущей бойни боги битвы! Грозная мощь выплеснется из окопов. Не сдерживаемая больше властью командиров, она будет вечно жаждать реванша и всё время прибегать к оружию. Это принесёт в мир больше бед и смертей, чем несла сама война.
* ... были те, кого война свела с ума: 65 тысяч британских солдат были признаны инвалидами в связи с «неврастенией». Многие, как поэт Айвор Генри, остаток жизни провели в больницах.
* ... Мы продолжаем маршировать под затихающую музыку великих традиций, но во главе нашего строя больше не идёт цивилизация. В сущности, мы почти перестали быть армией, спокойно движущейся навстречу врагу, и стали толпой, забывшей и о дисциплине, и о былых идеалах... Мы... страна недоучек, и, как все недоучки, мы недоверчивы, ленивы, ограниченны и капризны.
* Особенно наглядным примером в этом смысле выглядит Россия. Именно российская армия обрушилась первой. Российские солдаты сдавались в плен охотнее прочих. Однако нигде кровопролитие не продолжалось так долго после формального окончания войны, как в России. За время Гражданской войны в России погибло больше русских, чем за время Первой мировой.
* * *
Отличная книжка.
Книжка, которую точно надо всем прочитать, но которую невозможно рекомендовать всем. Она... сложная. Реально, одна из самых непростых книг в моей околовоенной читательской истории.
Речь в ней не только об участии британской армии в Первой Мировой войне. Нет. Фергюсон кропотливо систематизирует всё, что мы знаем, слышали, допускали и преувеличивали в отношении этой войны, развенчивает, цитатно доказывает, оправдывает и обвиняет. И поначалу книга даётся с пробуксовкой, потому как автор очень любит экономические выкладки, графики и сноски - перечисление факторов, влияющих на динамику ВВП и собираемость налогов, наводят уныние. Но мелькают имена! События! Яркие выдержки из мемуаров и книг, написанных сразу после...
Втягиваешься. Периодически ныряешь в поисковики. Обнаруживаешь в своих знаниях белые пятна размером с континент. Поражаешься насыщенности, глубине, ёмкости времени и жизни того жестокого периода. И как-то иначе начинаешь смотреть на тогда начавшийся и уже прошедший ХХ-ый век.
Цитатно.
* ... Хотя на бумаге неоднократно доказывалось, что долгая война в наше время экономически невозможна, на практике эта теория ничем не подтверждается. Некоторые влиятельные экономисты, напротив, полагают, что современная система кредита очень подходит для длительных войн.
* ... Бойцы с фронта вернутся в тыл - и там-то и начнется настоящая война. Они будут вознаграждать себя за фронтовые тяготы так, что самая суть войны - то есть убийство, грабеж и насилие - покажется детской игрой по сравнению с наступившим миром. Да защитят нас от этой грядущей бойни боги битвы! Грозная мощь выплеснется из окопов. Не сдерживаемая больше властью командиров, она будет вечно жаждать реванша и всё время прибегать к оружию. Это принесёт в мир больше бед и смертей, чем несла сама война.
* ... были те, кого война свела с ума: 65 тысяч британских солдат были признаны инвалидами в связи с «неврастенией». Многие, как поэт Айвор Генри, остаток жизни провели в больницах.
* ... Мы продолжаем маршировать под затихающую музыку великих традиций, но во главе нашего строя больше не идёт цивилизация. В сущности, мы почти перестали быть армией, спокойно движущейся навстречу врагу, и стали толпой, забывшей и о дисциплине, и о былых идеалах... Мы... страна недоучек, и, как все недоучки, мы недоверчивы, ленивы, ограниченны и капризны.
* Особенно наглядным примером в этом смысле выглядит Россия. Именно российская армия обрушилась первой. Российские солдаты сдавались в плен охотнее прочих. Однако нигде кровопролитие не продолжалось так долго после формального окончания войны, как в России. За время Гражданской войны в России погибло больше русских, чем за время Первой мировой.
* * *
Отличная книжка.
Быки и улитки. К. Сапгир. Издательство «Алетейя», 2006.
Маленькая книжка, которую сейчас только чудом можно обнаружить у букинистов, но если вдруг найдёте...
Париж. Живой, с дыханием и миазмами, шиком и дымом, в лицах, людях, судьбах, с жесткой иронией по отношению к себе и очаровательным сарказмом в адрес тех, кто его не любит. Париж, истинно, неподдельно французский, с сигаретой в уголке губ с алой помадой, с нервными пальцами возле кофейной чашки, выстукивающими дробь по краю столешницы, вторя осеннему (весеннему?) дождю. Совсем обреченный, поэтизированный, нищий и голодный, яркий, в боа и плюмаже, вечно пьяный и отрезвляющий, обнаженный и заваленный модным барахлом. Париж. В котором жили Колетт и Кено, Поляков и Сент-Экзюпери, Сартр, Нестерова, Карро и Дуано...
О них и пишет Кира Сапгир. С настроением, деликатностью, порой хлестко, порой интервьюируя. Цитатно.
* ... Какое всё же это счастье - любить и быть любимым любимым человеком весной в Париже! Как завистливо-ностальгически сжимается сердце при виде такого запечатленного счастья на самом знаменитом на свете снимке, запечатлевшим влюблённую чету на площади перед Парижской мэрией - бывшую Гревскую, где некогда сожгли Эсмеральду.
* ... смотря что считать утопией. Я профессиональный историк и как профессионал утверждаю: корень истории в достаточной степени случаен. Человечество в стремлении реабилитировать себя и прошлые поколения непрерывно исправляет историю. Мы безжалостно отсекаем боковые ветви - существенна только магистраль типа «Москва - Владивосток»...
* «Гарсон, кружечку истины!» - требует Диоген местного разлива. «Чашечку субъективности, да покрепче!» - заказывает софист. Здесь у каждого - священное право на непохожесть. Право быть картезианцем, маргиналом, стоиком, эпикурейцем, создавать свою теорию мироздания - словом, в кафе «Маяки» главный пункт устава - призыв «Думай как хочешь!».
* Когда заканчивался обед, в «кантине» начиналось веселье! Сама хозяйка в украинском костюме и венке с лентами отплясывала гопак, а Пикассо под звон гитар изображал тореро... Словом, в «кантину» ходил весь артистический Париж: Жорж Брак, Ман Рей - «человек-луч», Шагал, Сутин, скульпторы Ханна Орлофф и Осип Цадкин, Сюрваж, Шаршун, Блез Сандрар, появлявшийся в галстуке, расписанном Пикассо, и японец Фуджита, и великая Кики Монпарнасская, подруга Ман Рея и Фуджиты, а мексиканец Диего Ривера беседовал с политэмигрантом из России - «Леоном» Троцким...
* Право на провокацию есть не у каждого. И тот, кто считает, что провокация может заменить талант, заблуждается. Подобное заблуждение существует в литературе с начала прошлого века - в особенности в литературе французской. Французским и прочим писателям наших дней все ещё хочется «эпатировать буржуа», которых уже давно в помине нет. Да и что отрицать? Нет и не может быть негативизма в эпоху вседозволенности.
* * *
Прекрасная книжка.
Маленькая книжка, которую сейчас только чудом можно обнаружить у букинистов, но если вдруг найдёте...
Париж. Живой, с дыханием и миазмами, шиком и дымом, в лицах, людях, судьбах, с жесткой иронией по отношению к себе и очаровательным сарказмом в адрес тех, кто его не любит. Париж, истинно, неподдельно французский, с сигаретой в уголке губ с алой помадой, с нервными пальцами возле кофейной чашки, выстукивающими дробь по краю столешницы, вторя осеннему (весеннему?) дождю. Совсем обреченный, поэтизированный, нищий и голодный, яркий, в боа и плюмаже, вечно пьяный и отрезвляющий, обнаженный и заваленный модным барахлом. Париж. В котором жили Колетт и Кено, Поляков и Сент-Экзюпери, Сартр, Нестерова, Карро и Дуано...
О них и пишет Кира Сапгир. С настроением, деликатностью, порой хлестко, порой интервьюируя. Цитатно.
* ... Какое всё же это счастье - любить и быть любимым любимым человеком весной в Париже! Как завистливо-ностальгически сжимается сердце при виде такого запечатленного счастья на самом знаменитом на свете снимке, запечатлевшим влюблённую чету на площади перед Парижской мэрией - бывшую Гревскую, где некогда сожгли Эсмеральду.
* ... смотря что считать утопией. Я профессиональный историк и как профессионал утверждаю: корень истории в достаточной степени случаен. Человечество в стремлении реабилитировать себя и прошлые поколения непрерывно исправляет историю. Мы безжалостно отсекаем боковые ветви - существенна только магистраль типа «Москва - Владивосток»...
* «Гарсон, кружечку истины!» - требует Диоген местного разлива. «Чашечку субъективности, да покрепче!» - заказывает софист. Здесь у каждого - священное право на непохожесть. Право быть картезианцем, маргиналом, стоиком, эпикурейцем, создавать свою теорию мироздания - словом, в кафе «Маяки» главный пункт устава - призыв «Думай как хочешь!».
* Когда заканчивался обед, в «кантине» начиналось веселье! Сама хозяйка в украинском костюме и венке с лентами отплясывала гопак, а Пикассо под звон гитар изображал тореро... Словом, в «кантину» ходил весь артистический Париж: Жорж Брак, Ман Рей - «человек-луч», Шагал, Сутин, скульпторы Ханна Орлофф и Осип Цадкин, Сюрваж, Шаршун, Блез Сандрар, появлявшийся в галстуке, расписанном Пикассо, и японец Фуджита, и великая Кики Монпарнасская, подруга Ман Рея и Фуджиты, а мексиканец Диего Ривера беседовал с политэмигрантом из России - «Леоном» Троцким...
* Право на провокацию есть не у каждого. И тот, кто считает, что провокация может заменить талант, заблуждается. Подобное заблуждение существует в литературе с начала прошлого века - в особенности в литературе французской. Французским и прочим писателям наших дней все ещё хочется «эпатировать буржуа», которых уже давно в помине нет. Да и что отрицать? Нет и не может быть негативизма в эпоху вседозволенности.
* * *
Прекрасная книжка.
По следам Ван Гога. Записки 1949 года. М. и Д. Бурлюки. Издательство Грюндриссе, 2016.
Если любите Ван Гога. Если знаете или хотя бы слышали, кто такой Давид Бурлюк. Если цените хороший слог, историю ХIХ-ХХ веков и искусство, то эту книжку читайте обязательно. В ней тихо, деликатно, приглушенно, но настойчиво исполняют свою давнюю мечту (идею?) двое уже не очень молодых, но вдохновенных и взаимно-творчески-сумасбродных человека.
До этого путешествия, такого неожиданного с точки зрения среднестатистического обывателя конца сороковых, когда мир только-только полноценно вдохнул после Второй мировой, когда появилось признание Давида в США, чете Бурлюков пришлось немало пережить и побороться. Это было их первое путешествие в Европу после эмиграции, а его идея вынашивалась чуть ли пятнадцать лет. Или даже больше: в конце 1900-х Давид видел работы Ван Гога в коллекциях Щукина и Морозова...
Им нужен был желтый вангоговский Арль, узнаваемые мосты и селения Винсента, его культурный метафизический след и свои ощущения от увиденного. Маленькая исследовательская революции с авторским прочтением картинки и трогательным почтением к творческому гению. О том и пишут.
Цитатно.
* В великом трио: Сезанн, Гоген и Ван Гог - этот последний оставался до сих пор в какой-то мере скрытым и недооценённым сокровищем века, в то время как схемы и пределы первых двух уже активно исследовались и расширялись их последователями. Когда коллекционеры и музеи пресытились работами двух других, Ван Гог все ещё оставался среди неосвоенных эстетических ценностей столетия.
* В пять часов вечера Sobieski приближается к Cannes, мы прошли мыс Saint Raphael, откуда начинается Лазурный берег, или же Ривьера. Солнце садится за голубые горы слева, и ослепительный поток расплавленного желтого золота треугольником значится на волнующейся голубой эмали Средиземного моря. Вот оно, лимонно-желтое пламя Юна, вдохновившее великого Ван Гога создать его бессмертные творения!
* Изучая ежедневно, на месте, один за другим потиры, которые писал Van Gogh, стало ясно, что все пейзажи, виды с домами, так называемые «городские», написаны им в районе площади Lamartine, у железного моста через Rhine, и непосредственно за ним в пригороде Trinquetaille... Van Gogh не выбирал пейзажа, он писал то, что первым попадалось на глаза.
* Van Gogh писал Arles с февраля по конце декабря того же 1888 года... за тринадцать месяцев лихорадочной работы в Arles Van Gogh было исполнено приблизительно 170 картин маслом... Всё это было написано шестьдесят лет тому назад. За это время страна пережила две войны. За шестьдесят лет в домах, которые писал Van Gogh, выросло, созрело четвёртое поколение, и пятое поколение качается в люльках или бегает под стол. Тем людям, которые могут отчетливо помнить художника, сейчас не менее 80 лет...
* ... на стенах комнаты, затемнённой густой листвой старых дерев... налево от двери небольшой рисунок пером, изображающий Van Gogh’а, отрезающего себе левое ухо.
Burliuk спросил:
- Чей это рисунок?
- Работа сына Pissarro.
* * *
Отличная книжка, но своеобразная.
Если любите Ван Гога. Если знаете или хотя бы слышали, кто такой Давид Бурлюк. Если цените хороший слог, историю ХIХ-ХХ веков и искусство, то эту книжку читайте обязательно. В ней тихо, деликатно, приглушенно, но настойчиво исполняют свою давнюю мечту (идею?) двое уже не очень молодых, но вдохновенных и взаимно-творчески-сумасбродных человека.
До этого путешествия, такого неожиданного с точки зрения среднестатистического обывателя конца сороковых, когда мир только-только полноценно вдохнул после Второй мировой, когда появилось признание Давида в США, чете Бурлюков пришлось немало пережить и побороться. Это было их первое путешествие в Европу после эмиграции, а его идея вынашивалась чуть ли пятнадцать лет. Или даже больше: в конце 1900-х Давид видел работы Ван Гога в коллекциях Щукина и Морозова...
Им нужен был желтый вангоговский Арль, узнаваемые мосты и селения Винсента, его культурный метафизический след и свои ощущения от увиденного. Маленькая исследовательская революции с авторским прочтением картинки и трогательным почтением к творческому гению. О том и пишут.
Цитатно.
* В великом трио: Сезанн, Гоген и Ван Гог - этот последний оставался до сих пор в какой-то мере скрытым и недооценённым сокровищем века, в то время как схемы и пределы первых двух уже активно исследовались и расширялись их последователями. Когда коллекционеры и музеи пресытились работами двух других, Ван Гог все ещё оставался среди неосвоенных эстетических ценностей столетия.
* В пять часов вечера Sobieski приближается к Cannes, мы прошли мыс Saint Raphael, откуда начинается Лазурный берег, или же Ривьера. Солнце садится за голубые горы слева, и ослепительный поток расплавленного желтого золота треугольником значится на волнующейся голубой эмали Средиземного моря. Вот оно, лимонно-желтое пламя Юна, вдохновившее великого Ван Гога создать его бессмертные творения!
* Изучая ежедневно, на месте, один за другим потиры, которые писал Van Gogh, стало ясно, что все пейзажи, виды с домами, так называемые «городские», написаны им в районе площади Lamartine, у железного моста через Rhine, и непосредственно за ним в пригороде Trinquetaille... Van Gogh не выбирал пейзажа, он писал то, что первым попадалось на глаза.
* Van Gogh писал Arles с февраля по конце декабря того же 1888 года... за тринадцать месяцев лихорадочной работы в Arles Van Gogh было исполнено приблизительно 170 картин маслом... Всё это было написано шестьдесят лет тому назад. За это время страна пережила две войны. За шестьдесят лет в домах, которые писал Van Gogh, выросло, созрело четвёртое поколение, и пятое поколение качается в люльках или бегает под стол. Тем людям, которые могут отчетливо помнить художника, сейчас не менее 80 лет...
* ... на стенах комнаты, затемнённой густой листвой старых дерев... налево от двери небольшой рисунок пером, изображающий Van Gogh’а, отрезающего себе левое ухо.
Burliuk спросил:
- Чей это рисунок?
- Работа сына Pissarro.
* * *
Отличная книжка, но своеобразная.