Проглоченный. The Swallowed Man. Эдвард Кэри. Перевод О. Алякринского. Издательство «Эксмо», 2021.
Начну с того, что эту книжку не стоит читать в хорошем настроении. И в очень плохом тоже не надо. А вот если дома у вас всё хорошо, за окном - дожди, а вы философски настроены… Может, лучше Данте?
Кэри - очень странный человек. Чудоковатый. Он рисует, и рисует такое, что, мне кажется, Тим Бёртон плачет от умиления, целует его в макушку и мечтает сделать с ним совместный фильм. Кэри живёт в, мм, специфичных интерьерах, в которых живут и созданные им такие же странные скульптуры (Бёртон смотрит, любуется и уже рыдает). И Кэри пишет романы, в которых бредовая, шизофреничная подача беззастенчиво срывает покровы сдержанности и приличия с нашего социального одиночества, мучительного ощущения потерянности и недосягаемой, вечно желаемой и так редко достигаемой взаимной любви. И речь о любви в целом, к людям, к жизни, к живому и неживому (уже или в принципе). О любви к существующему. О самой способности любить.
Задумка этой книжки проста: рассказать нам, как жилось старине Джузеппе (который отец Пиноккио), по коварству судьбы оказавшемуся в желудке гигантской рыбы…
Цитатно.
* … он стал вырываться… Он издал обиженный вопль. И я тоже завопил… И тут к нам стали сбегаться люди… И все в один голос кричали, что я жестокий человек и сколько ужасных страданий ждёт моего бедного, хоть с виду и странного, сына… А затем в толпе появился полицейский и вслушался в то, что говорили люди. Он не был лишён сострадания. И мой сын… получил свободу, а я отправился в тюрьму. Люди и полицейский оказались на его стороне! На стороне деревяшки! Против меня! И меня посадили под замок. Не потому, что я представлял собой какую-то ценность, не для того, чтобы обеспечить мне безопасность, но именно потому, что я никому был не нужен. И чтобы обеспечить им безопасность.
* Люди, как я понял, сочли деревянного ребёнка дьявольским отродьем, исчадием ада, происками нехристей. Они погнались за ним, поймали, связали и, бросив в старое корыто, пустили по морским волнам…
- Но он же ребёнок! Вы такое совершили с ребёнком? Бросили в океан?
- Ну, не знаю…
- Представьте себе: маленький мальчик один в бурных волнах.
- Так он же деревянный! Он, я так думаю, не утонул, а всплыл.
- Какие же вы мерзавцы! У вас нет ни капли любви к живому! Вы готовы утопить! Как можно было бросить маленького мальчика в открытое море?..
- Он не был похож на человека, вы же сами знаете.
- Пусть он сделан из дерева, но вы сделаны из камня! У вас нет чувств? Люди-уроды, ненавистники чудес!
* С тех пор как я потерял моего Пино, я стал иначе смотреть на вещи. Меня стала занимать мысль, не живые ли они тоже. Временами кажется, что мне проще иметь дело с рыбацкой сетью, чем с рыбаком… Что со мной сделали? Я перестал быть венцом творения? Я значу хоть что-то ещё? Интересно, становлюсь ли я мудрее сейчас, когда явно отбываю наказание?
* В детстве у меня была богатая фантазия, я имел склонность к необычайному, от чего сейчас мне стыдно. Но став взрослым, я отвратил себя от подобных чудес. Отринув все детские увлечения, посвятив себя непридуманной жизни, реальной и простой. Так было легче жить: я же повзрослел.
* Сухая галета довольно твёрдая, но легко крошится, а размоченная галета становится вязкой, как густая каша… У меня появилась глина [из размоченных галет] - субстанция для ваяния… Была только одна незадача: чем больше галет у меня уйдёт на скульптуру, тем меньше провианта мне останется. Есть или творить - вот в чём вопрос. Полный желудок или пустая голова? Но лучше голодать, уверял я себя, коль скоро речь шла о возможности создавать нечто осязаемое. Значит, буду создавать: больше творить и меньше жить.
* * *
Говорят, он написал её до пандемии. А казалось бы… Хорошая книжка. Но тяжелая. Я не скоро смогу её перечитать.
P. S.: странице на тридцатой отложила книжку и полезла в инет выяснять, кто такой этот Кэри, что он так и такое пишет…
Начну с того, что эту книжку не стоит читать в хорошем настроении. И в очень плохом тоже не надо. А вот если дома у вас всё хорошо, за окном - дожди, а вы философски настроены… Может, лучше Данте?
Кэри - очень странный человек. Чудоковатый. Он рисует, и рисует такое, что, мне кажется, Тим Бёртон плачет от умиления, целует его в макушку и мечтает сделать с ним совместный фильм. Кэри живёт в, мм, специфичных интерьерах, в которых живут и созданные им такие же странные скульптуры (Бёртон смотрит, любуется и уже рыдает). И Кэри пишет романы, в которых бредовая, шизофреничная подача беззастенчиво срывает покровы сдержанности и приличия с нашего социального одиночества, мучительного ощущения потерянности и недосягаемой, вечно желаемой и так редко достигаемой взаимной любви. И речь о любви в целом, к людям, к жизни, к живому и неживому (уже или в принципе). О любви к существующему. О самой способности любить.
Задумка этой книжки проста: рассказать нам, как жилось старине Джузеппе (который отец Пиноккио), по коварству судьбы оказавшемуся в желудке гигантской рыбы…
Цитатно.
* … он стал вырываться… Он издал обиженный вопль. И я тоже завопил… И тут к нам стали сбегаться люди… И все в один голос кричали, что я жестокий человек и сколько ужасных страданий ждёт моего бедного, хоть с виду и странного, сына… А затем в толпе появился полицейский и вслушался в то, что говорили люди. Он не был лишён сострадания. И мой сын… получил свободу, а я отправился в тюрьму. Люди и полицейский оказались на его стороне! На стороне деревяшки! Против меня! И меня посадили под замок. Не потому, что я представлял собой какую-то ценность, не для того, чтобы обеспечить мне безопасность, но именно потому, что я никому был не нужен. И чтобы обеспечить им безопасность.
* Люди, как я понял, сочли деревянного ребёнка дьявольским отродьем, исчадием ада, происками нехристей. Они погнались за ним, поймали, связали и, бросив в старое корыто, пустили по морским волнам…
- Но он же ребёнок! Вы такое совершили с ребёнком? Бросили в океан?
- Ну, не знаю…
- Представьте себе: маленький мальчик один в бурных волнах.
- Так он же деревянный! Он, я так думаю, не утонул, а всплыл.
- Какие же вы мерзавцы! У вас нет ни капли любви к живому! Вы готовы утопить! Как можно было бросить маленького мальчика в открытое море?..
- Он не был похож на человека, вы же сами знаете.
- Пусть он сделан из дерева, но вы сделаны из камня! У вас нет чувств? Люди-уроды, ненавистники чудес!
* С тех пор как я потерял моего Пино, я стал иначе смотреть на вещи. Меня стала занимать мысль, не живые ли они тоже. Временами кажется, что мне проще иметь дело с рыбацкой сетью, чем с рыбаком… Что со мной сделали? Я перестал быть венцом творения? Я значу хоть что-то ещё? Интересно, становлюсь ли я мудрее сейчас, когда явно отбываю наказание?
* В детстве у меня была богатая фантазия, я имел склонность к необычайному, от чего сейчас мне стыдно. Но став взрослым, я отвратил себя от подобных чудес. Отринув все детские увлечения, посвятив себя непридуманной жизни, реальной и простой. Так было легче жить: я же повзрослел.
* Сухая галета довольно твёрдая, но легко крошится, а размоченная галета становится вязкой, как густая каша… У меня появилась глина [из размоченных галет] - субстанция для ваяния… Была только одна незадача: чем больше галет у меня уйдёт на скульптуру, тем меньше провианта мне останется. Есть или творить - вот в чём вопрос. Полный желудок или пустая голова? Но лучше голодать, уверял я себя, коль скоро речь шла о возможности создавать нечто осязаемое. Значит, буду создавать: больше творить и меньше жить.
* * *
Говорят, он написал её до пандемии. А казалось бы… Хорошая книжка. Но тяжелая. Я не скоро смогу её перечитать.
P. S.: странице на тридцатой отложила книжку и полезла в инет выяснять, кто такой этот Кэри, что он так и такое пишет…
В этот раз было так.
Чем теперь богата - в комментариях.
P. S.: книжки всё ближе к категории «предметы роскоши», хотя ценообразование непонятное: новенькая «Четверокнижие» Янь Лянькэ на так-себе-бумаге - 1 400₽, а прекрасно изданный четырехтомник (!) Дворкина про крестовые походы - 6 000₽ минус выставочная скидка. Никому не нужно про крестовые походы?..
Чем теперь богата - в комментариях.
P. S.: книжки всё ближе к категории «предметы роскоши», хотя ценообразование непонятное: новенькая «Четверокнижие» Янь Лянькэ на так-себе-бумаге - 1 400₽, а прекрасно изданный четырехтомник (!) Дворкина про крестовые походы - 6 000₽ минус выставочная скидка. Никому не нужно про крестовые походы?..
Как Суй Саньгуань кровь продавал. 许三观卖血记. Юй Хуа. Перевод Р. Шапиро. Издательство «Текст», 2016.
Юй Хуа - возрастной писатель, доставшийся нам от затянувшихся китайских восьмидесятых, когда точно надо было становиться другим, но нужно было быть правильным. Уже не только и исключительно правильным, но ты же понимаешь, как легче. Юй Хуа хотел легче, но получилось… как мне кажется, получилось по-настоящему, а настоящее очень часто не легко и не правильно, ибо сама жизнь.
У него простой язык, иногда гротескно-намеренно. Но это стиль, сочетание характера героев, их нарочитой народности и, отчасти, былинности, смягчающей драматичность сюжета. Очень хорошо об этой его простоте сказано в одной найденной статье (ссылка в комментариях): «… позволяя морю быть просто морем, а старику - просто стариком». Да, в статье речь о знакомстве Юй Хуа с перепиской Бернарда Беренсона и Хемингуэя, но в контексте вышеописанного вы понимаете, о чём я.
В этой книжке автор знакомит нас с жизнью одного маленького человека, у которого радости и горести, потери и обретения - всё на поверхности. Не напоказ (хотя немного и так), но открыто - пожалуйста, можешь смотреть. От сложностей жизни его иногда спасают деньги, полученные при сдачи крови, но это не главное. Главное, что он, хоть и маленький, но Человек. И иногда даже немного счастливый. Цитатно.
* Суй Саньгуань сидел на крыше у Четвёртого дяди и смотрел во все стороны. Вдалеке из полей вырастало багровое небо. Оно поднималось всё выше и окрашивало дальние поля своим цветом: и хлеба красные, будто помидоры, и река, и дорога, и хижины, и пруд, и вьющийся дым из труб - всё стало багровым…
* - Знаешь, почему закрылись заводы, магазины, школы и тебе больше не надо жарить хворост? Почему одних повесили, других заперли в хлевах, третьих забили до смерти? Почему стоит председателю Мао сказать несколько слов, как их кладут на музыку, пишут на стенках, на земле, на автобусах и кораблях, на простынях и наволочках, кружках и кастрюлях, даже на туалетах и плевательницах?..
* … Сюй Саньгуань вышел во двор, сел на кучу битого кирпича и долго сидел на зимнем ветру, спрятав руки в рукава, с поднятым воротником. Он вспоминал, как А-Фан и Гэньлун учили его, что перед сдачей крови надо выпить много воды, а после - два ляна рисового вина и закусить жареной печёнкой. И плакал…
* … Второй укутал [Первого] одеялом и ватником, сел на землю, опёрся о скамейку, а брата положил себе на колени и обнял. Когда у него затекали руки или ноги, он их высвобождал, разминал, а потом продолжал греть брата. К этому времени он и сам замёрз: пот остыл, снег растаял. Когда пришёл пароход, Второй дрожал крупной дрожью. На пароходе он пробрался на корму, посадил Первого на стул у горячей переборки, за которой гудел двигатель, а сам к ней прислонился. В город они приплыли затемно. Второй тащил на себе брата, укутанного в одеяло. В темноте он был похож на велосипед с прицепом. Его неровные следы переливались в свете фонарей…
* … когда Сюй Саньгуань в тот день шёл по улице, он широко улыбался, и от этого у него лицо покрылось морщинами, словно река рябью, в глаза ему светило солнце и освещало каждую морщинку…
Он заплакал. Мутные слёзы полились по щекам, по шее, за ворот… Шёл и шёл, а слёзы всё лились и лились. Мокрые дорожки сплетались на его щеках, как капли дождя на оконном стекле, как трещинки на плошке, как побеги на стволе, как водные бороздки на рисовом поле, как переулки в городе…
* * *
Хорошая книжка.
Юй Хуа - возрастной писатель, доставшийся нам от затянувшихся китайских восьмидесятых, когда точно надо было становиться другим, но нужно было быть правильным. Уже не только и исключительно правильным, но ты же понимаешь, как легче. Юй Хуа хотел легче, но получилось… как мне кажется, получилось по-настоящему, а настоящее очень часто не легко и не правильно, ибо сама жизнь.
У него простой язык, иногда гротескно-намеренно. Но это стиль, сочетание характера героев, их нарочитой народности и, отчасти, былинности, смягчающей драматичность сюжета. Очень хорошо об этой его простоте сказано в одной найденной статье (ссылка в комментариях): «… позволяя морю быть просто морем, а старику - просто стариком». Да, в статье речь о знакомстве Юй Хуа с перепиской Бернарда Беренсона и Хемингуэя, но в контексте вышеописанного вы понимаете, о чём я.
В этой книжке автор знакомит нас с жизнью одного маленького человека, у которого радости и горести, потери и обретения - всё на поверхности. Не напоказ (хотя немного и так), но открыто - пожалуйста, можешь смотреть. От сложностей жизни его иногда спасают деньги, полученные при сдачи крови, но это не главное. Главное, что он, хоть и маленький, но Человек. И иногда даже немного счастливый. Цитатно.
* Суй Саньгуань сидел на крыше у Четвёртого дяди и смотрел во все стороны. Вдалеке из полей вырастало багровое небо. Оно поднималось всё выше и окрашивало дальние поля своим цветом: и хлеба красные, будто помидоры, и река, и дорога, и хижины, и пруд, и вьющийся дым из труб - всё стало багровым…
* - Знаешь, почему закрылись заводы, магазины, школы и тебе больше не надо жарить хворост? Почему одних повесили, других заперли в хлевах, третьих забили до смерти? Почему стоит председателю Мао сказать несколько слов, как их кладут на музыку, пишут на стенках, на земле, на автобусах и кораблях, на простынях и наволочках, кружках и кастрюлях, даже на туалетах и плевательницах?..
* … Сюй Саньгуань вышел во двор, сел на кучу битого кирпича и долго сидел на зимнем ветру, спрятав руки в рукава, с поднятым воротником. Он вспоминал, как А-Фан и Гэньлун учили его, что перед сдачей крови надо выпить много воды, а после - два ляна рисового вина и закусить жареной печёнкой. И плакал…
* … Второй укутал [Первого] одеялом и ватником, сел на землю, опёрся о скамейку, а брата положил себе на колени и обнял. Когда у него затекали руки или ноги, он их высвобождал, разминал, а потом продолжал греть брата. К этому времени он и сам замёрз: пот остыл, снег растаял. Когда пришёл пароход, Второй дрожал крупной дрожью. На пароходе он пробрался на корму, посадил Первого на стул у горячей переборки, за которой гудел двигатель, а сам к ней прислонился. В город они приплыли затемно. Второй тащил на себе брата, укутанного в одеяло. В темноте он был похож на велосипед с прицепом. Его неровные следы переливались в свете фонарей…
* … когда Сюй Саньгуань в тот день шёл по улице, он широко улыбался, и от этого у него лицо покрылось морщинами, словно река рябью, в глаза ему светило солнце и освещало каждую морщинку…
Он заплакал. Мутные слёзы полились по щекам, по шее, за ворот… Шёл и шёл, а слёзы всё лились и лились. Мокрые дорожки сплетались на его щеках, как капли дождя на оконном стекле, как трещинки на плошке, как побеги на стволе, как водные бороздки на рисовом поле, как переулки в городе…
* * *
Хорошая книжка.
Постепенно буду выкладывать сокровища, с которыми познакомилась в стенах «Иностранки», то бишь в Библиотеке иностранной литературы.
Первым пойдет Виктор Гюго и его сборник с «Марион Делорм», «Эрнани» и «Король забавляется» 1880 года. Кожаный тиснёный переплёт, рельефный корешок, а качество бумаги-то какое!
Первым пойдет Виктор Гюго и его сборник с «Марион Делорм», «Эрнани» и «Король забавляется» 1880 года. Кожаный тиснёный переплёт, рельефный корешок, а качество бумаги-то какое!