Сирень и война. Тоидзуми Ёнэко. Перевод З. Моргун, Е. Бородина, Ч. Ямамото. Издательство Приморского государственного Музея имени В. К. Арсеньева, 2018.
Автор, чья жизнь причудливо переплелась с дальневосточной и российской историей, пишет о детстве и юности во Владивостоке в 1920-1930-х годах, встраивании маленького японского человека в растущее советское государство, о сложностях и радостях, друзьях и шпионах, удивительной русской душе и удивляющемся японском менталитете. Во второй части идет рассказ о жизни, а точнее - о скитаниях по Маньчжурии в период Второй мировой, а в третьей - второе пришествие во Владивосток, вплоть до репатриационного отъезда на Родину.
На мой взгляд (без оценки и без привязки к конкретно этому произведению), японцы пишут (думают, чувствуют) как существа с иной планеты. У них какое-то совершенно особое мироощущение, т.е. они чувствуют, осмысливают почувствованное и транслируют осмысленное не так, как другие представители человечества. Феноменальное понимание красоты, врожденное чувство гармонии, тщательнейшее отношение к деталям и стремление достичь дигитальный идеал в создаваемом сочетается у них с отчужденной отмороженностью по отношению к происходящему, кастово-костным непониманием слишком быстрых изменений и эмоциональной стерильностью к "не-нашему". Из-за этого их реакции, их интерпретации событий и, конечно, их произведения искусства иногда невероятно сложно понять. Ты видишь, что-то чувствуешь, но с такой пробуксовкой, а порой - и отторжением... Короче, сложно.
Вот и здесь. Первая часть, при всем моем интересе к заявленному периоду, далась наиболее тяжело. Возможно, здесь еще сыграла роль временная отдаленность текста от описываемых событий: автор могла что-то забыть или перепутать, из-за этого текст, путаясь на поворотах, не лился ладно.
А вот в части про Маньчжурию начинаешь понимать и верить. Разделяешь ощущения и эмоции, осознаешь сложности и потери, сочувствуешь трагедиям и искренне сопереживаешь. Втягиваешься. Потом следует вторая владивостокская часть, которую уже пробегаешь бодро. И под конец книжки тебя растаптывают небольшой зарисовкой.
"... Наконец настал день прощания с СССР... Последними остались я, мои четверо детей и еще один военнопленный. Это был единственный военнопленный, чью фамилию так и не назвали... Он не отставал от начальника охраны и умолял показать списки с фамилиями...
- Мое имя... Мое имя не назвали. Я хочу, чтобы проверили еще раз. Не может быть такого, чтобы не было моей фамилии! - говорил он со слезами...
- Я много раз проверял, но его фамилии нет в списках, - ответил на это начальник охраны. - Почему - я и сам не знаю. Но это не последнее судно... Не пройдет и десяти дней, как будет следующее судно. И он точно сможет вернуться, поэтому успокойте его, пожалуйста. Очень прошу вас, товарищ переводчик...
- Все равно через десять дней смогу вернуться - разрешите сегодня отправиться вместе с боевыми товарищами, - не отставал от него военнопленный. - Прошу вас! Помогите, начальник охраны! Разрешите отправиться домой! - кричал он.
Он был в отчаянии... Мне передалась его грусть вынужденного одиночества в этом лагере. Если бы меня поставили в аналогичное с ним положение - я бы сошла с ума...
Еле сдерживая нахлынувшие слезы, я отпустила его руку и побежала к машине. Он погнался за мной. Я вышла из ворот... второпях прыгнула в кузов. Я очень боялась оборачиваться назад. Он кричал, что есть сил, как ненормальный: "Возьмите меня с собой! Не оставляйте меня одного!". Его голос долго не отпускал меня, отдаваясь эхом от сопок, проносясь через поля и звуча в унисон с шумом машины...".
* * *
Непростая книжка.
#conread1920
Автор, чья жизнь причудливо переплелась с дальневосточной и российской историей, пишет о детстве и юности во Владивостоке в 1920-1930-х годах, встраивании маленького японского человека в растущее советское государство, о сложностях и радостях, друзьях и шпионах, удивительной русской душе и удивляющемся японском менталитете. Во второй части идет рассказ о жизни, а точнее - о скитаниях по Маньчжурии в период Второй мировой, а в третьей - второе пришествие во Владивосток, вплоть до репатриационного отъезда на Родину.
На мой взгляд (без оценки и без привязки к конкретно этому произведению), японцы пишут (думают, чувствуют) как существа с иной планеты. У них какое-то совершенно особое мироощущение, т.е. они чувствуют, осмысливают почувствованное и транслируют осмысленное не так, как другие представители человечества. Феноменальное понимание красоты, врожденное чувство гармонии, тщательнейшее отношение к деталям и стремление достичь дигитальный идеал в создаваемом сочетается у них с отчужденной отмороженностью по отношению к происходящему, кастово-костным непониманием слишком быстрых изменений и эмоциональной стерильностью к "не-нашему". Из-за этого их реакции, их интерпретации событий и, конечно, их произведения искусства иногда невероятно сложно понять. Ты видишь, что-то чувствуешь, но с такой пробуксовкой, а порой - и отторжением... Короче, сложно.
Вот и здесь. Первая часть, при всем моем интересе к заявленному периоду, далась наиболее тяжело. Возможно, здесь еще сыграла роль временная отдаленность текста от описываемых событий: автор могла что-то забыть или перепутать, из-за этого текст, путаясь на поворотах, не лился ладно.
А вот в части про Маньчжурию начинаешь понимать и верить. Разделяешь ощущения и эмоции, осознаешь сложности и потери, сочувствуешь трагедиям и искренне сопереживаешь. Втягиваешься. Потом следует вторая владивостокская часть, которую уже пробегаешь бодро. И под конец книжки тебя растаптывают небольшой зарисовкой.
"... Наконец настал день прощания с СССР... Последними остались я, мои четверо детей и еще один военнопленный. Это был единственный военнопленный, чью фамилию так и не назвали... Он не отставал от начальника охраны и умолял показать списки с фамилиями...
- Мое имя... Мое имя не назвали. Я хочу, чтобы проверили еще раз. Не может быть такого, чтобы не было моей фамилии! - говорил он со слезами...
- Я много раз проверял, но его фамилии нет в списках, - ответил на это начальник охраны. - Почему - я и сам не знаю. Но это не последнее судно... Не пройдет и десяти дней, как будет следующее судно. И он точно сможет вернуться, поэтому успокойте его, пожалуйста. Очень прошу вас, товарищ переводчик...
- Все равно через десять дней смогу вернуться - разрешите сегодня отправиться вместе с боевыми товарищами, - не отставал от него военнопленный. - Прошу вас! Помогите, начальник охраны! Разрешите отправиться домой! - кричал он.
Он был в отчаянии... Мне передалась его грусть вынужденного одиночества в этом лагере. Если бы меня поставили в аналогичное с ним положение - я бы сошла с ума...
Еле сдерживая нахлынувшие слезы, я отпустила его руку и побежала к машине. Он погнался за мной. Я вышла из ворот... второпях прыгнула в кузов. Я очень боялась оборачиваться назад. Он кричал, что есть сил, как ненормальный: "Возьмите меня с собой! Не оставляйте меня одного!". Его голос долго не отпускал меня, отдаваясь эхом от сопок, проносясь через поля и звуча в унисон с шумом машины...".
* * *
Непростая книжка.
#conread1920
Лавр. Е. Вололазкин. Издательство АСТ, 2013.
К современным писателям я, чаще всего, холодна и снисходительна, но с Водолазкиным это не работает. К нему я - с претензией. Почему?
Пока прочитала два его романа, и в обоих наблюдаю одно и то же. Удивительно талантливый слог. Автор точно знает, как и что сказать, каким стилем, с какими конструкциями и чередованиями, в каком темпе. Меланхолия - меланхолична, драйв - аж потряхивает, убивающая и размазывающая тоска - всё как надо. Некоторые куски текста (куски, как мясо) хочется вырвать и внести в какой-то вечный архив русской литературы... В чем претензия?
Сложно объяснить, но его книги хочется сублимировать, выдавить из них всю «воду», сжать, спрессовать и оставить то самое, для архива. «Лавр» именно такой. В нем будто есть лишнее, ненужное, что портит книгу и историю. Будто автор недовытерпел, недовыносил, надо было сдать в издательство столько-то страниц столько-то текста, и он сдал, не вымарав, не заменив неудачное или неточное.
Но позвольте цитатно (в инете цитат из «Лавра» - тьма, но все какие-то философско-духовные; я не про то).
* На Руси Амброджо Флеккиа появился то ли в 1477-м, то ли в 1478 году. В Пскове, куда его направил купец Ферапонт, итальянца встретили сдержанно, но без враждебности. Его принимали как человека, чьи цели не вполне ясны. Когда же убедились, что конец Света является единственным его интересом, к нему стали относиться теплее. Выяснение времени конца света многим казалось занятием почтенным, ибо на Руси любили масштабные задачи.
* - Они принимают меня за юродивого, - сказал Арсений Устине.
- А за кого же тебя еще принимать, удивился Фома. Посмотри на себя, Арсение. Ты и есть юродивый...
- И он знает мое крестильное имя.
Фома засмеялся:
- Как же его не знать, когда оно у каждого крещеного человека на лбу написано?.. Так что юродствуй, дорогой мой, не стесняйся, иначе своим почитанием они тебя в конце концов достанут. Их поклонение с целями твоими несовместимо. Вспомни, как было в Белозерске. Оно тебе надо?
- Кто сей знающий тайны мои? - Арсений повернулся к Фоме. - Ты кто?
- Хуй в пальто, - ответил Фома. - Ты спрашиваешь о второстепенных вещах. А я скажу тебе о главном...
* - ... Рыло тебе, друже, еще начистят – и не раз.
- Не обязательно, - возразили завеличские. - Всякий на Руси знает, что юродивых бить, это самое, нельзя.
Фома громко рассмеялся:
- Поясняя свою мысль, прибегну к парадоксу. Юродивых потому и бьют, что бить их нельзя. Известно ведь, что всякий бьющий юродивого – злодей.
- А кто же еще? - согласились завеличские.
- То-то, - сказал юродивый Фома. - А русский человек благочестив. Он знает, что юродивый должен претерпеть страдание, и идет на грех, чтобы обеспечить ему это страдание. Кто-то же должен быть злодеем, а? Кто-то же должен быть способен побить или там, допустим, убить юродивого, как вы считаете?
- Ну, это самое, заволновались завеличские. - Бить – еще куда ни шло, но убивать – разве же это благочестие? Смертный, если можно так выразиться, грех.
- Твою дивизию, - в сердцах воскликнул юродивый Фома. - Так ведь русский человек – он не только благочестив. Докладываю вам на всякий случай, что еще он бессмыслен и беспощаден, и всякое дело может у него запросто обернуться смертным грехом. Тут ведь грань такая тонкая, что вам, сволочам, и не понять.
* - ... При Иоанновом монастыре жил юродивый Арсений, называвший себя Устином, - сказала Александра. - У кладбищенской стены.
- Сейчас там нет стены.
- Нет даже кладбища. - Александра подлила Строеву чая. - Кладбище стало Комсомольской площадью.
- А как же покойники, - спросил мальчик. - Что ли они стали комсомольцами?
Строев наклонился к самому уху ребенка:
- Это выяснится в ходе раскопок.
* ... корабельщики оказались мрачными и разговоров не поддерживали...Они не разговаривали даже тогда, когда, собравшись тесным кругом, по вечерам распивали какой-то мутный напиток. Ни Арсений, ни Амброджо не знали, что именно пили эти люди, только напиток не делал их веселее. Спины их становились еще более сутулыми.
К современным писателям я, чаще всего, холодна и снисходительна, но с Водолазкиным это не работает. К нему я - с претензией. Почему?
Пока прочитала два его романа, и в обоих наблюдаю одно и то же. Удивительно талантливый слог. Автор точно знает, как и что сказать, каким стилем, с какими конструкциями и чередованиями, в каком темпе. Меланхолия - меланхолична, драйв - аж потряхивает, убивающая и размазывающая тоска - всё как надо. Некоторые куски текста (куски, как мясо) хочется вырвать и внести в какой-то вечный архив русской литературы... В чем претензия?
Сложно объяснить, но его книги хочется сублимировать, выдавить из них всю «воду», сжать, спрессовать и оставить то самое, для архива. «Лавр» именно такой. В нем будто есть лишнее, ненужное, что портит книгу и историю. Будто автор недовытерпел, недовыносил, надо было сдать в издательство столько-то страниц столько-то текста, и он сдал, не вымарав, не заменив неудачное или неточное.
Но позвольте цитатно (в инете цитат из «Лавра» - тьма, но все какие-то философско-духовные; я не про то).
* На Руси Амброджо Флеккиа появился то ли в 1477-м, то ли в 1478 году. В Пскове, куда его направил купец Ферапонт, итальянца встретили сдержанно, но без враждебности. Его принимали как человека, чьи цели не вполне ясны. Когда же убедились, что конец Света является единственным его интересом, к нему стали относиться теплее. Выяснение времени конца света многим казалось занятием почтенным, ибо на Руси любили масштабные задачи.
* - Они принимают меня за юродивого, - сказал Арсений Устине.
- А за кого же тебя еще принимать, удивился Фома. Посмотри на себя, Арсение. Ты и есть юродивый...
- И он знает мое крестильное имя.
Фома засмеялся:
- Как же его не знать, когда оно у каждого крещеного человека на лбу написано?.. Так что юродствуй, дорогой мой, не стесняйся, иначе своим почитанием они тебя в конце концов достанут. Их поклонение с целями твоими несовместимо. Вспомни, как было в Белозерске. Оно тебе надо?
- Кто сей знающий тайны мои? - Арсений повернулся к Фоме. - Ты кто?
- Хуй в пальто, - ответил Фома. - Ты спрашиваешь о второстепенных вещах. А я скажу тебе о главном...
* - ... Рыло тебе, друже, еще начистят – и не раз.
- Не обязательно, - возразили завеличские. - Всякий на Руси знает, что юродивых бить, это самое, нельзя.
Фома громко рассмеялся:
- Поясняя свою мысль, прибегну к парадоксу. Юродивых потому и бьют, что бить их нельзя. Известно ведь, что всякий бьющий юродивого – злодей.
- А кто же еще? - согласились завеличские.
- То-то, - сказал юродивый Фома. - А русский человек благочестив. Он знает, что юродивый должен претерпеть страдание, и идет на грех, чтобы обеспечить ему это страдание. Кто-то же должен быть злодеем, а? Кто-то же должен быть способен побить или там, допустим, убить юродивого, как вы считаете?
- Ну, это самое, заволновались завеличские. - Бить – еще куда ни шло, но убивать – разве же это благочестие? Смертный, если можно так выразиться, грех.
- Твою дивизию, - в сердцах воскликнул юродивый Фома. - Так ведь русский человек – он не только благочестив. Докладываю вам на всякий случай, что еще он бессмыслен и беспощаден, и всякое дело может у него запросто обернуться смертным грехом. Тут ведь грань такая тонкая, что вам, сволочам, и не понять.
* - ... При Иоанновом монастыре жил юродивый Арсений, называвший себя Устином, - сказала Александра. - У кладбищенской стены.
- Сейчас там нет стены.
- Нет даже кладбища. - Александра подлила Строеву чая. - Кладбище стало Комсомольской площадью.
- А как же покойники, - спросил мальчик. - Что ли они стали комсомольцами?
Строев наклонился к самому уху ребенка:
- Это выяснится в ходе раскопок.
* ... корабельщики оказались мрачными и разговоров не поддерживали...Они не разговаривали даже тогда, когда, собравшись тесным кругом, по вечерам распивали какой-то мутный напиток. Ни Арсений, ни Амброджо не знали, что именно пили эти люди, только напиток не делал их веселее. Спины их становились еще более сутулыми.
Сидящие напоминали большой непривлекательный цветок, который закрывается на ночное время. Изредка они начинали что-то вполголоса петь. Песни их были столь же безрадостны и мутны, как то, что они пили.
- Многие русские мрачны, - поделился наблюдением Амброджо.
- Климат, - кивнул Арсений.
* * *
И так далее. Хорошая, местами глубокая и умная, живая книжка. Но претензии остаются.
Продолжаем читать.
- Многие русские мрачны, - поделился наблюдением Амброджо.
- Климат, - кивнул Арсений.
* * *
И так далее. Хорошая, местами глубокая и умная, живая книжка. Но претензии остаются.
Продолжаем читать.
Китайский погром. В. Дятлов, Я. Гузей, Т. Сорокина. Издательство «Нестор-История», 2020.
Книжка, которую, по идее, должна всячески нахваливать, потому как тема - важная и редкая, пишут про Дальний Восток (Россия и Китай) одного из любимых периодов, и всё там такое совсем дальневосточное... но нет. Хвалить не буду. Причины? Специфика темы, подача и рефлексия автора/ов.
Про специфику, думаю, понятно. Далеко не все интересуются историей Приамурья и уж тем более редки те, кому интересен период сложных отношений с заамурским соседом в 1900 году. Впрочем, как раз за это похвалить стоит, именно за редкость. Однако написано это редкое таким скучным языком, что лучше уж читать научные статьи и диссертации. Там хоть оправданно. С другой стороны, тираж у книги - всего лишь 500 экземпляров, и смею предположить, что эти пятьсот человек выдержат испытание литературным стилем. Надеюсь.
Что касается рефлексии... Создалось впечатление, что автор (авторы?) обиделись на тех, кто прочитал статью (статьи), ранее опубликованную в интернете и предваряющую выход книги. Прочитал и взялся писать комменты. Такие, жёсткие, инетные, без скидок на научность источника. А источник оказался не готов к интернет-дискуссиям. И написал об этом в книжке, указывая на психологические, мм, нюансы неокрепшего национального самосознания комментаторов.
Впрочем, ёрничаю. Позвольте цитатно.
* Нравы и отношения в эпоху описываемых событий были совсем не вегетарианские.
* Например, занятие Цицикара. Подходит Раннекампф с 430 казаками. Жители выходят на встречу с губернатором во главе. Раннекампф говорит, чтобы они покорились. Губернатор заявляет, что они покорны. Раннекампф уверяет, что нет, и приказывает дать по китайцам два залпа из ружей и двух орудий. Это для реляции «с нашей стороны убитых нет, у неприятеля столько-то».
* ... Нельзя скрывать от самих себя того факта, что в пределах города было умерщвлено множество несчастных жертв, единственная вина которых состояла в том, что они не ушли от нас вовремя.
* Путешествовавший через три недели после этих событий по Амуру на пароходе А. В. Верещагин описывает, как и тогда трупы сотнями плыли по реке.
* * *
Странная книжка.
Продолжаем читать.
Книжка, которую, по идее, должна всячески нахваливать, потому как тема - важная и редкая, пишут про Дальний Восток (Россия и Китай) одного из любимых периодов, и всё там такое совсем дальневосточное... но нет. Хвалить не буду. Причины? Специфика темы, подача и рефлексия автора/ов.
Про специфику, думаю, понятно. Далеко не все интересуются историей Приамурья и уж тем более редки те, кому интересен период сложных отношений с заамурским соседом в 1900 году. Впрочем, как раз за это похвалить стоит, именно за редкость. Однако написано это редкое таким скучным языком, что лучше уж читать научные статьи и диссертации. Там хоть оправданно. С другой стороны, тираж у книги - всего лишь 500 экземпляров, и смею предположить, что эти пятьсот человек выдержат испытание литературным стилем. Надеюсь.
Что касается рефлексии... Создалось впечатление, что автор (авторы?) обиделись на тех, кто прочитал статью (статьи), ранее опубликованную в интернете и предваряющую выход книги. Прочитал и взялся писать комменты. Такие, жёсткие, инетные, без скидок на научность источника. А источник оказался не готов к интернет-дискуссиям. И написал об этом в книжке, указывая на психологические, мм, нюансы неокрепшего национального самосознания комментаторов.
Впрочем, ёрничаю. Позвольте цитатно.
* Нравы и отношения в эпоху описываемых событий были совсем не вегетарианские.
* Например, занятие Цицикара. Подходит Раннекампф с 430 казаками. Жители выходят на встречу с губернатором во главе. Раннекампф говорит, чтобы они покорились. Губернатор заявляет, что они покорны. Раннекампф уверяет, что нет, и приказывает дать по китайцам два залпа из ружей и двух орудий. Это для реляции «с нашей стороны убитых нет, у неприятеля столько-то».
* ... Нельзя скрывать от самих себя того факта, что в пределах города было умерщвлено множество несчастных жертв, единственная вина которых состояла в том, что они не ушли от нас вовремя.
* Путешествовавший через три недели после этих событий по Амуру на пароходе А. В. Верещагин описывает, как и тогда трупы сотнями плыли по реке.
* * *
Странная книжка.
Продолжаем читать.
В дыму войны. Записки вольноопределяющегося. 1914-1917. В. В. Арамилев. Издательство «Кучково поле», 2015 (переиздание книги 1930-го года).
Дневник и мемуары, книга-размышление, философские записки и зафиксированные эмоции в течение Первой мировой войны и последующие революции в России. Автор не скрывает своих социалистических взглядов, поэтому, понятно, что революции у него - праздник и счастье, а война - неизбывное зло. Но если забыть, что Валерий - социалист и пропускать «через строку» славящие околореволюционные описания, замечаешь, что книга захватывает. Стилистика, словообразование, речь - у автора безупречный, чистый и очень современный слог, который чрезвычайно приятно читать.
Он любит людей. По-писательски, можно сказать, антропологически, наблюдая. Многое замечает, в подробностях, деталях. Все, даже мимолетные герои - с характером, судьбой, мнением. Иногда вызывают отвращение, иногда трогают до слёз. Он ненавидит войну, и не один раз эта ненависть будет подтверждена яростным, жестким, страшным текстом, от которого морщишься и сжимаешь зубы... И он очень любит природу, просто и красиво описывая привычные и, казалось бы, почти незначимые моменты, изменения, часы.
Цитатно.
* Центральные газеты приходят с опозданием, расхватываются с бою. Все оказались грамотными. Все вдруг захотели читать газеты. Все поголовно интересуются политикой, международным положением...
* С Власовым и Чубученко конкурирует по части увеселений публики рядовой Симбо, бывший цирковой клоун. Он знает массу интересных фокусов. Например, выпивает два котелка воды (котелок - восемь чайных стаканов) и затем устраивает «фонтан»: вода из горла выливается обратно. Взводный завидует клоуну:
- У нас, на Дальнем Востоке, Симбо, с твоей глоткой огромные деньги нажить можно. Я бы от китайцев через границу ханжу носил. Набрал бы в брюхо четвертухи две и смело через таможню - ищи!..
* Мы мстили этой дерзкой дивизии за все неудачи последних недель, за все поражения, за раненых и павших в бою товарищей, за бессонные ночи... За всё, за всё... От дивизии осталось мокрое место. В плен не взяли ни одного человека. Раненых прикалывали.
Немцы держались великолепно. Командный состав выше всякой критики. Даже смертельно раненые, умирающие, обливая нас жаром воспалённых намигающих глаз, кричали своё:
- Deutschland, Deutschland uber Alles!
Массовый психоз или подлинный национальный фанатизм? Напускная, палочная воинственность или искренний энтузиазм?
* В разрушенном фольварке случайно нашёл в груде мусора, перебитой посуды и мебели два томика «Войны и мира» Л. Толстого. Перечитываю в пятый раз. Во всей мировой литературе нет ничего даже приблизительно равного этому произведению. Бессмысленность войны показана с бесподобным мастерством... Да, мы, Россия, можем гордиться Толстым. Но почему же этот роман не вызвал у людей отвращения к войне?.. И война современная в тысячи раз ужаснее той, которую описывал Толстой...
* Окаянные, серые дни. Булыжником оседают в сознании и не забудутся никогда. Томительные зимние ночи в нетопленых халупах без освещения. Фунт хлеба, ложка сухой гречневой каши, четверть котелка жидкого супа из фасоли или гороха. Шесть золотников сахарного песку... Нет сил терпеть и страдать.
* ... Эпоха митингов. В Таврическом и Ботаническом садах, во всех скверах, у каждой трамвайной остановки митинги. Выступает всякий, кто может. Какой-нибудь человек, набравшись духа, залезает на мусорный ящик, на фонарный столб и кричит:
- Товарищи!!!
Оратора окружает толпа и, грызя семечки, терпеливо слушает до тех пор, пока он не изойдёт потом, не израсходует всего запаса своих слов.
* - Ваши документы, генерал?
Надменное лицо с красивым римским носом становится ещё надменнее...
- Будьте добры снять оружие, господин генерал...
- Оружие? Но у меня нет казенного. Это пожалованное. Я награждён золотым оружием. Если угодно - вот документы, господа...
- Снимайте оружие, генерал. Ваши документы недействительны. У вас грамота царского правительства и правительства Керенского. Они недействительны. Понимаете? Революция не доверяет вам оружия.
Дневник и мемуары, книга-размышление, философские записки и зафиксированные эмоции в течение Первой мировой войны и последующие революции в России. Автор не скрывает своих социалистических взглядов, поэтому, понятно, что революции у него - праздник и счастье, а война - неизбывное зло. Но если забыть, что Валерий - социалист и пропускать «через строку» славящие околореволюционные описания, замечаешь, что книга захватывает. Стилистика, словообразование, речь - у автора безупречный, чистый и очень современный слог, который чрезвычайно приятно читать.
Он любит людей. По-писательски, можно сказать, антропологически, наблюдая. Многое замечает, в подробностях, деталях. Все, даже мимолетные герои - с характером, судьбой, мнением. Иногда вызывают отвращение, иногда трогают до слёз. Он ненавидит войну, и не один раз эта ненависть будет подтверждена яростным, жестким, страшным текстом, от которого морщишься и сжимаешь зубы... И он очень любит природу, просто и красиво описывая привычные и, казалось бы, почти незначимые моменты, изменения, часы.
Цитатно.
* Центральные газеты приходят с опозданием, расхватываются с бою. Все оказались грамотными. Все вдруг захотели читать газеты. Все поголовно интересуются политикой, международным положением...
* С Власовым и Чубученко конкурирует по части увеселений публики рядовой Симбо, бывший цирковой клоун. Он знает массу интересных фокусов. Например, выпивает два котелка воды (котелок - восемь чайных стаканов) и затем устраивает «фонтан»: вода из горла выливается обратно. Взводный завидует клоуну:
- У нас, на Дальнем Востоке, Симбо, с твоей глоткой огромные деньги нажить можно. Я бы от китайцев через границу ханжу носил. Набрал бы в брюхо четвертухи две и смело через таможню - ищи!..
* Мы мстили этой дерзкой дивизии за все неудачи последних недель, за все поражения, за раненых и павших в бою товарищей, за бессонные ночи... За всё, за всё... От дивизии осталось мокрое место. В плен не взяли ни одного человека. Раненых прикалывали.
Немцы держались великолепно. Командный состав выше всякой критики. Даже смертельно раненые, умирающие, обливая нас жаром воспалённых намигающих глаз, кричали своё:
- Deutschland, Deutschland uber Alles!
Массовый психоз или подлинный национальный фанатизм? Напускная, палочная воинственность или искренний энтузиазм?
* В разрушенном фольварке случайно нашёл в груде мусора, перебитой посуды и мебели два томика «Войны и мира» Л. Толстого. Перечитываю в пятый раз. Во всей мировой литературе нет ничего даже приблизительно равного этому произведению. Бессмысленность войны показана с бесподобным мастерством... Да, мы, Россия, можем гордиться Толстым. Но почему же этот роман не вызвал у людей отвращения к войне?.. И война современная в тысячи раз ужаснее той, которую описывал Толстой...
* Окаянные, серые дни. Булыжником оседают в сознании и не забудутся никогда. Томительные зимние ночи в нетопленых халупах без освещения. Фунт хлеба, ложка сухой гречневой каши, четверть котелка жидкого супа из фасоли или гороха. Шесть золотников сахарного песку... Нет сил терпеть и страдать.
* ... Эпоха митингов. В Таврическом и Ботаническом садах, во всех скверах, у каждой трамвайной остановки митинги. Выступает всякий, кто может. Какой-нибудь человек, набравшись духа, залезает на мусорный ящик, на фонарный столб и кричит:
- Товарищи!!!
Оратора окружает толпа и, грызя семечки, терпеливо слушает до тех пор, пока он не изойдёт потом, не израсходует всего запаса своих слов.
* - Ваши документы, генерал?
Надменное лицо с красивым римским носом становится ещё надменнее...
- Будьте добры снять оружие, господин генерал...
- Оружие? Но у меня нет казенного. Это пожалованное. Я награждён золотым оружием. Если угодно - вот документы, господа...
- Снимайте оружие, генерал. Ваши документы недействительны. У вас грамота царского правительства и правительства Керенского. Они недействительны. Понимаете? Революция не доверяет вам оружия.
Извольте снять немедленно и передать его нам, не то...
Три штыка сомкнулись вокруг генерала точно по команде. Коротким и быстрым движением он обнажил свою фамильную гордость - «золотую саблю», переломил ее через колено, как сосновую лучину, и бросил к ногам онемевших солдат.
- Берите!
Солдаты опускают штыки. Один бросается поднимать сломанную шашку.
* * *
Хорошая книжка. Продолжаем читать.
Три штыка сомкнулись вокруг генерала точно по команде. Коротким и быстрым движением он обнажил свою фамильную гордость - «золотую саблю», переломил ее через колено, как сосновую лучину, и бросил к ногам онемевших солдат.
- Берите!
Солдаты опускают штыки. Один бросается поднимать сломанную шашку.
* * *
Хорошая книжка. Продолжаем читать.
Несчастью верная сестра. М. Д. Сергеев. Восточной-Сибирское книжное Издательство, 1992.
Есть книги, которые, вроде, совсем не блещут содержанием, но которые не можешь перестать читать. Для кого-то важно дочитать, чтобы узнать «а чем же там всё закончится». Для меня чаще другое: а что ещё я не знаю, какие ещё интересные и до сих пор не известные факты-личности мне откроются.
Это книжка - о судьбах жён декабристов - именно такая. Можно сказать, что благодаря этому подарку - а это подарок! - я открыла для себя «декабристскую бездну». Признаюсь: до её прочтения я знала о декабристах лишь год (кто ж его не знает?), краткую суть восстания и сочувствие Пушкина (о нем будет далее). Что так мало? Нууу, столько всего понамешано. Путанно. И политика эта...
Но читая порой серьезно-публицистические, порой нарочито слащавые и даже откровенно бульварные главы, поняла, что не могу не узнавать остального, вне книжки. Мне стало нужным, важным выяснить предпосылки, истоки, тайны, сообщества, личности и предательства, сопровождавшие декабристов с первых моментов. Наверное, именно поэтому и пишу об этой книжке. Её невозможно рекомендовать как серьёзное чтиво, но она способна пробудить интерес, заставить тебя заболеть этой историей.
Цитатно.
* Жандармы показывали: «Арестанты от скорой езды и тряски ослабевали и часто хворали, кандалы протирали им ноги, отчего несколько раз дорогою их снимали и протертые до крови места тонкими тряпками обертывали, а потом опять кандалы накладывали, а иного по несколько станций без оных везли... Арестанты, особенно пока по российским губерниям ехали, очень были печальны, большею частью молчаливы и часто плакали...Проезжая сибирские губернии, они стали менее печальны, расспрашивали иногда на станциях у смотрителей, которые те места знают, об Нерчинске и располагали между собой, как они там жить будут, причём показывали более бодрости духа, чем с начала дороги».
* К этому времени сменился в Иркутске генерал-губернатор. На эту должность назначен был Николай Николаевич Муравьев, человек просвещённый и прогрессивный по-своему, особенно ежели сравнивать его с предшественниками. Муравьев (впоследствии он получил графский титул и приставку к фамилии - Амурский - за деятельность свою по освоению Востока) считал возможным бывать в домах декабристов...
* Волконская: «Тут был и Пушкин, наш великий поэт; я его давно знала; мой отец приютил его в то время, когда он был преследуем императором Александром I за стихотворения, считавшиеся революционными... Пушкин мне говорил: «Я намерен написать книгу о Пугачеве. Я поеду на место, перееду через Урал, поеду дальше и явлюсь к вам просить пристанища в Нерчинских рудниках».
* Сменивший Бурнашева комендант Нерчинских рудников Станислав Романович Лепарский был человеком сравнительно либеральным. Сверх того, исполняя царскую службу, он понимал, что у многих его подопечных остались близ правительства родственники и друзья, тайно сочувствующие декабристам, ... что вместе с «друзьями 14 декабря» он шагнул за такую межу, где простирается «вечность»...
* Его доставили между двумя жандармами в Манеж, находящийся тогда вблизи Зимнего дворца. Из Манежа как раз выходили... Многие его узнали, кто-то бросился к нему и, несмотря на его предупреждение: «Я зачумлён, берегись», - обнял его и начал с ним разговаривать...
* Жители села Бельска историю декабристов рассказывали иначе: «Политика маленькая была: они государя зазвали в комнату, много их собралось - чиновников, - на коленях стоял Николай, убить хотели. Брат Константин выручил. Подошёл к дому, ко дворцу, спрашивает солдат: «Здесь, говорит, брат?» - «Нет, говорят, нет!». Поднялся во второй этаж и спрашивает опять: «Здесь брат?» - Опять говорят: «Нет!». Заказано было... Дверь отворил и увидел, что брат стоит на коленях, умоляет оставить жизнь... Константин давай их шашкою... Одни в окна поскакали, которы в двери. Тут были и Волконский, Трубецкой, Анненков. Их схватили, судили и в Якутск послали, а из Якутска к нам и по разным деревням».
* Париж, 1859 г...
Есть книги, которые, вроде, совсем не блещут содержанием, но которые не можешь перестать читать. Для кого-то важно дочитать, чтобы узнать «а чем же там всё закончится». Для меня чаще другое: а что ещё я не знаю, какие ещё интересные и до сих пор не известные факты-личности мне откроются.
Это книжка - о судьбах жён декабристов - именно такая. Можно сказать, что благодаря этому подарку - а это подарок! - я открыла для себя «декабристскую бездну». Признаюсь: до её прочтения я знала о декабристах лишь год (кто ж его не знает?), краткую суть восстания и сочувствие Пушкина (о нем будет далее). Что так мало? Нууу, столько всего понамешано. Путанно. И политика эта...
Но читая порой серьезно-публицистические, порой нарочито слащавые и даже откровенно бульварные главы, поняла, что не могу не узнавать остального, вне книжки. Мне стало нужным, важным выяснить предпосылки, истоки, тайны, сообщества, личности и предательства, сопровождавшие декабристов с первых моментов. Наверное, именно поэтому и пишу об этой книжке. Её невозможно рекомендовать как серьёзное чтиво, но она способна пробудить интерес, заставить тебя заболеть этой историей.
Цитатно.
* Жандармы показывали: «Арестанты от скорой езды и тряски ослабевали и часто хворали, кандалы протирали им ноги, отчего несколько раз дорогою их снимали и протертые до крови места тонкими тряпками обертывали, а потом опять кандалы накладывали, а иного по несколько станций без оных везли... Арестанты, особенно пока по российским губерниям ехали, очень были печальны, большею частью молчаливы и часто плакали...Проезжая сибирские губернии, они стали менее печальны, расспрашивали иногда на станциях у смотрителей, которые те места знают, об Нерчинске и располагали между собой, как они там жить будут, причём показывали более бодрости духа, чем с начала дороги».
* К этому времени сменился в Иркутске генерал-губернатор. На эту должность назначен был Николай Николаевич Муравьев, человек просвещённый и прогрессивный по-своему, особенно ежели сравнивать его с предшественниками. Муравьев (впоследствии он получил графский титул и приставку к фамилии - Амурский - за деятельность свою по освоению Востока) считал возможным бывать в домах декабристов...
* Волконская: «Тут был и Пушкин, наш великий поэт; я его давно знала; мой отец приютил его в то время, когда он был преследуем императором Александром I за стихотворения, считавшиеся революционными... Пушкин мне говорил: «Я намерен написать книгу о Пугачеве. Я поеду на место, перееду через Урал, поеду дальше и явлюсь к вам просить пристанища в Нерчинских рудниках».
* Сменивший Бурнашева комендант Нерчинских рудников Станислав Романович Лепарский был человеком сравнительно либеральным. Сверх того, исполняя царскую службу, он понимал, что у многих его подопечных остались близ правительства родственники и друзья, тайно сочувствующие декабристам, ... что вместе с «друзьями 14 декабря» он шагнул за такую межу, где простирается «вечность»...
* Его доставили между двумя жандармами в Манеж, находящийся тогда вблизи Зимнего дворца. Из Манежа как раз выходили... Многие его узнали, кто-то бросился к нему и, несмотря на его предупреждение: «Я зачумлён, берегись», - обнял его и начал с ним разговаривать...
* Жители села Бельска историю декабристов рассказывали иначе: «Политика маленькая была: они государя зазвали в комнату, много их собралось - чиновников, - на коленях стоял Николай, убить хотели. Брат Константин выручил. Подошёл к дому, ко дворцу, спрашивает солдат: «Здесь, говорит, брат?» - «Нет, говорят, нет!». Поднялся во второй этаж и спрашивает опять: «Здесь брат?» - Опять говорят: «Нет!». Заказано было... Дверь отворил и увидел, что брат стоит на коленях, умоляет оставить жизнь... Константин давай их шашкою... Одни в окна поскакали, которы в двери. Тут были и Волконский, Трубецкой, Анненков. Их схватили, судили и в Якутск послали, а из Якутска к нам и по разным деревням».
* Париж, 1859 г...
Кстати, Михаил Михайлович, несмотря на свою ангельскую доброту, жалуется на то, что ни одна собака не плюнет в их сторону. Молодые люди, гвардейцы ничего о нас не слыхали, да и слышать не хотят. А народ?..
* * *
Занятная книжка.
Продолжаем читать.
* * *
Занятная книжка.
Продолжаем читать.
К истории русского искусства. Еврейская нота. В. Чайковская. Издательство «Три квадрата», 2011.
Обещала самой себе не дублировать книжки, т.е. не писать про одно и то же здесь и в лимонартовском инстаграме, но к чему эти условности? Хочется - пиши. Тем более, что пишу по-разному.
А написать именно что хочется. Книжка - сборник статей автора, посвящённых, на первый взгляд, художникам, а по сути - раздумьям, попыткам письменно осмыслить собственное восприятие и эмоции, возникающие при знакомствах с работами тех или иных мастеров с национальной... нет, не принадлежностью. Духом.
Написано хорошо. Местами - гениально. Захотелось подписаться на Веру в фейсбуке, ЯДзене, где угодно и периодически читать что-то об искусстве, написанное ладным умным языком, без стеснений выдающее личные переживания. При этом богатый авторский бэкграунд, прежде всего - литературно-поэтический, позволяет уместно и тонко проводить параллели, о которых читатель и не помыслит.
Цитатно.
* Пробиться к «отрадному» зрелому Серову было тем более трудно, что в нем, судя по всему, все сильнее развивалось некое тотальное недоверие к сложившимся формам человеческой жизни или, если воспользоваться выражениями Фрейда, «неудовлетворенность культурой».
* ... Об этом с изумлением пишет И. Эренбург: «Когда смотришь работы некоторых пожилых художников, невольно с грустью вспоминаешь свежесть, чистоту, яркость их молодости. А Фальк изумлял тем, что все время подымался - до самой смерти...».
* Ахматова говорила, что в своей жизни встречала только двух художников, понимавших поэзию: Модильяни и Тышлера. Но они и были Поэтами, запоздавшими родиться людьми Возрождения, воспевавшими такие архаичные вещи, как женское лицо и вообще женственность, ставшую для них во многом синонимом любви.
* Это мир усилия... Табенков настаивает на необходимости особого усилия, телесного и духовного, выводящего человека из сонной одури непросветлённый жизни. Мир нуждается в нашем усилии. Усилии божества, творящего космос. Усилии художника, который привносит в мир нечто новое. Усилии личности, преображающей себя.
* ... Каким богам молится искусство, неизвестно. Я тут имею в виду другое - победу серости. Для меня весь ХХ век - век чудовищной профанации. Идея коммунизма профанировала христианские идеалы. Фашизм профанировал идеи национальные. В искусстве на слуху нет ни одного человека, который бы профессионально и чисто делал своё дело. Все - мистификаторы.
- Я таких называю «обманщиками».
- Тебя не удивляет поразительное отсутствие крупных творческих личностей в наши дни? Во времена моего детства, помню, я радовался, что живу в эпоху Генри Мура, Пикассо. А сейчас?..
* * *
Хорошая книжка.
Продолжаем читать.
Обещала самой себе не дублировать книжки, т.е. не писать про одно и то же здесь и в лимонартовском инстаграме, но к чему эти условности? Хочется - пиши. Тем более, что пишу по-разному.
А написать именно что хочется. Книжка - сборник статей автора, посвящённых, на первый взгляд, художникам, а по сути - раздумьям, попыткам письменно осмыслить собственное восприятие и эмоции, возникающие при знакомствах с работами тех или иных мастеров с национальной... нет, не принадлежностью. Духом.
Написано хорошо. Местами - гениально. Захотелось подписаться на Веру в фейсбуке, ЯДзене, где угодно и периодически читать что-то об искусстве, написанное ладным умным языком, без стеснений выдающее личные переживания. При этом богатый авторский бэкграунд, прежде всего - литературно-поэтический, позволяет уместно и тонко проводить параллели, о которых читатель и не помыслит.
Цитатно.
* Пробиться к «отрадному» зрелому Серову было тем более трудно, что в нем, судя по всему, все сильнее развивалось некое тотальное недоверие к сложившимся формам человеческой жизни или, если воспользоваться выражениями Фрейда, «неудовлетворенность культурой».
* ... Об этом с изумлением пишет И. Эренбург: «Когда смотришь работы некоторых пожилых художников, невольно с грустью вспоминаешь свежесть, чистоту, яркость их молодости. А Фальк изумлял тем, что все время подымался - до самой смерти...».
* Ахматова говорила, что в своей жизни встречала только двух художников, понимавших поэзию: Модильяни и Тышлера. Но они и были Поэтами, запоздавшими родиться людьми Возрождения, воспевавшими такие архаичные вещи, как женское лицо и вообще женственность, ставшую для них во многом синонимом любви.
* Это мир усилия... Табенков настаивает на необходимости особого усилия, телесного и духовного, выводящего человека из сонной одури непросветлённый жизни. Мир нуждается в нашем усилии. Усилии божества, творящего космос. Усилии художника, который привносит в мир нечто новое. Усилии личности, преображающей себя.
* ... Каким богам молится искусство, неизвестно. Я тут имею в виду другое - победу серости. Для меня весь ХХ век - век чудовищной профанации. Идея коммунизма профанировала христианские идеалы. Фашизм профанировал идеи национальные. В искусстве на слуху нет ни одного человека, который бы профессионально и чисто делал своё дело. Все - мистификаторы.
- Я таких называю «обманщиками».
- Тебя не удивляет поразительное отсутствие крупных творческих личностей в наши дни? Во времена моего детства, помню, я радовался, что живу в эпоху Генри Мура, Пикассо. А сейчас?..
* * *
Хорошая книжка.
Продолжаем читать.
Фантики. А. Генис. Издательство Астрель, 2010.
Начну, пожалуй, с оформления. Оно прекрасно. Книжка получилась маленькой, но увесистой, с глянцевыми страницами и полноцветными высококачественными репродукциями. Такую книжку приятно держать в руке - вес! - приятно листать и приятно иметь в библиотеке. Весчь!
В книжке Александр Генис описывает истории и свои ощущения-соображения относительно работ, давно ставших атрибутом (артефактом?) русской действительности (и вообще всего русского). Три богатыря, Аленушка, шишкинский лес и саврасовские грачи вписаны в наш культурный код, который уже не изменишь («мнемонический знак нации»); это есть и теперь уже навечно. Даже если лично тебя это раздражает, вызывает сомнения или скепсис. Но стоит ли раздражаться?
Генис считает, что не стоит. Возможно, ты просто чего-то не знаешь, не погружён, не проникнут... Надо остановиться, посмотреть повнимательнее и подумать. Может - немного покопать историю, архивы и биографии. Ещё раз оценить подход, мастерство и художественную ценность. И вдруг полюбить, чувствуя, как в тебе разрастается изумление, признательность и даже патриотизм, причём такой, восторженно-хрестоматийный.
Цитатно.
* Философия в России чувствует себя лучше не в трактате, а в романе.
* Дело в том, что в континентальной державе зима и лето стабильны, постоянны, даже вечны - как смерть и жизнь. Зато весна и осень мимолётны. И не потому, что коротки, а потому, что их суть проявляется в перемене, движении, в росте или угасании. В этом их творческий, а в случае весны и России - ещё и революционный характер...
* «Бурлаки на Волге»... я оказался наедине с бурлаками, если не считать отставшего от экскурсии негритенка лет восьми. Насмотревшись на картину вдосталь, он смерил меня взглядов и, решив, что я подхожу для вопроса, смело задал его:
- Никак не пойму, мистер, - сказал он, - which one is Jesus?
* Доверяя природе больше, чем себе, Шишкин считал, что она не нуждается в субъективной оценке, и писал так, будто его не было.
* «Демон», по выражению Врубеля, был страждущей душой мира, Пан - его тело, только старое. Как у бывшего спортсмена, оно сохранило следы красоты и силы, но все победы остались в давнем, почти забытом прошлом. Свирель не звучит, спина не разгибается, шерсть вылезла, про наяд и думать нечего. Зачахший сатир одной ногой уже в могиле. Но он не может умереть, пока жива эта чахлая природа. Он - ее дух, она - его плоть, вместе они называются родиной...
* * *
Отличная книжка.
Продолжаем читать.
Начну, пожалуй, с оформления. Оно прекрасно. Книжка получилась маленькой, но увесистой, с глянцевыми страницами и полноцветными высококачественными репродукциями. Такую книжку приятно держать в руке - вес! - приятно листать и приятно иметь в библиотеке. Весчь!
В книжке Александр Генис описывает истории и свои ощущения-соображения относительно работ, давно ставших атрибутом (артефактом?) русской действительности (и вообще всего русского). Три богатыря, Аленушка, шишкинский лес и саврасовские грачи вписаны в наш культурный код, который уже не изменишь («мнемонический знак нации»); это есть и теперь уже навечно. Даже если лично тебя это раздражает, вызывает сомнения или скепсис. Но стоит ли раздражаться?
Генис считает, что не стоит. Возможно, ты просто чего-то не знаешь, не погружён, не проникнут... Надо остановиться, посмотреть повнимательнее и подумать. Может - немного покопать историю, архивы и биографии. Ещё раз оценить подход, мастерство и художественную ценность. И вдруг полюбить, чувствуя, как в тебе разрастается изумление, признательность и даже патриотизм, причём такой, восторженно-хрестоматийный.
Цитатно.
* Философия в России чувствует себя лучше не в трактате, а в романе.
* Дело в том, что в континентальной державе зима и лето стабильны, постоянны, даже вечны - как смерть и жизнь. Зато весна и осень мимолётны. И не потому, что коротки, а потому, что их суть проявляется в перемене, движении, в росте или угасании. В этом их творческий, а в случае весны и России - ещё и революционный характер...
* «Бурлаки на Волге»... я оказался наедине с бурлаками, если не считать отставшего от экскурсии негритенка лет восьми. Насмотревшись на картину вдосталь, он смерил меня взглядов и, решив, что я подхожу для вопроса, смело задал его:
- Никак не пойму, мистер, - сказал он, - which one is Jesus?
* Доверяя природе больше, чем себе, Шишкин считал, что она не нуждается в субъективной оценке, и писал так, будто его не было.
* «Демон», по выражению Врубеля, был страждущей душой мира, Пан - его тело, только старое. Как у бывшего спортсмена, оно сохранило следы красоты и силы, но все победы остались в давнем, почти забытом прошлом. Свирель не звучит, спина не разгибается, шерсть вылезла, про наяд и думать нечего. Зачахший сатир одной ногой уже в могиле. Но он не может умереть, пока жива эта чахлая природа. Он - ее дух, она - его плоть, вместе они называются родиной...
* * *
Отличная книжка.
Продолжаем читать.
Подборка свежих книжек про Первую мировую и Гражданскую. Ну, и так, для разнообразия...
Не купила, но нацелилась
Не купила, но нацелилась