Извольте снять немедленно и передать его нам, не то...
Три штыка сомкнулись вокруг генерала точно по команде. Коротким и быстрым движением он обнажил свою фамильную гордость - «золотую саблю», переломил ее через колено, как сосновую лучину, и бросил к ногам онемевших солдат.
- Берите!
Солдаты опускают штыки. Один бросается поднимать сломанную шашку.
* * *
Хорошая книжка. Продолжаем читать.
Три штыка сомкнулись вокруг генерала точно по команде. Коротким и быстрым движением он обнажил свою фамильную гордость - «золотую саблю», переломил ее через колено, как сосновую лучину, и бросил к ногам онемевших солдат.
- Берите!
Солдаты опускают штыки. Один бросается поднимать сломанную шашку.
* * *
Хорошая книжка. Продолжаем читать.
Несчастью верная сестра. М. Д. Сергеев. Восточной-Сибирское книжное Издательство, 1992.
Есть книги, которые, вроде, совсем не блещут содержанием, но которые не можешь перестать читать. Для кого-то важно дочитать, чтобы узнать «а чем же там всё закончится». Для меня чаще другое: а что ещё я не знаю, какие ещё интересные и до сих пор не известные факты-личности мне откроются.
Это книжка - о судьбах жён декабристов - именно такая. Можно сказать, что благодаря этому подарку - а это подарок! - я открыла для себя «декабристскую бездну». Признаюсь: до её прочтения я знала о декабристах лишь год (кто ж его не знает?), краткую суть восстания и сочувствие Пушкина (о нем будет далее). Что так мало? Нууу, столько всего понамешано. Путанно. И политика эта...
Но читая порой серьезно-публицистические, порой нарочито слащавые и даже откровенно бульварные главы, поняла, что не могу не узнавать остального, вне книжки. Мне стало нужным, важным выяснить предпосылки, истоки, тайны, сообщества, личности и предательства, сопровождавшие декабристов с первых моментов. Наверное, именно поэтому и пишу об этой книжке. Её невозможно рекомендовать как серьёзное чтиво, но она способна пробудить интерес, заставить тебя заболеть этой историей.
Цитатно.
* Жандармы показывали: «Арестанты от скорой езды и тряски ослабевали и часто хворали, кандалы протирали им ноги, отчего несколько раз дорогою их снимали и протертые до крови места тонкими тряпками обертывали, а потом опять кандалы накладывали, а иного по несколько станций без оных везли... Арестанты, особенно пока по российским губерниям ехали, очень были печальны, большею частью молчаливы и часто плакали...Проезжая сибирские губернии, они стали менее печальны, расспрашивали иногда на станциях у смотрителей, которые те места знают, об Нерчинске и располагали между собой, как они там жить будут, причём показывали более бодрости духа, чем с начала дороги».
* К этому времени сменился в Иркутске генерал-губернатор. На эту должность назначен был Николай Николаевич Муравьев, человек просвещённый и прогрессивный по-своему, особенно ежели сравнивать его с предшественниками. Муравьев (впоследствии он получил графский титул и приставку к фамилии - Амурский - за деятельность свою по освоению Востока) считал возможным бывать в домах декабристов...
* Волконская: «Тут был и Пушкин, наш великий поэт; я его давно знала; мой отец приютил его в то время, когда он был преследуем императором Александром I за стихотворения, считавшиеся революционными... Пушкин мне говорил: «Я намерен написать книгу о Пугачеве. Я поеду на место, перееду через Урал, поеду дальше и явлюсь к вам просить пристанища в Нерчинских рудниках».
* Сменивший Бурнашева комендант Нерчинских рудников Станислав Романович Лепарский был человеком сравнительно либеральным. Сверх того, исполняя царскую службу, он понимал, что у многих его подопечных остались близ правительства родственники и друзья, тайно сочувствующие декабристам, ... что вместе с «друзьями 14 декабря» он шагнул за такую межу, где простирается «вечность»...
* Его доставили между двумя жандармами в Манеж, находящийся тогда вблизи Зимнего дворца. Из Манежа как раз выходили... Многие его узнали, кто-то бросился к нему и, несмотря на его предупреждение: «Я зачумлён, берегись», - обнял его и начал с ним разговаривать...
* Жители села Бельска историю декабристов рассказывали иначе: «Политика маленькая была: они государя зазвали в комнату, много их собралось - чиновников, - на коленях стоял Николай, убить хотели. Брат Константин выручил. Подошёл к дому, ко дворцу, спрашивает солдат: «Здесь, говорит, брат?» - «Нет, говорят, нет!». Поднялся во второй этаж и спрашивает опять: «Здесь брат?» - Опять говорят: «Нет!». Заказано было... Дверь отворил и увидел, что брат стоит на коленях, умоляет оставить жизнь... Константин давай их шашкою... Одни в окна поскакали, которы в двери. Тут были и Волконский, Трубецкой, Анненков. Их схватили, судили и в Якутск послали, а из Якутска к нам и по разным деревням».
* Париж, 1859 г...
Есть книги, которые, вроде, совсем не блещут содержанием, но которые не можешь перестать читать. Для кого-то важно дочитать, чтобы узнать «а чем же там всё закончится». Для меня чаще другое: а что ещё я не знаю, какие ещё интересные и до сих пор не известные факты-личности мне откроются.
Это книжка - о судьбах жён декабристов - именно такая. Можно сказать, что благодаря этому подарку - а это подарок! - я открыла для себя «декабристскую бездну». Признаюсь: до её прочтения я знала о декабристах лишь год (кто ж его не знает?), краткую суть восстания и сочувствие Пушкина (о нем будет далее). Что так мало? Нууу, столько всего понамешано. Путанно. И политика эта...
Но читая порой серьезно-публицистические, порой нарочито слащавые и даже откровенно бульварные главы, поняла, что не могу не узнавать остального, вне книжки. Мне стало нужным, важным выяснить предпосылки, истоки, тайны, сообщества, личности и предательства, сопровождавшие декабристов с первых моментов. Наверное, именно поэтому и пишу об этой книжке. Её невозможно рекомендовать как серьёзное чтиво, но она способна пробудить интерес, заставить тебя заболеть этой историей.
Цитатно.
* Жандармы показывали: «Арестанты от скорой езды и тряски ослабевали и часто хворали, кандалы протирали им ноги, отчего несколько раз дорогою их снимали и протертые до крови места тонкими тряпками обертывали, а потом опять кандалы накладывали, а иного по несколько станций без оных везли... Арестанты, особенно пока по российским губерниям ехали, очень были печальны, большею частью молчаливы и часто плакали...Проезжая сибирские губернии, они стали менее печальны, расспрашивали иногда на станциях у смотрителей, которые те места знают, об Нерчинске и располагали между собой, как они там жить будут, причём показывали более бодрости духа, чем с начала дороги».
* К этому времени сменился в Иркутске генерал-губернатор. На эту должность назначен был Николай Николаевич Муравьев, человек просвещённый и прогрессивный по-своему, особенно ежели сравнивать его с предшественниками. Муравьев (впоследствии он получил графский титул и приставку к фамилии - Амурский - за деятельность свою по освоению Востока) считал возможным бывать в домах декабристов...
* Волконская: «Тут был и Пушкин, наш великий поэт; я его давно знала; мой отец приютил его в то время, когда он был преследуем императором Александром I за стихотворения, считавшиеся революционными... Пушкин мне говорил: «Я намерен написать книгу о Пугачеве. Я поеду на место, перееду через Урал, поеду дальше и явлюсь к вам просить пристанища в Нерчинских рудниках».
* Сменивший Бурнашева комендант Нерчинских рудников Станислав Романович Лепарский был человеком сравнительно либеральным. Сверх того, исполняя царскую службу, он понимал, что у многих его подопечных остались близ правительства родственники и друзья, тайно сочувствующие декабристам, ... что вместе с «друзьями 14 декабря» он шагнул за такую межу, где простирается «вечность»...
* Его доставили между двумя жандармами в Манеж, находящийся тогда вблизи Зимнего дворца. Из Манежа как раз выходили... Многие его узнали, кто-то бросился к нему и, несмотря на его предупреждение: «Я зачумлён, берегись», - обнял его и начал с ним разговаривать...
* Жители села Бельска историю декабристов рассказывали иначе: «Политика маленькая была: они государя зазвали в комнату, много их собралось - чиновников, - на коленях стоял Николай, убить хотели. Брат Константин выручил. Подошёл к дому, ко дворцу, спрашивает солдат: «Здесь, говорит, брат?» - «Нет, говорят, нет!». Поднялся во второй этаж и спрашивает опять: «Здесь брат?» - Опять говорят: «Нет!». Заказано было... Дверь отворил и увидел, что брат стоит на коленях, умоляет оставить жизнь... Константин давай их шашкою... Одни в окна поскакали, которы в двери. Тут были и Волконский, Трубецкой, Анненков. Их схватили, судили и в Якутск послали, а из Якутска к нам и по разным деревням».
* Париж, 1859 г...
Кстати, Михаил Михайлович, несмотря на свою ангельскую доброту, жалуется на то, что ни одна собака не плюнет в их сторону. Молодые люди, гвардейцы ничего о нас не слыхали, да и слышать не хотят. А народ?..
* * *
Занятная книжка.
Продолжаем читать.
* * *
Занятная книжка.
Продолжаем читать.
К истории русского искусства. Еврейская нота. В. Чайковская. Издательство «Три квадрата», 2011.
Обещала самой себе не дублировать книжки, т.е. не писать про одно и то же здесь и в лимонартовском инстаграме, но к чему эти условности? Хочется - пиши. Тем более, что пишу по-разному.
А написать именно что хочется. Книжка - сборник статей автора, посвящённых, на первый взгляд, художникам, а по сути - раздумьям, попыткам письменно осмыслить собственное восприятие и эмоции, возникающие при знакомствах с работами тех или иных мастеров с национальной... нет, не принадлежностью. Духом.
Написано хорошо. Местами - гениально. Захотелось подписаться на Веру в фейсбуке, ЯДзене, где угодно и периодически читать что-то об искусстве, написанное ладным умным языком, без стеснений выдающее личные переживания. При этом богатый авторский бэкграунд, прежде всего - литературно-поэтический, позволяет уместно и тонко проводить параллели, о которых читатель и не помыслит.
Цитатно.
* Пробиться к «отрадному» зрелому Серову было тем более трудно, что в нем, судя по всему, все сильнее развивалось некое тотальное недоверие к сложившимся формам человеческой жизни или, если воспользоваться выражениями Фрейда, «неудовлетворенность культурой».
* ... Об этом с изумлением пишет И. Эренбург: «Когда смотришь работы некоторых пожилых художников, невольно с грустью вспоминаешь свежесть, чистоту, яркость их молодости. А Фальк изумлял тем, что все время подымался - до самой смерти...».
* Ахматова говорила, что в своей жизни встречала только двух художников, понимавших поэзию: Модильяни и Тышлера. Но они и были Поэтами, запоздавшими родиться людьми Возрождения, воспевавшими такие архаичные вещи, как женское лицо и вообще женственность, ставшую для них во многом синонимом любви.
* Это мир усилия... Табенков настаивает на необходимости особого усилия, телесного и духовного, выводящего человека из сонной одури непросветлённый жизни. Мир нуждается в нашем усилии. Усилии божества, творящего космос. Усилии художника, который привносит в мир нечто новое. Усилии личности, преображающей себя.
* ... Каким богам молится искусство, неизвестно. Я тут имею в виду другое - победу серости. Для меня весь ХХ век - век чудовищной профанации. Идея коммунизма профанировала христианские идеалы. Фашизм профанировал идеи национальные. В искусстве на слуху нет ни одного человека, который бы профессионально и чисто делал своё дело. Все - мистификаторы.
- Я таких называю «обманщиками».
- Тебя не удивляет поразительное отсутствие крупных творческих личностей в наши дни? Во времена моего детства, помню, я радовался, что живу в эпоху Генри Мура, Пикассо. А сейчас?..
* * *
Хорошая книжка.
Продолжаем читать.
Обещала самой себе не дублировать книжки, т.е. не писать про одно и то же здесь и в лимонартовском инстаграме, но к чему эти условности? Хочется - пиши. Тем более, что пишу по-разному.
А написать именно что хочется. Книжка - сборник статей автора, посвящённых, на первый взгляд, художникам, а по сути - раздумьям, попыткам письменно осмыслить собственное восприятие и эмоции, возникающие при знакомствах с работами тех или иных мастеров с национальной... нет, не принадлежностью. Духом.
Написано хорошо. Местами - гениально. Захотелось подписаться на Веру в фейсбуке, ЯДзене, где угодно и периодически читать что-то об искусстве, написанное ладным умным языком, без стеснений выдающее личные переживания. При этом богатый авторский бэкграунд, прежде всего - литературно-поэтический, позволяет уместно и тонко проводить параллели, о которых читатель и не помыслит.
Цитатно.
* Пробиться к «отрадному» зрелому Серову было тем более трудно, что в нем, судя по всему, все сильнее развивалось некое тотальное недоверие к сложившимся формам человеческой жизни или, если воспользоваться выражениями Фрейда, «неудовлетворенность культурой».
* ... Об этом с изумлением пишет И. Эренбург: «Когда смотришь работы некоторых пожилых художников, невольно с грустью вспоминаешь свежесть, чистоту, яркость их молодости. А Фальк изумлял тем, что все время подымался - до самой смерти...».
* Ахматова говорила, что в своей жизни встречала только двух художников, понимавших поэзию: Модильяни и Тышлера. Но они и были Поэтами, запоздавшими родиться людьми Возрождения, воспевавшими такие архаичные вещи, как женское лицо и вообще женственность, ставшую для них во многом синонимом любви.
* Это мир усилия... Табенков настаивает на необходимости особого усилия, телесного и духовного, выводящего человека из сонной одури непросветлённый жизни. Мир нуждается в нашем усилии. Усилии божества, творящего космос. Усилии художника, который привносит в мир нечто новое. Усилии личности, преображающей себя.
* ... Каким богам молится искусство, неизвестно. Я тут имею в виду другое - победу серости. Для меня весь ХХ век - век чудовищной профанации. Идея коммунизма профанировала христианские идеалы. Фашизм профанировал идеи национальные. В искусстве на слуху нет ни одного человека, который бы профессионально и чисто делал своё дело. Все - мистификаторы.
- Я таких называю «обманщиками».
- Тебя не удивляет поразительное отсутствие крупных творческих личностей в наши дни? Во времена моего детства, помню, я радовался, что живу в эпоху Генри Мура, Пикассо. А сейчас?..
* * *
Хорошая книжка.
Продолжаем читать.
Фантики. А. Генис. Издательство Астрель, 2010.
Начну, пожалуй, с оформления. Оно прекрасно. Книжка получилась маленькой, но увесистой, с глянцевыми страницами и полноцветными высококачественными репродукциями. Такую книжку приятно держать в руке - вес! - приятно листать и приятно иметь в библиотеке. Весчь!
В книжке Александр Генис описывает истории и свои ощущения-соображения относительно работ, давно ставших атрибутом (артефактом?) русской действительности (и вообще всего русского). Три богатыря, Аленушка, шишкинский лес и саврасовские грачи вписаны в наш культурный код, который уже не изменишь («мнемонический знак нации»); это есть и теперь уже навечно. Даже если лично тебя это раздражает, вызывает сомнения или скепсис. Но стоит ли раздражаться?
Генис считает, что не стоит. Возможно, ты просто чего-то не знаешь, не погружён, не проникнут... Надо остановиться, посмотреть повнимательнее и подумать. Может - немного покопать историю, архивы и биографии. Ещё раз оценить подход, мастерство и художественную ценность. И вдруг полюбить, чувствуя, как в тебе разрастается изумление, признательность и даже патриотизм, причём такой, восторженно-хрестоматийный.
Цитатно.
* Философия в России чувствует себя лучше не в трактате, а в романе.
* Дело в том, что в континентальной державе зима и лето стабильны, постоянны, даже вечны - как смерть и жизнь. Зато весна и осень мимолётны. И не потому, что коротки, а потому, что их суть проявляется в перемене, движении, в росте или угасании. В этом их творческий, а в случае весны и России - ещё и революционный характер...
* «Бурлаки на Волге»... я оказался наедине с бурлаками, если не считать отставшего от экскурсии негритенка лет восьми. Насмотревшись на картину вдосталь, он смерил меня взглядов и, решив, что я подхожу для вопроса, смело задал его:
- Никак не пойму, мистер, - сказал он, - which one is Jesus?
* Доверяя природе больше, чем себе, Шишкин считал, что она не нуждается в субъективной оценке, и писал так, будто его не было.
* «Демон», по выражению Врубеля, был страждущей душой мира, Пан - его тело, только старое. Как у бывшего спортсмена, оно сохранило следы красоты и силы, но все победы остались в давнем, почти забытом прошлом. Свирель не звучит, спина не разгибается, шерсть вылезла, про наяд и думать нечего. Зачахший сатир одной ногой уже в могиле. Но он не может умереть, пока жива эта чахлая природа. Он - ее дух, она - его плоть, вместе они называются родиной...
* * *
Отличная книжка.
Продолжаем читать.
Начну, пожалуй, с оформления. Оно прекрасно. Книжка получилась маленькой, но увесистой, с глянцевыми страницами и полноцветными высококачественными репродукциями. Такую книжку приятно держать в руке - вес! - приятно листать и приятно иметь в библиотеке. Весчь!
В книжке Александр Генис описывает истории и свои ощущения-соображения относительно работ, давно ставших атрибутом (артефактом?) русской действительности (и вообще всего русского). Три богатыря, Аленушка, шишкинский лес и саврасовские грачи вписаны в наш культурный код, который уже не изменишь («мнемонический знак нации»); это есть и теперь уже навечно. Даже если лично тебя это раздражает, вызывает сомнения или скепсис. Но стоит ли раздражаться?
Генис считает, что не стоит. Возможно, ты просто чего-то не знаешь, не погружён, не проникнут... Надо остановиться, посмотреть повнимательнее и подумать. Может - немного покопать историю, архивы и биографии. Ещё раз оценить подход, мастерство и художественную ценность. И вдруг полюбить, чувствуя, как в тебе разрастается изумление, признательность и даже патриотизм, причём такой, восторженно-хрестоматийный.
Цитатно.
* Философия в России чувствует себя лучше не в трактате, а в романе.
* Дело в том, что в континентальной державе зима и лето стабильны, постоянны, даже вечны - как смерть и жизнь. Зато весна и осень мимолётны. И не потому, что коротки, а потому, что их суть проявляется в перемене, движении, в росте или угасании. В этом их творческий, а в случае весны и России - ещё и революционный характер...
* «Бурлаки на Волге»... я оказался наедине с бурлаками, если не считать отставшего от экскурсии негритенка лет восьми. Насмотревшись на картину вдосталь, он смерил меня взглядов и, решив, что я подхожу для вопроса, смело задал его:
- Никак не пойму, мистер, - сказал он, - which one is Jesus?
* Доверяя природе больше, чем себе, Шишкин считал, что она не нуждается в субъективной оценке, и писал так, будто его не было.
* «Демон», по выражению Врубеля, был страждущей душой мира, Пан - его тело, только старое. Как у бывшего спортсмена, оно сохранило следы красоты и силы, но все победы остались в давнем, почти забытом прошлом. Свирель не звучит, спина не разгибается, шерсть вылезла, про наяд и думать нечего. Зачахший сатир одной ногой уже в могиле. Но он не может умереть, пока жива эта чахлая природа. Он - ее дух, она - его плоть, вместе они называются родиной...
* * *
Отличная книжка.
Продолжаем читать.
Подборка свежих книжек про Первую мировую и Гражданскую. Ну, и так, для разнообразия...
Не купила, но нацелилась
Не купила, но нацелилась
Балтика - Амур. В. Римский-Корсаков. Хабаровское книжное Издательство, 1980.
Книжка, о которой хочется рассказывать каждому встречному: «А ты читал? Нет?! Ооочень советую прочитать!». Хотя прекрасно понимаю, что история освоения дальневосточного региона, да ещё и поданая, отчасти, в духе приключений Жюля Верна, отчасти - воспоминаний Уинстона Черчилля, привлекает не всех. Но книжка замечательная.
Начнём с автора, которого точно все знают по фамилии, но путают с братом-композитором. А это - другой Римский-Корсаков, старший, по имени Воин. Воин Андреевич. Обычное русское имя. Наверное, домашние его так и звали - Римский Воин...
Книга - сборник писем родителям из командировки-путешествия на Восток, продлившегося несколько лет. И пишет Воин увлекательно, просто, искренне, таким современным языком, что забываешь, что описываемые события относятся к середине XIX века. А уж какие это события! Географические поиски и находки, страны, волнения, моря и океаны со штормами и бурями, Амурский лиман, Де-Кастри, Сахалин, докучливые англичане и дипломатичные японцы, колонии и колонизаторы.
А фамилии! От одних только фамилий, с которыми Воина сталкивала судьба, захватывает дух. Муравьев, Невельской, Посьет, Путятин, Чихачев, Орлов, Гончаров, Бошняк, Буссе. Читаешь и поражаешься эпохе.
Для понимания слога - избранные цитаты.
* Мы на шлюпках въехали прямо в бассейн и, завернув за правую плотину, увидели четыре лачуги, прилепленные к крутой скалистой стенке бассейна. Против них каменная пристань, и у пристани - две шлюпки. Нас встретил худощавый француз в синей фланелевой рубахе и шляпке из кошачьего меха, по приемам - моряк. Вместе с ним вышли поглазеть на нас трое мулатов, десятка два кур, одна свинья и две коровы.
* Эта ломка угля стоит того, чтобы вам отдельно сказать о ней несколько слов... В этих то слоях мы и ломали. Я поставил шхуну на якорь в саженях полутораста от берега, десять человек накладывали наломанный уголь в мешки, а остальные двадцать или пятнадцать принимали их в шлюпки, перевозили на шхуну и выгружали. Команда работала с необыкновенным рвением и воодушевлением, уж не знаю - оттого ли, что работа имела видимый ежечасный успех, или оттого, что нашему русскому человеку доставляет, как я замечал, какое-то удовольствие поживиться чем-нибудь даром, хотя бы и без видимой для себя личной пользы.
* Всему, впрочем, своё: природа, отказав Камчатке в хлебах, дала ей другое богатство - рыбу... В нынешнее лето я таки довольно ее наелся и даже до того осибирячился, что у всякой красной рыбы схвачусь за головку или тешку, а не так, как вы, профаны, за спинку.
* Не дальше как в январе случилась здесь такая оказия: перегоняя из Николаевска в Петровское лошадь, погнали ее порожняком, а корм для неё в дорогу взяли на собачьи нарты. В 15 верстах от Николаевского застигла это шествие пурга, и дня через три все Николаевское могло наслаждаться зрелищем того, как на собачьей нарте свезли коня обратно...
* ... хочется показать русский флаг в таком месте, где до меня ещё ни одно русское судно не бывало. А то, право, совестно подчас, что наш флаг так мало известен. Народ его принимает за чей-нибудь чужой... Бывший с ним доктор англичанин, получивший степень в Эдинбургском университете, тоже спросил меня, на каком языке я говорю с нашими матросами. «Разумеется, на русском». - «О! А я думал, что на французском». - «Да откуда, Христа ради, вы взяли это?». - «Да как же? Ведь у вас в обществе принят язык французский?». «Резон», - подумал я...
* * *
Отличная книжка.
Продолжаем читать.
Книжка, о которой хочется рассказывать каждому встречному: «А ты читал? Нет?! Ооочень советую прочитать!». Хотя прекрасно понимаю, что история освоения дальневосточного региона, да ещё и поданая, отчасти, в духе приключений Жюля Верна, отчасти - воспоминаний Уинстона Черчилля, привлекает не всех. Но книжка замечательная.
Начнём с автора, которого точно все знают по фамилии, но путают с братом-композитором. А это - другой Римский-Корсаков, старший, по имени Воин. Воин Андреевич. Обычное русское имя. Наверное, домашние его так и звали - Римский Воин...
Книга - сборник писем родителям из командировки-путешествия на Восток, продлившегося несколько лет. И пишет Воин увлекательно, просто, искренне, таким современным языком, что забываешь, что описываемые события относятся к середине XIX века. А уж какие это события! Географические поиски и находки, страны, волнения, моря и океаны со штормами и бурями, Амурский лиман, Де-Кастри, Сахалин, докучливые англичане и дипломатичные японцы, колонии и колонизаторы.
А фамилии! От одних только фамилий, с которыми Воина сталкивала судьба, захватывает дух. Муравьев, Невельской, Посьет, Путятин, Чихачев, Орлов, Гончаров, Бошняк, Буссе. Читаешь и поражаешься эпохе.
Для понимания слога - избранные цитаты.
* Мы на шлюпках въехали прямо в бассейн и, завернув за правую плотину, увидели четыре лачуги, прилепленные к крутой скалистой стенке бассейна. Против них каменная пристань, и у пристани - две шлюпки. Нас встретил худощавый француз в синей фланелевой рубахе и шляпке из кошачьего меха, по приемам - моряк. Вместе с ним вышли поглазеть на нас трое мулатов, десятка два кур, одна свинья и две коровы.
* Эта ломка угля стоит того, чтобы вам отдельно сказать о ней несколько слов... В этих то слоях мы и ломали. Я поставил шхуну на якорь в саженях полутораста от берега, десять человек накладывали наломанный уголь в мешки, а остальные двадцать или пятнадцать принимали их в шлюпки, перевозили на шхуну и выгружали. Команда работала с необыкновенным рвением и воодушевлением, уж не знаю - оттого ли, что работа имела видимый ежечасный успех, или оттого, что нашему русскому человеку доставляет, как я замечал, какое-то удовольствие поживиться чем-нибудь даром, хотя бы и без видимой для себя личной пользы.
* Всему, впрочем, своё: природа, отказав Камчатке в хлебах, дала ей другое богатство - рыбу... В нынешнее лето я таки довольно ее наелся и даже до того осибирячился, что у всякой красной рыбы схвачусь за головку или тешку, а не так, как вы, профаны, за спинку.
* Не дальше как в январе случилась здесь такая оказия: перегоняя из Николаевска в Петровское лошадь, погнали ее порожняком, а корм для неё в дорогу взяли на собачьи нарты. В 15 верстах от Николаевского застигла это шествие пурга, и дня через три все Николаевское могло наслаждаться зрелищем того, как на собачьей нарте свезли коня обратно...
* ... хочется показать русский флаг в таком месте, где до меня ещё ни одно русское судно не бывало. А то, право, совестно подчас, что наш флаг так мало известен. Народ его принимает за чей-нибудь чужой... Бывший с ним доктор англичанин, получивший степень в Эдинбургском университете, тоже спросил меня, на каком языке я говорю с нашими матросами. «Разумеется, на русском». - «О! А я думал, что на французском». - «Да откуда, Христа ради, вы взяли это?». - «Да как же? Ведь у вас в обществе принят язык французский?». «Резон», - подумал я...
* * *
Отличная книжка.
Продолжаем читать.
Земля. М. Елизаров. Издательство АСТ, 2020.
Книжка, изрядно нашумевшая, поучаствовшая в литературно-премиальном скандале, получившая кучу восторженных отзывов самых признанных литературных критиков... Короче, провенанс достойный. А вот сама книжка...
Из плюсов отмечу легкость языка. Елизаров пишет легко и ладно, читаешь, не запинаясь, с первой страницы ловишь ритм и темп. Весь вопрос, что, о чём он пишет.
На мой взгляд (да простят меня все, кому книга понравилась), это одно из самых сырых массивных произведений, прочитанных мною за последние лет десять. Задумка точно была, герои точно придуманы, сюжет как-бы-в-общем намечался, но в итоге всё пошло не так. Совсем не так. Сюжет скомкали, линии не довели, героев переврали, задумка видоизменилась, но осталась в «куколке». В итоге получили что-то недожатое, невыписанное, иной раз даже утомительное, словно яркий коктейль разбавили водой в каком-то диком соотношении, почти превратив его в нейтральность с кусочками... чего?
Впрочем, считаю, что автор может и должен писать. Ему надо писать много, потом резать и сокращать, переписывать и выжимать. Жемчужины, раскиданные по тексту, подтверждают это. Цитатно (причём, первую цитату выудила ажно на 229-й странице - привет, терпеливый читатель!).
* ... Сказала, что ей душно, и сорвалась с дивана. Распахнула половину окна, смахнув с подоконника кустик алоэ. Горшок с трухлявым костяным стуком ударил в пол и, судя по звуку, раскололся... Я отлучился на кухню за кастрюлькой, переложил в неё алоэ, а потом принялся собирать ладонями просыпавшуюся на пол землю...
* Позёмка подогнала под ноги полупрозрачный голубой пузырь. Я поднял его. Это была брошенная бахила. Разжал пальцы, и ветер закружил её. Невесомая, она напоминала улепётывающего по аллее кроху-призрака...
* ... А знаешь, почему всё так? Потому что с начала двухтысячных куража в стране нет! - Чернаков забавлялся с пневмопистолетом, изображая не то киллера, не то гангстера. - Я так и сказал на камеру, когда энтэвэшники снимали: «В стране убили кураж!».
* ... знаете, откуда взялся ваш дас ман? Из экспрессивного «Mann!» или «Mensch!». В переводе с немецкого - абстрактный субъект мужского рода, безличная разговорная форма, которую употребляют немцы, когда сталкиваются с непроходимой глупостью мира. В аналогичном случае русские выражают своё отношение к вот-бытию словом «бля!». Заметьте, оно тоже безличное и относится в целом к универсальной блоковской незнакомке...
* В традиционной культурной парадигме смерть была не биологическим фиаско, а инициацией и онтологией. Покойник являл собой концентрат религиозных, семейных, этических и прочих ценностей. Но мы же строили не общество погребения, а потребления и несмертной казни. И в новом мире ценность мёртвого подверглась тотальной девальвации. Смерть в современном представлении - это зрелище, медийная спекуляция и ли же абсолютное банкротство. Кладбища больше не области памяти, а гарлемы, социально-метафизические гетто.
* * *
В целом, автор талантлив, но роман сырой. Ему не дали времени настояться, вылежаться, отточиться. Странная книжка.
Продолжаем читать.
Книжка, изрядно нашумевшая, поучаствовшая в литературно-премиальном скандале, получившая кучу восторженных отзывов самых признанных литературных критиков... Короче, провенанс достойный. А вот сама книжка...
Из плюсов отмечу легкость языка. Елизаров пишет легко и ладно, читаешь, не запинаясь, с первой страницы ловишь ритм и темп. Весь вопрос, что, о чём он пишет.
На мой взгляд (да простят меня все, кому книга понравилась), это одно из самых сырых массивных произведений, прочитанных мною за последние лет десять. Задумка точно была, герои точно придуманы, сюжет как-бы-в-общем намечался, но в итоге всё пошло не так. Совсем не так. Сюжет скомкали, линии не довели, героев переврали, задумка видоизменилась, но осталась в «куколке». В итоге получили что-то недожатое, невыписанное, иной раз даже утомительное, словно яркий коктейль разбавили водой в каком-то диком соотношении, почти превратив его в нейтральность с кусочками... чего?
Впрочем, считаю, что автор может и должен писать. Ему надо писать много, потом резать и сокращать, переписывать и выжимать. Жемчужины, раскиданные по тексту, подтверждают это. Цитатно (причём, первую цитату выудила ажно на 229-й странице - привет, терпеливый читатель!).
* ... Сказала, что ей душно, и сорвалась с дивана. Распахнула половину окна, смахнув с подоконника кустик алоэ. Горшок с трухлявым костяным стуком ударил в пол и, судя по звуку, раскололся... Я отлучился на кухню за кастрюлькой, переложил в неё алоэ, а потом принялся собирать ладонями просыпавшуюся на пол землю...
* Позёмка подогнала под ноги полупрозрачный голубой пузырь. Я поднял его. Это была брошенная бахила. Разжал пальцы, и ветер закружил её. Невесомая, она напоминала улепётывающего по аллее кроху-призрака...
* ... А знаешь, почему всё так? Потому что с начала двухтысячных куража в стране нет! - Чернаков забавлялся с пневмопистолетом, изображая не то киллера, не то гангстера. - Я так и сказал на камеру, когда энтэвэшники снимали: «В стране убили кураж!».
* ... знаете, откуда взялся ваш дас ман? Из экспрессивного «Mann!» или «Mensch!». В переводе с немецкого - абстрактный субъект мужского рода, безличная разговорная форма, которую употребляют немцы, когда сталкиваются с непроходимой глупостью мира. В аналогичном случае русские выражают своё отношение к вот-бытию словом «бля!». Заметьте, оно тоже безличное и относится в целом к универсальной блоковской незнакомке...
* В традиционной культурной парадигме смерть была не биологическим фиаско, а инициацией и онтологией. Покойник являл собой концентрат религиозных, семейных, этических и прочих ценностей. Но мы же строили не общество погребения, а потребления и несмертной казни. И в новом мире ценность мёртвого подверглась тотальной девальвации. Смерть в современном представлении - это зрелище, медийная спекуляция и ли же абсолютное банкротство. Кладбища больше не области памяти, а гарлемы, социально-метафизические гетто.
* * *
В целом, автор талантлив, но роман сырой. Ему не дали времени настояться, вылежаться, отточиться. Странная книжка.
Продолжаем читать.