Хутор. Кровь и песок. Висенте Бласко Ибаньес. Перевод З. Пласкина, Г. Степанова, И. Лейтнера и Р. Линцера. Издательство «Художественная литература», 1967.
Начну с того, что повесть «Хутор», конечно, не про хутор. Один из самых ярких испанских писателей, пропагандист, депутат и социалист-романтик Ибаньес писал всё же про родные просторы, посему «хутор», ставший оным с легкой руки наших переводчиков, на самом деле «уэрта» - huerta - орошаемый участок земли в сельскохозяйственных регионах Испании. Например, в Валенсии. Впрочем, полагаю, «хутор» тех же корней.
Однако читая произведения сборника, не можешь согласиться, что автор - социалист. Может, всё же мечущийся анархист, почвенник с уклоном в национализм? Или всё вместе? Социалист не может с таким наслаждением описывать вышивку золотом и шёлковые розовые мужские (!) чулки, а почвенник вряд ли восторгался бы американскими королями-переселенцами. Или восторгался бы?
В чём точно можно быть уверенным, так это в писательской чуткости Ибаньеса, даром что его обвиняли в невнятности стиля. Некоторые эпизоды разбудили всё самое прекрасное из воспоминаний об Испании, немного объяснив, сделав понятнее ярких, эмоциональных, порывисто-горячих испанцев. Цитатно.
* … а дальше, в глубине подвала, стояла массивная телега, на которой привозилось вино из самых дальних провинций… Здесь хранились сокровища Копы, о которых с благоговейным уважением говорили все пьяницы уэрты. Ему одному была известна тайна этих бочек; взгляд его, проникая сквозь старые бочарные доски, оценивал достоинство содержащейся там крови: он был верховным жрецом этого храма алкоголя, и, желая угостить кого-нибудь, он подносил с таким благоговением, точно держал в руках дарохранительницу, стакан, в котором искрилась прозрачная влага цвета красного топаза с брильянтовой короной, отливающей всеми цветами радуги.
* … хутор загорелся в одно мгновение… часть глинобитной стены обвалилась, и через чёрный, зияющий провал молнией вылетело ужасное чудовище с развевающийся по ветру огненной гривой и хвостом, напоминающим огненную метлу; оно извергало дым из ноздрей и распространяло вокруг себя зловонный запах горелых волос. Это была их лошадь…
* Все были уверены, что [матадору] Гальярдо суждено умереть на арене от рогов быка, и именно эта уверенность заставляла публику аплодировать ему с кровожадным восторгом, - так мизантроп следит с жестоким интересом за работой укротителя, дожидаясь часа, когда звери наконец разорвут его… Гальярдо обожали именно потому, что считали его гибель неизбежной.
* Сама арена оказывала волшебное действие на его суеверную душу. Ему припомнились просторные цирки Валенсии и Барселоны, посыпанные светлым песком, тёмная земля цирков на севере и красноватая почва большого мадридского цирка. Севильский песок отличался от всех других - ярко-жёлтый песок Гвадалкивира, точно краска, истолченная в мельчайший порошок. Когда из вспоротого брюха лошади фонтаном лилась кровь, Хуану казалось, что он видит перед собой цвета национального флага, подобного тем, что реяли над крышей цирка.
* - Но настал день, - продолжал Руис с тонкой усмешкой, - когда инквизиция стала хиреть. Всё временно в нашем мире. Инквизиция угасла от дряхлости значительно раньше, чем её отменили инволюционные законы. Она устала существовать; мир изменил свой облик… Инквизиции не хватало соответствующей обстановки; ей стало как-то совестно жечь людей и разыгрывать комедию отречения от ереси…
* * *
Хорошая книжка. Из-за неё вспомнила «Сандро из Чегема» Искандера и его Широколобого. Надо бы перечитать.
P. S.: чёрно-белые иллюстрации в книжке - от Натана Альтмана, и это нечто!
Начну с того, что повесть «Хутор», конечно, не про хутор. Один из самых ярких испанских писателей, пропагандист, депутат и социалист-романтик Ибаньес писал всё же про родные просторы, посему «хутор», ставший оным с легкой руки наших переводчиков, на самом деле «уэрта» - huerta - орошаемый участок земли в сельскохозяйственных регионах Испании. Например, в Валенсии. Впрочем, полагаю, «хутор» тех же корней.
Однако читая произведения сборника, не можешь согласиться, что автор - социалист. Может, всё же мечущийся анархист, почвенник с уклоном в национализм? Или всё вместе? Социалист не может с таким наслаждением описывать вышивку золотом и шёлковые розовые мужские (!) чулки, а почвенник вряд ли восторгался бы американскими королями-переселенцами. Или восторгался бы?
В чём точно можно быть уверенным, так это в писательской чуткости Ибаньеса, даром что его обвиняли в невнятности стиля. Некоторые эпизоды разбудили всё самое прекрасное из воспоминаний об Испании, немного объяснив, сделав понятнее ярких, эмоциональных, порывисто-горячих испанцев. Цитатно.
* … а дальше, в глубине подвала, стояла массивная телега, на которой привозилось вино из самых дальних провинций… Здесь хранились сокровища Копы, о которых с благоговейным уважением говорили все пьяницы уэрты. Ему одному была известна тайна этих бочек; взгляд его, проникая сквозь старые бочарные доски, оценивал достоинство содержащейся там крови: он был верховным жрецом этого храма алкоголя, и, желая угостить кого-нибудь, он подносил с таким благоговением, точно держал в руках дарохранительницу, стакан, в котором искрилась прозрачная влага цвета красного топаза с брильянтовой короной, отливающей всеми цветами радуги.
* … хутор загорелся в одно мгновение… часть глинобитной стены обвалилась, и через чёрный, зияющий провал молнией вылетело ужасное чудовище с развевающийся по ветру огненной гривой и хвостом, напоминающим огненную метлу; оно извергало дым из ноздрей и распространяло вокруг себя зловонный запах горелых волос. Это была их лошадь…
* Все были уверены, что [матадору] Гальярдо суждено умереть на арене от рогов быка, и именно эта уверенность заставляла публику аплодировать ему с кровожадным восторгом, - так мизантроп следит с жестоким интересом за работой укротителя, дожидаясь часа, когда звери наконец разорвут его… Гальярдо обожали именно потому, что считали его гибель неизбежной.
* Сама арена оказывала волшебное действие на его суеверную душу. Ему припомнились просторные цирки Валенсии и Барселоны, посыпанные светлым песком, тёмная земля цирков на севере и красноватая почва большого мадридского цирка. Севильский песок отличался от всех других - ярко-жёлтый песок Гвадалкивира, точно краска, истолченная в мельчайший порошок. Когда из вспоротого брюха лошади фонтаном лилась кровь, Хуану казалось, что он видит перед собой цвета национального флага, подобного тем, что реяли над крышей цирка.
* - Но настал день, - продолжал Руис с тонкой усмешкой, - когда инквизиция стала хиреть. Всё временно в нашем мире. Инквизиция угасла от дряхлости значительно раньше, чем её отменили инволюционные законы. Она устала существовать; мир изменил свой облик… Инквизиции не хватало соответствующей обстановки; ей стало как-то совестно жечь людей и разыгрывать комедию отречения от ереси…
* * *
Хорошая книжка. Из-за неё вспомнила «Сандро из Чегема» Искандера и его Широколобого. Надо бы перечитать.
P. S.: чёрно-белые иллюстрации в книжке - от Натана Альтмана, и это нечто!
Письма художников к Д. Д. Бурлюку. Н. Готова, В. Поляков. Перевод фрагментов писем А. Жук. Издательство Грюндриссе, 2018.
Немного расширю обзор, когда-то написанный для Лимонарта. Есть мнение, что узнать суть человека можно по его дневникам, но мне кажется, что ничуть не меньше личность раскрывает переписка. Письма, открытки, записки и комментарии (в том числе - на полях страниц в книге) - всё это характеризует автора, попутно раскрывая нюансы его взаимоотношений с получателями, переменчивость интересов и частное видение разных событий.
Бурлюка люблю нежно, давно и всепрощающе: яркая творческая юность, стремление к искусству, поддерживаемое семьей, Маяковский и «Гилея», безумные вихри революции, Гражданской войны и футуризма, Дальний Восток 20-х и эмиграция в США. Что же в книжке?
А там - Додя, Додичка, уважаемый Давид Давидович. Многогранный, внимательный, ищущий, который всё-таки добивается искреннего интереса североамериканской публики (в книге представлена переписка с 30-х годов) и старательно подтягивает туда всё своё и всех своих. И вот читаешь снисходительного Малевича, нервного Григорьева, чуть робкого и искренне тёплого Пальмова...
Думаю, Бурлюк очень хотел остаться если не признанным Родиной, то хотя бы не забытым. И потому вся эта переписка, потому бесконечная вереница посылок с альбомами, журналами, каталогами, книжками. Иногда даже слишком настойчиво, навязчиво, настырно, часто... Но зато мы получили замечательный и ценный архив, по которому можно восстановить «картинку» той жизни, той эпохи.
Цитатно.
* [Малевич] Итак, я «философски» буду относиться к Америке, ибо она ничем не отличается от других стран. Кручёных лопает клопа. А знаете, не забыли ли Школьника Ёсю - умер, значит уже сколько наших перешло в материалистическое механическое обращение. Я - тоже: невроз сердечной области. Думаю, весной отправиться за границу. На осле в Париж к Ларионову, Гончаровой, а там как-нибудь и к Вам в New-Y. заеду с ослом, может быть, впустите…
* [Пальмов] На днях у меня был художник Греков, ахровец. Ты с ним учился в Одессе, я дал ему твой адрес, вероятно, скоро напишет тебе. Здесь он знаменит тем, что написал коня тов. Ворошилова…
* [Григорьев] Додичка, куда мы идём? Что творится с миром? Конец что ли это? Будь я в Америке, мы бы с тобой отыгрались хоть на школе, на учениках… но тут, в Европе, ты ни черта не сделаешь, все сволочи, бойкотируют русских, относятся унизительно, боятся конкуренции и занимаются доносами. И потом - это цвет эмиграции, старая сволочь революционная мстит… И творить стало ненужно и страшно: в сердце лезут, в мозги, в карман, под одеяло. А мы-то, художники, чувствуем и страдаем больше других. Бедные наши жёны! Бедные наши дети! Бедные наши сердца!
* [Циковский] Сегодня еду к Голуа. У него гостит Фуджита, японец, Вы его знаете. Голуа сидит пока на бобах в ожидании картошки или манны от Катерин Драер. Кэт купила картину, обещала посылать ежемесячно, и крах на бирже, и стоп… Пока живёт хорошо, пользуется кредитом от лавочников и молочников. Удим иногда рыбу на обед. Однажды наудили так, что и на ужин осталось. Сегодня еду к нему, буду кланяться…
* [Лентулов] То, что я Вам не писал - это ничего не значит - когда Вы видели или знали, что я писал письма? (это исключение - так как я очень хочу Вас видеть). Я очень Вас благодарю (хотя с запозданием на четверть века) за посланные мне книги. Я начал писать (не картины, а о балете). Но, складываются так обстоятельства, что мне придётся писать об искусстве и наших с Вами молодых годах…
* * *
Отличная книжка.
Немного расширю обзор, когда-то написанный для Лимонарта. Есть мнение, что узнать суть человека можно по его дневникам, но мне кажется, что ничуть не меньше личность раскрывает переписка. Письма, открытки, записки и комментарии (в том числе - на полях страниц в книге) - всё это характеризует автора, попутно раскрывая нюансы его взаимоотношений с получателями, переменчивость интересов и частное видение разных событий.
Бурлюка люблю нежно, давно и всепрощающе: яркая творческая юность, стремление к искусству, поддерживаемое семьей, Маяковский и «Гилея», безумные вихри революции, Гражданской войны и футуризма, Дальний Восток 20-х и эмиграция в США. Что же в книжке?
А там - Додя, Додичка, уважаемый Давид Давидович. Многогранный, внимательный, ищущий, который всё-таки добивается искреннего интереса североамериканской публики (в книге представлена переписка с 30-х годов) и старательно подтягивает туда всё своё и всех своих. И вот читаешь снисходительного Малевича, нервного Григорьева, чуть робкого и искренне тёплого Пальмова...
Думаю, Бурлюк очень хотел остаться если не признанным Родиной, то хотя бы не забытым. И потому вся эта переписка, потому бесконечная вереница посылок с альбомами, журналами, каталогами, книжками. Иногда даже слишком настойчиво, навязчиво, настырно, часто... Но зато мы получили замечательный и ценный архив, по которому можно восстановить «картинку» той жизни, той эпохи.
Цитатно.
* [Малевич] Итак, я «философски» буду относиться к Америке, ибо она ничем не отличается от других стран. Кручёных лопает клопа. А знаете, не забыли ли Школьника Ёсю - умер, значит уже сколько наших перешло в материалистическое механическое обращение. Я - тоже: невроз сердечной области. Думаю, весной отправиться за границу. На осле в Париж к Ларионову, Гончаровой, а там как-нибудь и к Вам в New-Y. заеду с ослом, может быть, впустите…
* [Пальмов] На днях у меня был художник Греков, ахровец. Ты с ним учился в Одессе, я дал ему твой адрес, вероятно, скоро напишет тебе. Здесь он знаменит тем, что написал коня тов. Ворошилова…
* [Григорьев] Додичка, куда мы идём? Что творится с миром? Конец что ли это? Будь я в Америке, мы бы с тобой отыгрались хоть на школе, на учениках… но тут, в Европе, ты ни черта не сделаешь, все сволочи, бойкотируют русских, относятся унизительно, боятся конкуренции и занимаются доносами. И потом - это цвет эмиграции, старая сволочь революционная мстит… И творить стало ненужно и страшно: в сердце лезут, в мозги, в карман, под одеяло. А мы-то, художники, чувствуем и страдаем больше других. Бедные наши жёны! Бедные наши дети! Бедные наши сердца!
* [Циковский] Сегодня еду к Голуа. У него гостит Фуджита, японец, Вы его знаете. Голуа сидит пока на бобах в ожидании картошки или манны от Катерин Драер. Кэт купила картину, обещала посылать ежемесячно, и крах на бирже, и стоп… Пока живёт хорошо, пользуется кредитом от лавочников и молочников. Удим иногда рыбу на обед. Однажды наудили так, что и на ужин осталось. Сегодня еду к нему, буду кланяться…
* [Лентулов] То, что я Вам не писал - это ничего не значит - когда Вы видели или знали, что я писал письма? (это исключение - так как я очень хочу Вас видеть). Я очень Вас благодарю (хотя с запозданием на четверть века) за посланные мне книги. Я начал писать (не картины, а о балете). Но, складываются так обстоятельства, что мне придётся писать об искусстве и наших с Вами молодых годах…
* * *
Отличная книжка.
Частные случаи. Борис Гройс. Перевод А. Матвеевой. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2020.
Бориса Гройса либо искренне любишь и зачитываешься, либо вообще не можешь его читать, ни в каких форматах и даже если заставлять. По крайней мере, в моем окружении так. И этот сборник эссе может стать для вас - если вы ещё ни разу не читали Гройса - «пилотный проектом».
А попробовать стоит. Эрудиция, авангардистская приверженность, словарная ёмкость лингвиста и математическое стремление превратить мысль в лаконичную формулу делает короткие произведения Гройса эссеистическими жемчужинами. Тем более, что пишет он об искусстве, затрагивая период с начала ХХ века и до наших дней и пытаясь не столько понять «что хотел сказать автор», сколько поделиться мыслями, почему он сказал именно так именно в этот момент, в этом «поле», с этими людьми, после этих событий…
Цитатно.
* Я не пытаюсь анализировать произведение [искусства] - его «содержание» или «месседж». Напротив, я пытаюсь уйти от произведения и посмотреть на мир взглядом, который уже не совсем мой, поскольку его модифицировала, изменила встреча с этим произведением. Я пытаюсь понимать искусство как практику, изменяющую взгляд и мышление, - как будто современные художники при всей своей полной внерелигиозности всё же умеют производить метанойю в зрительских душах.
* В контексте современного искусства стратегия создания личной коллекции, включающей в себя очевидно разнородные предметы, попавшие в неё по какому-то непонятному, тайному или даже случайному выбору, давно и хорошо знакома. Но, как правило, современные художники, собирающие свои коллекции или даже персональные музеи, используют реди-мейды, фотографии и видео, которые дают этим художникам возможность собирать свой собственный мир, а не создавать его… возможно, правильнее описывать их как возникновение нового типа авторства, который выражается не в акте производства, а в акте потребления или апроприации, - делегированного, присвоенного авторства post factum.
* … художественный авангард с самого начала был движим двумя противоположными желаниями: быть абсолютно современным и в то же время избежать привязки к своей собственной эпохе, чтобы следующий шаг исторического прогресса не отправил его в прошлое… Авангард хотел быть новым… Но, как ни парадоксально, именно это желание подчинило художников авангарда нарративу истории искусства, который, конечно, изначально основан на различении старого и нового, на посыле, что новое искусство возникает через сравнение со старым…
* История осознания Холокоста полна многочисленных и разнообразных попыток компенсировать понесённую утрату, восстановить и стабилизировать память о разрушенном и похороненном прошлом, ретроспективно возродить и разорванную еврейскую традицию, и утраченное наследие «хорошей немецкой культуры»… Это объясняет, почему в большинстве художественных произведений на тему Холокоста фигурируют фотографии, надписи на камнях, похожих на надгробия, и из этого рождается надежда на некое возрождение всех символов институциональной памяти…Ребекка Хорн в своём проекте использует совершенно иной подход. Её инсталляция, несомненно, тоже архив, но… другой - архив не памяти, а забвения. Собрание разбросанного пепла… Задача этого архива - не помочь нам загладить исторический разрыв и навести мосты через разлом, который отделяет нас от погибших, а наоборот: заявить о невозможности наладить такую связь между нами и выжженным прошлым.
* Смена режима… обычно сопровождается волной иконоборчества. Такие волны можно было наблюдать в случаях протестантизма, покорения испанцами Америки или недавние времена после падения социалистических режимов в Восточной Европе. Французские революционеры пошли другим путём: вместо того чтобы уничтожать сакральные и профанные предметы, принадлежавшие старому режиму, они их дефункционализировали - или, иначе говоря, эстетизировали. Французская революция превращала вещи старого режима в то, что мы сегодня называем искусством, то есть в предметы не для пользования, а для чистого созерцания.
* * *
Отличная книжка.
Бориса Гройса либо искренне любишь и зачитываешься, либо вообще не можешь его читать, ни в каких форматах и даже если заставлять. По крайней мере, в моем окружении так. И этот сборник эссе может стать для вас - если вы ещё ни разу не читали Гройса - «пилотный проектом».
А попробовать стоит. Эрудиция, авангардистская приверженность, словарная ёмкость лингвиста и математическое стремление превратить мысль в лаконичную формулу делает короткие произведения Гройса эссеистическими жемчужинами. Тем более, что пишет он об искусстве, затрагивая период с начала ХХ века и до наших дней и пытаясь не столько понять «что хотел сказать автор», сколько поделиться мыслями, почему он сказал именно так именно в этот момент, в этом «поле», с этими людьми, после этих событий…
Цитатно.
* Я не пытаюсь анализировать произведение [искусства] - его «содержание» или «месседж». Напротив, я пытаюсь уйти от произведения и посмотреть на мир взглядом, который уже не совсем мой, поскольку его модифицировала, изменила встреча с этим произведением. Я пытаюсь понимать искусство как практику, изменяющую взгляд и мышление, - как будто современные художники при всей своей полной внерелигиозности всё же умеют производить метанойю в зрительских душах.
* В контексте современного искусства стратегия создания личной коллекции, включающей в себя очевидно разнородные предметы, попавшие в неё по какому-то непонятному, тайному или даже случайному выбору, давно и хорошо знакома. Но, как правило, современные художники, собирающие свои коллекции или даже персональные музеи, используют реди-мейды, фотографии и видео, которые дают этим художникам возможность собирать свой собственный мир, а не создавать его… возможно, правильнее описывать их как возникновение нового типа авторства, который выражается не в акте производства, а в акте потребления или апроприации, - делегированного, присвоенного авторства post factum.
* … художественный авангард с самого начала был движим двумя противоположными желаниями: быть абсолютно современным и в то же время избежать привязки к своей собственной эпохе, чтобы следующий шаг исторического прогресса не отправил его в прошлое… Авангард хотел быть новым… Но, как ни парадоксально, именно это желание подчинило художников авангарда нарративу истории искусства, который, конечно, изначально основан на различении старого и нового, на посыле, что новое искусство возникает через сравнение со старым…
* История осознания Холокоста полна многочисленных и разнообразных попыток компенсировать понесённую утрату, восстановить и стабилизировать память о разрушенном и похороненном прошлом, ретроспективно возродить и разорванную еврейскую традицию, и утраченное наследие «хорошей немецкой культуры»… Это объясняет, почему в большинстве художественных произведений на тему Холокоста фигурируют фотографии, надписи на камнях, похожих на надгробия, и из этого рождается надежда на некое возрождение всех символов институциональной памяти…Ребекка Хорн в своём проекте использует совершенно иной подход. Её инсталляция, несомненно, тоже архив, но… другой - архив не памяти, а забвения. Собрание разбросанного пепла… Задача этого архива - не помочь нам загладить исторический разрыв и навести мосты через разлом, который отделяет нас от погибших, а наоборот: заявить о невозможности наладить такую связь между нами и выжженным прошлым.
* Смена режима… обычно сопровождается волной иконоборчества. Такие волны можно было наблюдать в случаях протестантизма, покорения испанцами Америки или недавние времена после падения социалистических режимов в Восточной Европе. Французские революционеры пошли другим путём: вместо того чтобы уничтожать сакральные и профанные предметы, принадлежавшие старому режиму, они их дефункционализировали - или, иначе говоря, эстетизировали. Французская революция превращала вещи старого режима в то, что мы сегодня называем искусством, то есть в предметы не для пользования, а для чистого созерцания.
* * *
Отличная книжка.
Русский Амстердам. А. Десницкий. Издательство «Даръ», 2017.
Занятный сборник непродолжительных произведений от писателя, сочетающего лукавость, меркантильность и банальную жадность (хотя бы в отношении букв) с мягкими бликами душевности, которая может быть только у очень мудрого, глубокого человека. Если знаете, что ещё написал Десницкий, то поймёте, о какой именно душевности идёт речь, но эта книга Андрея Сергеевича - мирская, прям совсем, прям донельзя. Тем интереснее.
Не могу сказать, что все составляющие книги понравились, но с современниками у меня и без Десницкого всё сложно. К нему те же претензии, что и к прочим: не высушил задумку, недопрессовал ее, недофильтровал. Получили неплохую книжку с вкраплениями гениальности, но можно было больше. В следующий раз?..
Цитатно.
* … как описать тому, кто не покидал впопыхах Москву, матерящуюся по очередям конца 1991 года, ради города, где еда в магазине – не пожарный набат, а симфония Моцарта?
* - Ребята, надо выпить. За конец прекрасной эпохи.
- Стоя, не чокаясь, - поддержал Леша.
- Да, конечно! - кивнул Сережа.
- Мальчики, там бордо… - встрепенулась Нинка.
- Who’s commemoration? - донеслось из англоязычного угла.
- Sowjetunie, - ответили из голландского. И люди начали - почти всерьез - подниматься.
Огромный негр-американец безукоризненно точно и красиво запел без слов мелодию советского гимна. Все стояли… У кого оказалось налито - присоединились, а остальным было неудобно булькать под траурный тост. Хохма перестала быть хохмой.
* Когда через час он вернулся на условленное место, полиция была уже там. Здоровенный детина выламывал саксофон из Вовкиных рук, а тот не хотел отдавать… Наконец, первый полицейский здорово крутанул инструмент, и новенький саксофон, блеснув в воздухе, звонко грохнулся о мостовую и распался на составные части. Вовка ахнул и нагнулся за «дудкой»… Что-то опять звякнуло, и еще раз, второй детина что-то сказал первому, они повернулись и медленно пошли прочь. Вовка сидел на корточках и плакал. Саша подошел, сел рядом и почему-то стал нежно гладить металическую трубку со свежей вмятиной на боку…
* … Как ни долго длится похмелье, а когда-то народ и опомнится. Затоскует об утраченном. Но прошлое прошло. Кто тогда не пожалеет о нём, у того нет сердца, а кто захочет в него вернуться – у того нет головы. Поубивает друг друга, не без этого, думаю, крови много прольется, как попрут одни за сказочный коммунизм, какого не было, а другие на них за сказочную демократию, какой тоже не будет...
* Средиземное море тихо вздыхало и блестело под луной, ждали завтрашнего утра белые пластиковые топчаны, сиял вдали огнями отель… А двое пьяных мужиков сидели в обнимку у самой воды и рычали старинную песню советских туристов: «Не нужен нам берррег турррецкий»… И было им даже что-то вроде счастья.
* * *
Неплохая книжка. А к Десницкому мы ещё вернёмся.
Занятный сборник непродолжительных произведений от писателя, сочетающего лукавость, меркантильность и банальную жадность (хотя бы в отношении букв) с мягкими бликами душевности, которая может быть только у очень мудрого, глубокого человека. Если знаете, что ещё написал Десницкий, то поймёте, о какой именно душевности идёт речь, но эта книга Андрея Сергеевича - мирская, прям совсем, прям донельзя. Тем интереснее.
Не могу сказать, что все составляющие книги понравились, но с современниками у меня и без Десницкого всё сложно. К нему те же претензии, что и к прочим: не высушил задумку, недопрессовал ее, недофильтровал. Получили неплохую книжку с вкраплениями гениальности, но можно было больше. В следующий раз?..
Цитатно.
* … как описать тому, кто не покидал впопыхах Москву, матерящуюся по очередям конца 1991 года, ради города, где еда в магазине – не пожарный набат, а симфония Моцарта?
* - Ребята, надо выпить. За конец прекрасной эпохи.
- Стоя, не чокаясь, - поддержал Леша.
- Да, конечно! - кивнул Сережа.
- Мальчики, там бордо… - встрепенулась Нинка.
- Who’s commemoration? - донеслось из англоязычного угла.
- Sowjetunie, - ответили из голландского. И люди начали - почти всерьез - подниматься.
Огромный негр-американец безукоризненно точно и красиво запел без слов мелодию советского гимна. Все стояли… У кого оказалось налито - присоединились, а остальным было неудобно булькать под траурный тост. Хохма перестала быть хохмой.
* Когда через час он вернулся на условленное место, полиция была уже там. Здоровенный детина выламывал саксофон из Вовкиных рук, а тот не хотел отдавать… Наконец, первый полицейский здорово крутанул инструмент, и новенький саксофон, блеснув в воздухе, звонко грохнулся о мостовую и распался на составные части. Вовка ахнул и нагнулся за «дудкой»… Что-то опять звякнуло, и еще раз, второй детина что-то сказал первому, они повернулись и медленно пошли прочь. Вовка сидел на корточках и плакал. Саша подошел, сел рядом и почему-то стал нежно гладить металическую трубку со свежей вмятиной на боку…
* … Как ни долго длится похмелье, а когда-то народ и опомнится. Затоскует об утраченном. Но прошлое прошло. Кто тогда не пожалеет о нём, у того нет сердца, а кто захочет в него вернуться – у того нет головы. Поубивает друг друга, не без этого, думаю, крови много прольется, как попрут одни за сказочный коммунизм, какого не было, а другие на них за сказочную демократию, какой тоже не будет...
* Средиземное море тихо вздыхало и блестело под луной, ждали завтрашнего утра белые пластиковые топчаны, сиял вдали огнями отель… А двое пьяных мужиков сидели в обнимку у самой воды и рычали старинную песню советских туристов: «Не нужен нам берррег турррецкий»… И было им даже что-то вроде счастья.
* * *
Неплохая книжка. А к Десницкому мы ещё вернёмся.
Театральная история. А. Соломонов. Издательство «Альпина нон-фикшн», 2017.
Не знаю, видели ли вы, читали ли какие-то отзывы об этой книге, но слышать, наверное, что-то слышали. Яркий, триумфальный дебют, выпуклые (прекрасное слово!) персонажи, характерный и знающий слог, всё метко, всё уместно, всё сатирически. А как рукоплескали театральные актёры! Они, впрочем, всегда рукоплещут, когда про театр.
Книгу одолела со второго подхода. В первый раз взялась за неё после хвалебных од от друзей и знакомых. Ну, и автор, к тому же, бывший (и довольно давно) хабаровчанин. Но осилила лишь половину: в книге оказалось слишком много «болеющего» Соломонова. О чем речь? Смею предположить, что Артур Петрович предельно искренне описал свои личные мечтания, метания и актерские надежды, которые, увы, не сбылись и не оправдались. И растеклась профессиональная желчь…
Однако я не привыкла оставлять начатое на полпути. Во второй подход ранее прочитанное прошла решительным спринтом, игнорируя «болеющего», и взялась за оставшуюся половину. Как позже выяснилось, не зря взялась - именно тут случилось мне прозрение и счастье. Написано отлично. Местами иронично-тонко. Обидчиво. Устало. Очень, очень театрализовано. И знаете, была б я актёром, я б тоже рукоплескала.
Цитатно.
* Мы нашли друг друга: невостребованная актриса, проявляющая столько в общем-то неуместного филологического пыла, и неуспешный актёр, склонный к рефлексии. Эти достоинства нас украшали мало и ещё меньше помогали. Я думаю, что развились они от беспросветной неуспешности нашей. Вот если придавить траву - она выползет-прорастёт, но всё равно будет какая-то убогонькая.
* Он понимал, что унижен, унижен беспричинно, но винил не режиссера, а себя… Он вообще был склонен винить себя за любое несчастье, жертвой которого пал. Вместе с тем это была хитрость - ведь как только он признал бы себя невиновным, ему следом за этим пришлось бы признать себя бессильным… А потому лучше вспомнить (или придумать) преступление под неожиданно настигшее его наказание. Чтобы боль приходила как возмездие, а не как следствие случайной прихоти…
* За огромным сервированным столом сидел [меценат театра] Ипполит Карлович: чёрный костюм, непроницаемые глаза, приветливая улыбка… [читает донос]
- А вот ещё какие кошмары сообщены: «Что же будет проповедано со сцены нашего театра с помощью отца Лоренцо, кощунственно преображенного в буддийского монаха?.. Отец Лоренцо! - обратился Ипполит Карлович к господину Ганелю. - Кощунственно преображенный! Как тебе мои пончики?
- Я не ел ваши пончики, - ответил господин Ганель.
- А, ещё же не было. Десерта. Как долго мы сидим. Хорошо сидим. Но долго.
* … Будучи актёром-язычником, Ардалион должен был изображать отречение от Христа. Прямо на сцене он почувствовал присутствие Духа Святого. И отказался играть…
- А как Ардалион стал мучеником?
- Его бросили на раскалённую сковороду.
- Мученик Ардалион заслуживает восхищения.
- Мученики не восхищения заслуживают! - воскликнул отец Никодим. - Преклонения!
* [в храме во время отпевания, в адрес усопшего] Я не знаю глубинных миросозерцаний Преображенского… Но я полагаю, что ему было сложно, почти невозможно представить, что столь богатая натура вдруг, в одно мгновение перестанет быть. Я почти уверен, что Сергей понимал: загробной жизни не будет. По крайней мере для него.
- Отец Никоди-и-м! - простонал псаломщик. - Отец Никодим, это нонсенс!
Священник ласково поглядел на псаломщика.
- Тебе не идёт это слово, Фома…
* * *
Удивительно мало реакций на книгу со стороны православной церкви. Потом доберутся, наверное. А книжка хорошая. Не без самолюбования, конечно, но хорошая. Эпизодами - прям отличная, а я редко хвалю современников.
P. S.: а сегодня у автора день рождения.
Не знаю, видели ли вы, читали ли какие-то отзывы об этой книге, но слышать, наверное, что-то слышали. Яркий, триумфальный дебют, выпуклые (прекрасное слово!) персонажи, характерный и знающий слог, всё метко, всё уместно, всё сатирически. А как рукоплескали театральные актёры! Они, впрочем, всегда рукоплещут, когда про театр.
Книгу одолела со второго подхода. В первый раз взялась за неё после хвалебных од от друзей и знакомых. Ну, и автор, к тому же, бывший (и довольно давно) хабаровчанин. Но осилила лишь половину: в книге оказалось слишком много «болеющего» Соломонова. О чем речь? Смею предположить, что Артур Петрович предельно искренне описал свои личные мечтания, метания и актерские надежды, которые, увы, не сбылись и не оправдались. И растеклась профессиональная желчь…
Однако я не привыкла оставлять начатое на полпути. Во второй подход ранее прочитанное прошла решительным спринтом, игнорируя «болеющего», и взялась за оставшуюся половину. Как позже выяснилось, не зря взялась - именно тут случилось мне прозрение и счастье. Написано отлично. Местами иронично-тонко. Обидчиво. Устало. Очень, очень театрализовано. И знаете, была б я актёром, я б тоже рукоплескала.
Цитатно.
* Мы нашли друг друга: невостребованная актриса, проявляющая столько в общем-то неуместного филологического пыла, и неуспешный актёр, склонный к рефлексии. Эти достоинства нас украшали мало и ещё меньше помогали. Я думаю, что развились они от беспросветной неуспешности нашей. Вот если придавить траву - она выползет-прорастёт, но всё равно будет какая-то убогонькая.
* Он понимал, что унижен, унижен беспричинно, но винил не режиссера, а себя… Он вообще был склонен винить себя за любое несчастье, жертвой которого пал. Вместе с тем это была хитрость - ведь как только он признал бы себя невиновным, ему следом за этим пришлось бы признать себя бессильным… А потому лучше вспомнить (или придумать) преступление под неожиданно настигшее его наказание. Чтобы боль приходила как возмездие, а не как следствие случайной прихоти…
* За огромным сервированным столом сидел [меценат театра] Ипполит Карлович: чёрный костюм, непроницаемые глаза, приветливая улыбка… [читает донос]
- А вот ещё какие кошмары сообщены: «Что же будет проповедано со сцены нашего театра с помощью отца Лоренцо, кощунственно преображенного в буддийского монаха?.. Отец Лоренцо! - обратился Ипполит Карлович к господину Ганелю. - Кощунственно преображенный! Как тебе мои пончики?
- Я не ел ваши пончики, - ответил господин Ганель.
- А, ещё же не было. Десерта. Как долго мы сидим. Хорошо сидим. Но долго.
* … Будучи актёром-язычником, Ардалион должен был изображать отречение от Христа. Прямо на сцене он почувствовал присутствие Духа Святого. И отказался играть…
- А как Ардалион стал мучеником?
- Его бросили на раскалённую сковороду.
- Мученик Ардалион заслуживает восхищения.
- Мученики не восхищения заслуживают! - воскликнул отец Никодим. - Преклонения!
* [в храме во время отпевания, в адрес усопшего] Я не знаю глубинных миросозерцаний Преображенского… Но я полагаю, что ему было сложно, почти невозможно представить, что столь богатая натура вдруг, в одно мгновение перестанет быть. Я почти уверен, что Сергей понимал: загробной жизни не будет. По крайней мере для него.
- Отец Никоди-и-м! - простонал псаломщик. - Отец Никодим, это нонсенс!
Священник ласково поглядел на псаломщика.
- Тебе не идёт это слово, Фома…
* * *
Удивительно мало реакций на книгу со стороны православной церкви. Потом доберутся, наверное. А книжка хорошая. Не без самолюбования, конечно, но хорошая. Эпизодами - прям отличная, а я редко хвалю современников.
P. S.: а сегодня у автора день рождения.
Тени в западном искусстве. Э. Гомбрих. Перевод Л. Эбралидзе. Издательство «Альпина нон-фикшн, 2019.
Ещё одна книжка, о которой рассказывала вместе с Лимонартом. В ней описывается «изобразительная» история оптического явления, которое постоянно видишь, но о котором редко задумываешься. Мелькнуло, отметилось, оформило объём, подчеркнуло границы света и тут же изменилось, исчезло… Речь о тени.
⠀
Выход книжки был приурочен к выставке, которая открылась в весной 1995 года в Национальной галерее Лондона. «Shadows: The Depiction of Cast Shadows in Western Art» описывает начало обращения визуального искусства к тени, его материальную, овеществлённую эксплуатацию или сознательное, смысловое игнорирование. На примере известных и не очень известных полотен Гомбрих хронологически рассказывает, как тени искажают мир или, наоборот, обнажают скрытые сущности. Вот тень как предчувствие и пророчество, а вот - как политическая хлёсткая сатира; здесь тень - словно пропасть, граница яви, а здесь - мнимая суть, которой будто и нет.
⠀
Совмещая знания оптики, истории и этапов развития художественного мира, автор-искусствовед вновь умудрился удивить. Книжка получилась небольшой, но значимой, содержательной, создающей импульс для дальнейших собственных изысканий. Цитатно.
* Пока электрическое освещение не получило широкого распространения, зрители, смотревшие на полотна, гораздо больше зависели от дневного света и его источника. Известно, что на алтарных изображениях художники нередко писали тени и свет так, чтобы и на картине, и в часовне он падал с одной стороны. Судя по всему, источник света на полотне определял даже развеску в картинных галереях: Абрахам ван дер Дорт, хранитель картин и редкостей короля Карла I и автор каталога королевской коллекции, всегда отмечал в инвентарных описях направление света на полотне, предположительно, чтобы сохранить некоторую логику в развеске картин.
* … «Salvator Mundi» работы Бенедетто Рускони… Здесь обе руки Христа отбрасывают тени на бортик, а та, что поднята для благословения, ещё и отбрасывает тень на грудь Спасителя. Это не портрет в привычном смысле слова, а изображение Воскресшего Христа, и игра света и тени призвана подчеркнуть физическую реальность его возвращённого к жизни тела.
* … среди возможностей падающей тени едва ли не главная - усиливать ощущение света.
* Голландские художники-пейзажисты XVII века знали, как передать ощущение широкого простора, изобразив, как тени от готовых пролиться дождем туч ложатся на поверхность земли.
* «Попробуйте вместо фигуры поместить на полотно лишь тень, - писал [Гоген] в 1888 году Эмилю Бернару, - и вы увидите, что вы сами определяете степень необычности образа, который создали». Больше чем за два десятилетия до этого французский салонный живописец Жан-Леон Жером прославился благодаря полотну с изображением Голгофы, вписав лишь тени от крестов в пейзаж, отмеченный выдающимся драматизмом.
* * *
Хорошая книжка. Для любознательных.
Ещё одна книжка, о которой рассказывала вместе с Лимонартом. В ней описывается «изобразительная» история оптического явления, которое постоянно видишь, но о котором редко задумываешься. Мелькнуло, отметилось, оформило объём, подчеркнуло границы света и тут же изменилось, исчезло… Речь о тени.
⠀
Выход книжки был приурочен к выставке, которая открылась в весной 1995 года в Национальной галерее Лондона. «Shadows: The Depiction of Cast Shadows in Western Art» описывает начало обращения визуального искусства к тени, его материальную, овеществлённую эксплуатацию или сознательное, смысловое игнорирование. На примере известных и не очень известных полотен Гомбрих хронологически рассказывает, как тени искажают мир или, наоборот, обнажают скрытые сущности. Вот тень как предчувствие и пророчество, а вот - как политическая хлёсткая сатира; здесь тень - словно пропасть, граница яви, а здесь - мнимая суть, которой будто и нет.
⠀
Совмещая знания оптики, истории и этапов развития художественного мира, автор-искусствовед вновь умудрился удивить. Книжка получилась небольшой, но значимой, содержательной, создающей импульс для дальнейших собственных изысканий. Цитатно.
* Пока электрическое освещение не получило широкого распространения, зрители, смотревшие на полотна, гораздо больше зависели от дневного света и его источника. Известно, что на алтарных изображениях художники нередко писали тени и свет так, чтобы и на картине, и в часовне он падал с одной стороны. Судя по всему, источник света на полотне определял даже развеску в картинных галереях: Абрахам ван дер Дорт, хранитель картин и редкостей короля Карла I и автор каталога королевской коллекции, всегда отмечал в инвентарных описях направление света на полотне, предположительно, чтобы сохранить некоторую логику в развеске картин.
* … «Salvator Mundi» работы Бенедетто Рускони… Здесь обе руки Христа отбрасывают тени на бортик, а та, что поднята для благословения, ещё и отбрасывает тень на грудь Спасителя. Это не портрет в привычном смысле слова, а изображение Воскресшего Христа, и игра света и тени призвана подчеркнуть физическую реальность его возвращённого к жизни тела.
* … среди возможностей падающей тени едва ли не главная - усиливать ощущение света.
* Голландские художники-пейзажисты XVII века знали, как передать ощущение широкого простора, изобразив, как тени от готовых пролиться дождем туч ложатся на поверхность земли.
* «Попробуйте вместо фигуры поместить на полотно лишь тень, - писал [Гоген] в 1888 году Эмилю Бернару, - и вы увидите, что вы сами определяете степень необычности образа, который создали». Больше чем за два десятилетия до этого французский салонный живописец Жан-Леон Жером прославился благодаря полотну с изображением Голгофы, вписав лишь тени от крестов в пейзаж, отмеченный выдающимся драматизмом.
* * *
Хорошая книжка. Для любознательных.
Живопись 1910-1930-х годов. Авангард. З. Трегулова, Т. Карпова и авторы аннотаций. Государственная Третьяковская галерея, 2020.
Эту книжку можно было бы назвать каталогом, но с уточнением - каталогом историй. Для каждой работы, включенной в сборник, авторы написали небольшой рассказ, вплетая в него части биографии художника, отзывы критиков и современников и описание этапов развития искусства (причём, речь не только о русском авангарде). При этом работы - из коллекции Третьяковки, собранные, выкупленные, подаренные, переданные…
Конечно, истинным ценителям эти истории покажутся поверхностными, поскольку сложно в двух страницах исчерпывающе описать работу, ставшую знаковой для всего мира - а в книжке именно такие работы. А вот всем остальным она, уверена, понравится и поможет в дальнейшем лучше ориентироваться в картинках, всё чаще мелькающих в калейдоскопе окружающего нас искусства. Лично я открыла для себя два «новых» имени и напомнила ещё одно, уже изрядно мною позабытое.
Пожалуй, книжку можно рекомендовать как учебник для ликбеза по авангарду (хотя есть и весьма спорные мнения). И иллюстрации хорошие. Цитатно.
* Начав с произведений, эпатирующих своей дерзостью и новизной, бубнововалетцы затем двигаются вспять - от неопремитивизма и фовизма к сезаннизму, а впоследствии и к разным вариантам советского неоакадемизма… Главным ориентиром в этот период становится живопись Сезанна, прочитанная как некая новая упорядочивающая система, своего рода аналог академической.
* Учитель Машкова В. А. Серов, скептически относящийся к его манере, не смог не признать, что такая темпераментная живопись достойна уважения. Увидев картину в Париже на Осеннем салоне 1910-го, Серов писал И. А. Морозову: «Очень неплох был наш московский Матисс - Машков - серьёзно. Его фрукты весьма бодро и звонка написаны. Сам Матисс не нравится…». Примечательно, что это пишет учитель об ученике, когда-то дразнившем его зелёными и фиолетовыми подмышками натурщиц!
* [Кандинский] Живопись есть грохочущее столкновение различных миров, призванных путём борьбы и среди этой борьбы миров между собой создать новый мир, который зовётся произведением. Каждое произведение возникает и технически так, как возник космос, - оно проходит путём катастроф , подобных хаотическому рёву оркестра, выливающемуся, в конце концов, в симфонию, имя которой - музыка сфер. Создание произведения есть мироздание».
* По словам Н. Н. Пунина, «новизна татлинского рельефа по сравнению с фреской Рафаэля только в том, что поверхность и фактура и прочее доведены Татлиным до элемента, в остальном же - это непрерывная традиция».
* [Клюн] писал: «Картина поражает нас исключительно соотношением цветовых масс, только красочным эффектом. Синий квадрат в картине не будет квадратом в узком смысле, а только формой, заключающей в себе цветовую массу определенного цвета и силы». Не слишком погрешив против истины, можно сказать, что «движение цветовых масс» и было для художника главным, если не единственным содержанием беспредметной картины.
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
Эту книжку можно было бы назвать каталогом, но с уточнением - каталогом историй. Для каждой работы, включенной в сборник, авторы написали небольшой рассказ, вплетая в него части биографии художника, отзывы критиков и современников и описание этапов развития искусства (причём, речь не только о русском авангарде). При этом работы - из коллекции Третьяковки, собранные, выкупленные, подаренные, переданные…
Конечно, истинным ценителям эти истории покажутся поверхностными, поскольку сложно в двух страницах исчерпывающе описать работу, ставшую знаковой для всего мира - а в книжке именно такие работы. А вот всем остальным она, уверена, понравится и поможет в дальнейшем лучше ориентироваться в картинках, всё чаще мелькающих в калейдоскопе окружающего нас искусства. Лично я открыла для себя два «новых» имени и напомнила ещё одно, уже изрядно мною позабытое.
Пожалуй, книжку можно рекомендовать как учебник для ликбеза по авангарду (хотя есть и весьма спорные мнения). И иллюстрации хорошие. Цитатно.
* Начав с произведений, эпатирующих своей дерзостью и новизной, бубнововалетцы затем двигаются вспять - от неопремитивизма и фовизма к сезаннизму, а впоследствии и к разным вариантам советского неоакадемизма… Главным ориентиром в этот период становится живопись Сезанна, прочитанная как некая новая упорядочивающая система, своего рода аналог академической.
* Учитель Машкова В. А. Серов, скептически относящийся к его манере, не смог не признать, что такая темпераментная живопись достойна уважения. Увидев картину в Париже на Осеннем салоне 1910-го, Серов писал И. А. Морозову: «Очень неплох был наш московский Матисс - Машков - серьёзно. Его фрукты весьма бодро и звонка написаны. Сам Матисс не нравится…». Примечательно, что это пишет учитель об ученике, когда-то дразнившем его зелёными и фиолетовыми подмышками натурщиц!
* [Кандинский] Живопись есть грохочущее столкновение различных миров, призванных путём борьбы и среди этой борьбы миров между собой создать новый мир, который зовётся произведением. Каждое произведение возникает и технически так, как возник космос, - оно проходит путём катастроф , подобных хаотическому рёву оркестра, выливающемуся, в конце концов, в симфонию, имя которой - музыка сфер. Создание произведения есть мироздание».
* По словам Н. Н. Пунина, «новизна татлинского рельефа по сравнению с фреской Рафаэля только в том, что поверхность и фактура и прочее доведены Татлиным до элемента, в остальном же - это непрерывная традиция».
* [Клюн] писал: «Картина поражает нас исключительно соотношением цветовых масс, только красочным эффектом. Синий квадрат в картине не будет квадратом в узком смысле, а только формой, заключающей в себе цветовую массу определенного цвета и силы». Не слишком погрешив против истины, можно сказать, что «движение цветовых масс» и было для художника главным, если не единственным содержанием беспредметной картины.
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
Монолог Исабели, которая смотрит на дождь в Макондо. Габриэль Гарсиа Маркес. Перевод В. Капустиной. Издательство «Азбука», 2012.
Одно из тех произведений, от которых сначала не ждёшь многого, а потом не представляешь как разобрать на цитаты - всё сама жизнь. В нём много про дождь и наши ощущения во время дождя, много привычной латиноамериканской мистики, которая словно симбиоз народной мудрости и яркого колумбийского мракобесия, много символов, примет, образов и такой настоящий маркесовский стиль…
«Монолог…» чаще всего включают в сборники, но позволю себе вынести его отдельно, как-бы-вне-книги. И советую почитать его в разных переводах (кроме Капустиной есть ещё Рыбкин, Герман, Благовещенский, Грейдинг), чтобы почувствовать настроение, поймать ощущение лёгкого лета, возвращающегося после затяжного, нудного, утомляющего душу дождя.
Цитатно.
* Дождь монотонно лил весь день. Вода падала с равномерной и успокаивающей силой, - такое ощущение бывает, когда целый день едешь в поезде. Дождь незаметно проникал в нас все глубже и глубже. В понедельник на рассвете, когда мы закрывали дверь от резкого и холодного ветра из патио, наши чувства уже были наполнены дождем до краев. В понедельник утром он хлынул через край…
* … а дождь тем временем рос, как огромное дерево, возвышаясь над другими деревьями… [отец] потерянно блуждал взглядом по лабиринту дождя. [А] я вспомнила ночи в августе, когда в чудесной тишине бывает слышен только тысячелетний скрип Земли, вращающейся на проржавевшей, несмазанной оси.
* Весь понедельник дождь лил, как в воскресенье. Но затем он пошел как-то иначе, потому что на сердце стало совсем по-другому и очень горько.
- Видно, дождь никогда не кончится...
* В четверг утром запахи пропали, и к тому же мы утратили чувство расстояния. Всякое понятие о времени, и так уже искаженное со вчерашнего дня, исчезло совсем. Тогда не стало и четверга. То, что должно было быть четвергом, представляло собой аморфную массу, некую физическую субстанцию, рыхлую на ощупь, которую, чтобы высунуться в пятницу, можно было раздвинуть руками. А потом уже не стало различия между мужчинами и женщинами...
* Только тогда до меня дошло, что дождь кончился и вокруг нас простирается тишина, таинственный и глубокий покой. Мы пребывали в том совершенном состоянии, которое, должно быть, очень похоже на смерть… Потом свежий ветерок захлопал створкой двери, заскрипел дверной засов, и нечто плотное и тяжелое, как созревший плод, упало в бассейн патио с глубоким низким звуком. В воздухе угадывалось присутствие кого-то невидимого, улыбающегося в темноте...
* * *
Почувствовали свежесть после дождя? ) Отличная та книжка, если в ней есть этот монолог. Верю в это. А книжку на фото выше можно купить на iberlibro.com за символические евроденьги ))
Одно из тех произведений, от которых сначала не ждёшь многого, а потом не представляешь как разобрать на цитаты - всё сама жизнь. В нём много про дождь и наши ощущения во время дождя, много привычной латиноамериканской мистики, которая словно симбиоз народной мудрости и яркого колумбийского мракобесия, много символов, примет, образов и такой настоящий маркесовский стиль…
«Монолог…» чаще всего включают в сборники, но позволю себе вынести его отдельно, как-бы-вне-книги. И советую почитать его в разных переводах (кроме Капустиной есть ещё Рыбкин, Герман, Благовещенский, Грейдинг), чтобы почувствовать настроение, поймать ощущение лёгкого лета, возвращающегося после затяжного, нудного, утомляющего душу дождя.
Цитатно.
* Дождь монотонно лил весь день. Вода падала с равномерной и успокаивающей силой, - такое ощущение бывает, когда целый день едешь в поезде. Дождь незаметно проникал в нас все глубже и глубже. В понедельник на рассвете, когда мы закрывали дверь от резкого и холодного ветра из патио, наши чувства уже были наполнены дождем до краев. В понедельник утром он хлынул через край…
* … а дождь тем временем рос, как огромное дерево, возвышаясь над другими деревьями… [отец] потерянно блуждал взглядом по лабиринту дождя. [А] я вспомнила ночи в августе, когда в чудесной тишине бывает слышен только тысячелетний скрип Земли, вращающейся на проржавевшей, несмазанной оси.
* Весь понедельник дождь лил, как в воскресенье. Но затем он пошел как-то иначе, потому что на сердце стало совсем по-другому и очень горько.
- Видно, дождь никогда не кончится...
* В четверг утром запахи пропали, и к тому же мы утратили чувство расстояния. Всякое понятие о времени, и так уже искаженное со вчерашнего дня, исчезло совсем. Тогда не стало и четверга. То, что должно было быть четвергом, представляло собой аморфную массу, некую физическую субстанцию, рыхлую на ощупь, которую, чтобы высунуться в пятницу, можно было раздвинуть руками. А потом уже не стало различия между мужчинами и женщинами...
* Только тогда до меня дошло, что дождь кончился и вокруг нас простирается тишина, таинственный и глубокий покой. Мы пребывали в том совершенном состоянии, которое, должно быть, очень похоже на смерть… Потом свежий ветерок захлопал створкой двери, заскрипел дверной засов, и нечто плотное и тяжелое, как созревший плод, упало в бассейн патио с глубоким низким звуком. В воздухе угадывалось присутствие кого-то невидимого, улыбающегося в темноте...
* * *
Почувствовали свежесть после дождя? ) Отличная та книжка, если в ней есть этот монолог. Верю в это. А книжку на фото выше можно купить на iberlibro.com за символические евроденьги ))
Иллюзии доктора Фаустино. Хуан Валера. Перевод Г. Степанова. Издательство «Художественная литература», 1970.
С испанской литературой (за исключением Сервантеса, но и там я скоро расскажу удивительное) меня стабильно знакомят латиноамериканцы. В принципе, связь понятна, но, повторюсь, непонятно, почему современная российская читающаяся общественность почти игнорирует и тех, и других, по обе стороны океана. А испанцы чудесные!
Хуан Валера, например, юрист, дипломат и писатель, а также философ, циник и критикан, за свою жизнь опубликовал несколько реалистично-нравоучительных романов, миксуя в своём стиле Достоевского, Куприна, Толстого и Тургенева. При этом его ирония настолько современна, что несколько раз приходилось одергивать себя и напоминать, что автор родился в 1824-ом году.
Биография Валеры вызывает восторг и уважение, и хочется прочитать всё им созданное, например, сборник писем о России из России, где он тусил в составе дипломатической миссии (эту книжку пока не нашла). Пока же - про «Иллюзии…». Здесь автор описывает мятущуюся душу, современного ему, ищущего призвание и признание хипстера с тяжелым аристократическим багажом, смешанным с перуанским прошлым и отзвуками мавританского противостояния. Всё настолько сложно, что герой становится вылинявшей копией самого себя… Цитатно.
* В детстве его звали просто Хуанильо. Он рано покинул Вильябермеху и вернулся туда уже в солидном возрасте и с изрядной суммой денег в кармане. Из почтения его стали величать доном, а поскольку он был свежеиспеченный дон, прибавили прозвище Свежий.
* Лица, враждебно настроенные к семье Мендоса, хотя и не до конца, но всё же понимали и другим давали понять, что либеральный дух этого семейства был проявлением духа средневекового анархизма, весьма похожего на современный, что беззаботность и отсутствие благочиния, характерные для Лопесов де Мендоса, особенно заметно проявились по возвращении командора Мендосы из революционной Франции. Членам этого семейства оказалось чуждым то, что так высоко ценится в современную эпоху: умение вести дела, расчетливая практичность, направленная на увеличение своего состояния, то есть то, что ныне зовут индустриализмом.
* Сущность того, что ныне называют дурным тоном, состоит в преувеличенном страхе впасть в него.
* … и ставило [его] в положение героя одной из повестей Вольтера. Герой этот приехал в Персию в разгар гражданской войны и на вопрос о том, какого барана он предпочитает, белого или чёрного, ответил, что цвет шерсти роли не играет, лишь бы баран был хорошо зажарен, и прибавил, что в спорах о белом и чёрном баране можно вообще потерять всех Баранов и что если стоит выбор между Иисусом и Вараввой и большинство склонно выбрать головореза Варавву, то делать это нужно быстро и согласно, а не резать друг другу головы до полного самоуничтожения.
* Вообще говоря, в Испании не меньше умных людей, чем в других странах, но зато ум этих людей несколько ограничен. Поэтому у нас чаще говорят о ловкости и смекалке, чем об уме. Однако эти качества не подкрепляются солидными знаниями - для этого мы слишком ленивы, - поэтому они не дают тех добрых плодов, которые могли бы дать… Отсюда - неустойчивость власти и руководства и недостаточное уважение к тем, кто их осуществляет. Но отсюда же - обилие желающих исполнять власть и их уверенность в том, что они могут претендовать на самые высокие титулы.
* * *
Хорошая книжка. Мудрая.
С испанской литературой (за исключением Сервантеса, но и там я скоро расскажу удивительное) меня стабильно знакомят латиноамериканцы. В принципе, связь понятна, но, повторюсь, непонятно, почему современная российская читающаяся общественность почти игнорирует и тех, и других, по обе стороны океана. А испанцы чудесные!
Хуан Валера, например, юрист, дипломат и писатель, а также философ, циник и критикан, за свою жизнь опубликовал несколько реалистично-нравоучительных романов, миксуя в своём стиле Достоевского, Куприна, Толстого и Тургенева. При этом его ирония настолько современна, что несколько раз приходилось одергивать себя и напоминать, что автор родился в 1824-ом году.
Биография Валеры вызывает восторг и уважение, и хочется прочитать всё им созданное, например, сборник писем о России из России, где он тусил в составе дипломатической миссии (эту книжку пока не нашла). Пока же - про «Иллюзии…». Здесь автор описывает мятущуюся душу, современного ему, ищущего призвание и признание хипстера с тяжелым аристократическим багажом, смешанным с перуанским прошлым и отзвуками мавританского противостояния. Всё настолько сложно, что герой становится вылинявшей копией самого себя… Цитатно.
* В детстве его звали просто Хуанильо. Он рано покинул Вильябермеху и вернулся туда уже в солидном возрасте и с изрядной суммой денег в кармане. Из почтения его стали величать доном, а поскольку он был свежеиспеченный дон, прибавили прозвище Свежий.
* Лица, враждебно настроенные к семье Мендоса, хотя и не до конца, но всё же понимали и другим давали понять, что либеральный дух этого семейства был проявлением духа средневекового анархизма, весьма похожего на современный, что беззаботность и отсутствие благочиния, характерные для Лопесов де Мендоса, особенно заметно проявились по возвращении командора Мендосы из революционной Франции. Членам этого семейства оказалось чуждым то, что так высоко ценится в современную эпоху: умение вести дела, расчетливая практичность, направленная на увеличение своего состояния, то есть то, что ныне зовут индустриализмом.
* Сущность того, что ныне называют дурным тоном, состоит в преувеличенном страхе впасть в него.
* … и ставило [его] в положение героя одной из повестей Вольтера. Герой этот приехал в Персию в разгар гражданской войны и на вопрос о том, какого барана он предпочитает, белого или чёрного, ответил, что цвет шерсти роли не играет, лишь бы баран был хорошо зажарен, и прибавил, что в спорах о белом и чёрном баране можно вообще потерять всех Баранов и что если стоит выбор между Иисусом и Вараввой и большинство склонно выбрать головореза Варавву, то делать это нужно быстро и согласно, а не резать друг другу головы до полного самоуничтожения.
* Вообще говоря, в Испании не меньше умных людей, чем в других странах, но зато ум этих людей несколько ограничен. Поэтому у нас чаще говорят о ловкости и смекалке, чем об уме. Однако эти качества не подкрепляются солидными знаниями - для этого мы слишком ленивы, - поэтому они не дают тех добрых плодов, которые могли бы дать… Отсюда - неустойчивость власти и руководства и недостаточное уважение к тем, кто их осуществляет. Но отсюда же - обилие желающих исполнять власть и их уверенность в том, что они могут претендовать на самые высокие титулы.
* * *
Хорошая книжка. Мудрая.
Нос Рембрандта. Майкл Тейлор. Перевод Е. Дунаевской. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2020.
Книжка от не-искусствоведа, но переводчика и исследователя, который заявляется писателем-про-нос (привет Николаю Васильевичу), но больше пишет о других частях тела, точнее, о теле, сущности, содержании человека в целом (и речь не только о душе). Книжке это нисколько не вредит, но название можно было и переиначить. Ворчу, да.
Эксперты пишут, что Тейлору удалось открыть новую главу в критическом осмыслении творчества Рембрандта, и тут я согласна: никто до Тейлора не делал акцент на носах, изображённых мастером. Но, пожалуй, я не согласна с доминированием данного акцента, поскольку Рембрандт - это больше про свет и тень, точнее, про Тень, а нос… Ну, непросто найти человека совсем без носа, даже если вокруг тебя - XVII век, проказа, сифилис и жертвы палачей и прочих катаклизмов. Нос, чаще всего, есть у всех. А раз есть, великий мастер не мог проигнорировать его наличие у изображаемых. Остальное доделала Тень.
Отрицать оригинальность задумки, однако, не могу, потому и взялась за книжку. Содержание, повторюсь, раскрывает значимость и других частей тела, неплохо описывает самоощущение европейца (голландца?) указанного периода и выдаёт серьезную эрудицию автора. Спасибо ему за это, потому как некоторые описанные детали стали откровением. А далее - цитатно.
* Испражняющиеся собаки - общее место в голландском искусстве. Они символизируют обоняние в аллегорических изображениях пяти чувств [про серию пяти чувств я ранее писала - прим. моё]. Такие картины пользовались успехом у покупателей, которые хотели, чтобы произведение рассказывало правдивую, откровенную историю о том прозаическом мире, в котором они жили и из которого по воскресеньям сбегали в церковь петь гимны… Они были частью грубого деревенского фольклора, тешившего души горожан, которым между очередной эпидемией чумы и проклятиями проповедников и прочих ревнителей общественной морали надо было попросту посмеяться и посмешить своих гостей.
* Если модель - это актёр, исполняющий главную роль в пьесе (а суть портрета именно в этом), то нос - его дублёр на сцене лица. Нос - зрительный фокус (если не центр) картины, он требует, чтобы мы обратили на него внимание. Он - тщеславный актёр: нарочитый, эгоцентричный, напыщенный.
* … изящные складки тонкого батиста словно насмехаются над тяжеловесностью распухшего, пористого носа, который расселся на лице у старой женщины как незваный гость. Скрупулезная точность изображения чепца, представляющего собой чудовищную пародию на отверстия ноздрей, словно высмеивает грубоватую, но такую же детальную проработку зернистой кожи носа. Контраст жестокий, но в самом портрете жестокого отношения не ощущается. Смелая игра полутонов на правой стороне лица в свете, отраженном от белого плоеного воротника, исполнена нежности… Логика подсказывает нам, что свет падает на лицо старой женщины, чувство - что свет от него исходит.
* … Но выше всех очевидных условностей… потрясающая способность передавать взгляд модели, сосредоточенный не на зрителях, а на чем-то за ними, или обращённый внутрь. Такое впечатление, что, подобно коту, услышавшему, как за стеной скребется мышь, люди на портретах Рембрандта заметили что-то, что ещё не стало очевидным, но вот-вот станет. И поскольку религиозность пронизывала все слои общества, в котором Рембрандт жил и для которого творил, в голову сразу приходит слово «имманентность». Заказчики Рембрандта, будь то проповедники или деловые люди, сосредоточены на всеприсутствии Бога - или денег.
* Врачи, чьё хобби - находить болезни у гения, периодически делают выводы о том, что Рембрандт страдал от того или иного недуга, кожной болезни или нарушения зрения. Но это ничего не прибавляет к пониманию его искусства.
* * *
Хорошая книжка. И хорошо, что в последнее время появляется всё больше книг об этом мастере.
Книжка от не-искусствоведа, но переводчика и исследователя, который заявляется писателем-про-нос (привет Николаю Васильевичу), но больше пишет о других частях тела, точнее, о теле, сущности, содержании человека в целом (и речь не только о душе). Книжке это нисколько не вредит, но название можно было и переиначить. Ворчу, да.
Эксперты пишут, что Тейлору удалось открыть новую главу в критическом осмыслении творчества Рембрандта, и тут я согласна: никто до Тейлора не делал акцент на носах, изображённых мастером. Но, пожалуй, я не согласна с доминированием данного акцента, поскольку Рембрандт - это больше про свет и тень, точнее, про Тень, а нос… Ну, непросто найти человека совсем без носа, даже если вокруг тебя - XVII век, проказа, сифилис и жертвы палачей и прочих катаклизмов. Нос, чаще всего, есть у всех. А раз есть, великий мастер не мог проигнорировать его наличие у изображаемых. Остальное доделала Тень.
Отрицать оригинальность задумки, однако, не могу, потому и взялась за книжку. Содержание, повторюсь, раскрывает значимость и других частей тела, неплохо описывает самоощущение европейца (голландца?) указанного периода и выдаёт серьезную эрудицию автора. Спасибо ему за это, потому как некоторые описанные детали стали откровением. А далее - цитатно.
* Испражняющиеся собаки - общее место в голландском искусстве. Они символизируют обоняние в аллегорических изображениях пяти чувств [про серию пяти чувств я ранее писала - прим. моё]. Такие картины пользовались успехом у покупателей, которые хотели, чтобы произведение рассказывало правдивую, откровенную историю о том прозаическом мире, в котором они жили и из которого по воскресеньям сбегали в церковь петь гимны… Они были частью грубого деревенского фольклора, тешившего души горожан, которым между очередной эпидемией чумы и проклятиями проповедников и прочих ревнителей общественной морали надо было попросту посмеяться и посмешить своих гостей.
* Если модель - это актёр, исполняющий главную роль в пьесе (а суть портрета именно в этом), то нос - его дублёр на сцене лица. Нос - зрительный фокус (если не центр) картины, он требует, чтобы мы обратили на него внимание. Он - тщеславный актёр: нарочитый, эгоцентричный, напыщенный.
* … изящные складки тонкого батиста словно насмехаются над тяжеловесностью распухшего, пористого носа, который расселся на лице у старой женщины как незваный гость. Скрупулезная точность изображения чепца, представляющего собой чудовищную пародию на отверстия ноздрей, словно высмеивает грубоватую, но такую же детальную проработку зернистой кожи носа. Контраст жестокий, но в самом портрете жестокого отношения не ощущается. Смелая игра полутонов на правой стороне лица в свете, отраженном от белого плоеного воротника, исполнена нежности… Логика подсказывает нам, что свет падает на лицо старой женщины, чувство - что свет от него исходит.
* … Но выше всех очевидных условностей… потрясающая способность передавать взгляд модели, сосредоточенный не на зрителях, а на чем-то за ними, или обращённый внутрь. Такое впечатление, что, подобно коту, услышавшему, как за стеной скребется мышь, люди на портретах Рембрандта заметили что-то, что ещё не стало очевидным, но вот-вот станет. И поскольку религиозность пронизывала все слои общества, в котором Рембрандт жил и для которого творил, в голову сразу приходит слово «имманентность». Заказчики Рембрандта, будь то проповедники или деловые люди, сосредоточены на всеприсутствии Бога - или денег.
* Врачи, чьё хобби - находить болезни у гения, периодически делают выводы о том, что Рембрандт страдал от того или иного недуга, кожной болезни или нарушения зрения. Но это ничего не прибавляет к пониманию его искусства.
* * *
Хорошая книжка. И хорошо, что в последнее время появляется всё больше книг об этом мастере.
Окаянные дни. И. А. Бунин. Издательство АСТ, 2021.
Из давно прочитанного и перечитанного, про 1917-1918-е годы.
С Иваном Алексеевичем я, чаще всего, не совпадаю. Почему? Для меня он слишком демонстративно страдает. Впрочем, это отличительная черта многих «буржуазных» писателей начала ХХ-го, ничего не попишешь. Особенно эти восклицания "Когда же нас спасут?!!". Да кто же может вас, нас спасти... Никогда. Никто.
Если игнорировать данную особенность - книга удивительная. Чуть только Бунин забывает о стенаниях, повествование перехватывает наблюдатель, такой, остро чувствующий, тонко подмечающий, дерзкий, циничный, но всё же обреченно старающийся замечать прекрасное в дикое, безрассудное время.
Цитатно.
* В трамвае, конечно, давка. Две старухи яростно бранят "правительство":
- Дают, глаза их накройся, по осьмушке сухарей, небось год валялись, пожуешь - вонь, душа горит!
Рядом с ними мужик, тупо слушает, тупо глядит, странно, мертво, идиотски улыбается. На коричневое лицо нависли грязные лохмотья белой маньчжурки. Глаза белые.
* Нынче В. В. В… понес опять то, что уже совершенно осточертело читать и слушать:
- Россию погубила косная, своекорыстная власть, не считавшаяся с народными желаниями, надеждами, чаяниями... Революция в силу этого была неизбежна...
- Не народ начал революцию, а вы. Народу было совершенно наплевать на все, чего мы хотели, чем мы были недовольны... не врите на народ - ему ваши ответственные министерства, замены Щегловитовых Малянтовичами и отмены всяческих цензур были нужны, как летошний снег, и он это доказал твердо и жестоко, сбросивши к черту и временное правительство, и учредительное собрание, и «всё, за что гибли поколения лучших русских людей», как вы выражаетесь, и ваше «до победного конца».
* Теперь, несчастные, говорим о выступлении уже Японии на помощь России, о десанте на Дальнем Востоке; еще о том, что рубль вот-вот совсем ничего не будет стоить, что мука дойдет до тысячи рублей за пуд, что надо делать запасы... Говорим - и ничего не делаем: купим два фунта муки и успокоимся.
* Лжи столько, что задохнуться можно. Все друзья, все знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел, как о лгунах, лгут теперь на каждом шагу… И всё это от нестерпимой жажды, чтобы было так, как нестерпимо хочется. Человек бредит, как горячечный, и, слушая этот бред, весь день все-таки жадно веришь ему и заражаешься им. Иначе, кажется, не выжил бы и недели… Засыпаешь, изнуренный от того невероятного напряжения… в неизвестность шлешь всю свою душу к родным и близким, свой страх за них, свою любовь к ним, свою муку, да сохранит и спасет их Господь… А наутро опять отрезвление, тяжкое похмелье, кинулся к газетам,- нет, ничего не случилось, все тот же наглый и твердый крик, все новые «победы»...
* Я постоял, поглядел - и побрел домой. А ночью, оставшись один, будучи от природы весьма несклонен к слезам, наконец заплакал и плакал такими страшными и обильными слезами, которых я даже и представить себе не мог… А потом я плакал слезами и лютого горя и какого-то болезненного восторга, оставив за собой и Россию и всю свою прежнюю жизнь, перешагнув новую русскую границу, границу в Орше, вырвавшись из этого разливанного моря страшных, несчастных, потерявших всякий образ человеческий, буйно и с какой-то надрывной страстью орущих дикарей, которыми были затоплены буквально все станции, начиная от самой Москвы…
* * *
Что же тут добавить?.. Хорошая книжка.
Из давно прочитанного и перечитанного, про 1917-1918-е годы.
С Иваном Алексеевичем я, чаще всего, не совпадаю. Почему? Для меня он слишком демонстративно страдает. Впрочем, это отличительная черта многих «буржуазных» писателей начала ХХ-го, ничего не попишешь. Особенно эти восклицания "Когда же нас спасут?!!". Да кто же может вас, нас спасти... Никогда. Никто.
Если игнорировать данную особенность - книга удивительная. Чуть только Бунин забывает о стенаниях, повествование перехватывает наблюдатель, такой, остро чувствующий, тонко подмечающий, дерзкий, циничный, но всё же обреченно старающийся замечать прекрасное в дикое, безрассудное время.
Цитатно.
* В трамвае, конечно, давка. Две старухи яростно бранят "правительство":
- Дают, глаза их накройся, по осьмушке сухарей, небось год валялись, пожуешь - вонь, душа горит!
Рядом с ними мужик, тупо слушает, тупо глядит, странно, мертво, идиотски улыбается. На коричневое лицо нависли грязные лохмотья белой маньчжурки. Глаза белые.
* Нынче В. В. В… понес опять то, что уже совершенно осточертело читать и слушать:
- Россию погубила косная, своекорыстная власть, не считавшаяся с народными желаниями, надеждами, чаяниями... Революция в силу этого была неизбежна...
- Не народ начал революцию, а вы. Народу было совершенно наплевать на все, чего мы хотели, чем мы были недовольны... не врите на народ - ему ваши ответственные министерства, замены Щегловитовых Малянтовичами и отмены всяческих цензур были нужны, как летошний снег, и он это доказал твердо и жестоко, сбросивши к черту и временное правительство, и учредительное собрание, и «всё, за что гибли поколения лучших русских людей», как вы выражаетесь, и ваше «до победного конца».
* Теперь, несчастные, говорим о выступлении уже Японии на помощь России, о десанте на Дальнем Востоке; еще о том, что рубль вот-вот совсем ничего не будет стоить, что мука дойдет до тысячи рублей за пуд, что надо делать запасы... Говорим - и ничего не делаем: купим два фунта муки и успокоимся.
* Лжи столько, что задохнуться можно. Все друзья, все знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел, как о лгунах, лгут теперь на каждом шагу… И всё это от нестерпимой жажды, чтобы было так, как нестерпимо хочется. Человек бредит, как горячечный, и, слушая этот бред, весь день все-таки жадно веришь ему и заражаешься им. Иначе, кажется, не выжил бы и недели… Засыпаешь, изнуренный от того невероятного напряжения… в неизвестность шлешь всю свою душу к родным и близким, свой страх за них, свою любовь к ним, свою муку, да сохранит и спасет их Господь… А наутро опять отрезвление, тяжкое похмелье, кинулся к газетам,- нет, ничего не случилось, все тот же наглый и твердый крик, все новые «победы»...
* Я постоял, поглядел - и побрел домой. А ночью, оставшись один, будучи от природы весьма несклонен к слезам, наконец заплакал и плакал такими страшными и обильными слезами, которых я даже и представить себе не мог… А потом я плакал слезами и лютого горя и какого-то болезненного восторга, оставив за собой и Россию и всю свою прежнюю жизнь, перешагнув новую русскую границу, границу в Орше, вырвавшись из этого разливанного моря страшных, несчастных, потерявших всякий образ человеческий, буйно и с какой-то надрывной страстью орущих дикарей, которыми были затоплены буквально все станции, начиная от самой Москвы…
* * *
Что же тут добавить?.. Хорошая книжка.