Русский Амстердам. А. Десницкий. Издательство «Даръ», 2017.
Занятный сборник непродолжительных произведений от писателя, сочетающего лукавость, меркантильность и банальную жадность (хотя бы в отношении букв) с мягкими бликами душевности, которая может быть только у очень мудрого, глубокого человека. Если знаете, что ещё написал Десницкий, то поймёте, о какой именно душевности идёт речь, но эта книга Андрея Сергеевича - мирская, прям совсем, прям донельзя. Тем интереснее.
Не могу сказать, что все составляющие книги понравились, но с современниками у меня и без Десницкого всё сложно. К нему те же претензии, что и к прочим: не высушил задумку, недопрессовал ее, недофильтровал. Получили неплохую книжку с вкраплениями гениальности, но можно было больше. В следующий раз?..
Цитатно.
* … как описать тому, кто не покидал впопыхах Москву, матерящуюся по очередям конца 1991 года, ради города, где еда в магазине – не пожарный набат, а симфония Моцарта?
* - Ребята, надо выпить. За конец прекрасной эпохи.
- Стоя, не чокаясь, - поддержал Леша.
- Да, конечно! - кивнул Сережа.
- Мальчики, там бордо… - встрепенулась Нинка.
- Who’s commemoration? - донеслось из англоязычного угла.
- Sowjetunie, - ответили из голландского. И люди начали - почти всерьез - подниматься.
Огромный негр-американец безукоризненно точно и красиво запел без слов мелодию советского гимна. Все стояли… У кого оказалось налито - присоединились, а остальным было неудобно булькать под траурный тост. Хохма перестала быть хохмой.
* Когда через час он вернулся на условленное место, полиция была уже там. Здоровенный детина выламывал саксофон из Вовкиных рук, а тот не хотел отдавать… Наконец, первый полицейский здорово крутанул инструмент, и новенький саксофон, блеснув в воздухе, звонко грохнулся о мостовую и распался на составные части. Вовка ахнул и нагнулся за «дудкой»… Что-то опять звякнуло, и еще раз, второй детина что-то сказал первому, они повернулись и медленно пошли прочь. Вовка сидел на корточках и плакал. Саша подошел, сел рядом и почему-то стал нежно гладить металическую трубку со свежей вмятиной на боку…
* … Как ни долго длится похмелье, а когда-то народ и опомнится. Затоскует об утраченном. Но прошлое прошло. Кто тогда не пожалеет о нём, у того нет сердца, а кто захочет в него вернуться – у того нет головы. Поубивает друг друга, не без этого, думаю, крови много прольется, как попрут одни за сказочный коммунизм, какого не было, а другие на них за сказочную демократию, какой тоже не будет...
* Средиземное море тихо вздыхало и блестело под луной, ждали завтрашнего утра белые пластиковые топчаны, сиял вдали огнями отель… А двое пьяных мужиков сидели в обнимку у самой воды и рычали старинную песню советских туристов: «Не нужен нам берррег турррецкий»… И было им даже что-то вроде счастья.
* * *
Неплохая книжка. А к Десницкому мы ещё вернёмся.
Занятный сборник непродолжительных произведений от писателя, сочетающего лукавость, меркантильность и банальную жадность (хотя бы в отношении букв) с мягкими бликами душевности, которая может быть только у очень мудрого, глубокого человека. Если знаете, что ещё написал Десницкий, то поймёте, о какой именно душевности идёт речь, но эта книга Андрея Сергеевича - мирская, прям совсем, прям донельзя. Тем интереснее.
Не могу сказать, что все составляющие книги понравились, но с современниками у меня и без Десницкого всё сложно. К нему те же претензии, что и к прочим: не высушил задумку, недопрессовал ее, недофильтровал. Получили неплохую книжку с вкраплениями гениальности, но можно было больше. В следующий раз?..
Цитатно.
* … как описать тому, кто не покидал впопыхах Москву, матерящуюся по очередям конца 1991 года, ради города, где еда в магазине – не пожарный набат, а симфония Моцарта?
* - Ребята, надо выпить. За конец прекрасной эпохи.
- Стоя, не чокаясь, - поддержал Леша.
- Да, конечно! - кивнул Сережа.
- Мальчики, там бордо… - встрепенулась Нинка.
- Who’s commemoration? - донеслось из англоязычного угла.
- Sowjetunie, - ответили из голландского. И люди начали - почти всерьез - подниматься.
Огромный негр-американец безукоризненно точно и красиво запел без слов мелодию советского гимна. Все стояли… У кого оказалось налито - присоединились, а остальным было неудобно булькать под траурный тост. Хохма перестала быть хохмой.
* Когда через час он вернулся на условленное место, полиция была уже там. Здоровенный детина выламывал саксофон из Вовкиных рук, а тот не хотел отдавать… Наконец, первый полицейский здорово крутанул инструмент, и новенький саксофон, блеснув в воздухе, звонко грохнулся о мостовую и распался на составные части. Вовка ахнул и нагнулся за «дудкой»… Что-то опять звякнуло, и еще раз, второй детина что-то сказал первому, они повернулись и медленно пошли прочь. Вовка сидел на корточках и плакал. Саша подошел, сел рядом и почему-то стал нежно гладить металическую трубку со свежей вмятиной на боку…
* … Как ни долго длится похмелье, а когда-то народ и опомнится. Затоскует об утраченном. Но прошлое прошло. Кто тогда не пожалеет о нём, у того нет сердца, а кто захочет в него вернуться – у того нет головы. Поубивает друг друга, не без этого, думаю, крови много прольется, как попрут одни за сказочный коммунизм, какого не было, а другие на них за сказочную демократию, какой тоже не будет...
* Средиземное море тихо вздыхало и блестело под луной, ждали завтрашнего утра белые пластиковые топчаны, сиял вдали огнями отель… А двое пьяных мужиков сидели в обнимку у самой воды и рычали старинную песню советских туристов: «Не нужен нам берррег турррецкий»… И было им даже что-то вроде счастья.
* * *
Неплохая книжка. А к Десницкому мы ещё вернёмся.
Театральная история. А. Соломонов. Издательство «Альпина нон-фикшн», 2017.
Не знаю, видели ли вы, читали ли какие-то отзывы об этой книге, но слышать, наверное, что-то слышали. Яркий, триумфальный дебют, выпуклые (прекрасное слово!) персонажи, характерный и знающий слог, всё метко, всё уместно, всё сатирически. А как рукоплескали театральные актёры! Они, впрочем, всегда рукоплещут, когда про театр.
Книгу одолела со второго подхода. В первый раз взялась за неё после хвалебных од от друзей и знакомых. Ну, и автор, к тому же, бывший (и довольно давно) хабаровчанин. Но осилила лишь половину: в книге оказалось слишком много «болеющего» Соломонова. О чем речь? Смею предположить, что Артур Петрович предельно искренне описал свои личные мечтания, метания и актерские надежды, которые, увы, не сбылись и не оправдались. И растеклась профессиональная желчь…
Однако я не привыкла оставлять начатое на полпути. Во второй подход ранее прочитанное прошла решительным спринтом, игнорируя «болеющего», и взялась за оставшуюся половину. Как позже выяснилось, не зря взялась - именно тут случилось мне прозрение и счастье. Написано отлично. Местами иронично-тонко. Обидчиво. Устало. Очень, очень театрализовано. И знаете, была б я актёром, я б тоже рукоплескала.
Цитатно.
* Мы нашли друг друга: невостребованная актриса, проявляющая столько в общем-то неуместного филологического пыла, и неуспешный актёр, склонный к рефлексии. Эти достоинства нас украшали мало и ещё меньше помогали. Я думаю, что развились они от беспросветной неуспешности нашей. Вот если придавить траву - она выползет-прорастёт, но всё равно будет какая-то убогонькая.
* Он понимал, что унижен, унижен беспричинно, но винил не режиссера, а себя… Он вообще был склонен винить себя за любое несчастье, жертвой которого пал. Вместе с тем это была хитрость - ведь как только он признал бы себя невиновным, ему следом за этим пришлось бы признать себя бессильным… А потому лучше вспомнить (или придумать) преступление под неожиданно настигшее его наказание. Чтобы боль приходила как возмездие, а не как следствие случайной прихоти…
* За огромным сервированным столом сидел [меценат театра] Ипполит Карлович: чёрный костюм, непроницаемые глаза, приветливая улыбка… [читает донос]
- А вот ещё какие кошмары сообщены: «Что же будет проповедано со сцены нашего театра с помощью отца Лоренцо, кощунственно преображенного в буддийского монаха?.. Отец Лоренцо! - обратился Ипполит Карлович к господину Ганелю. - Кощунственно преображенный! Как тебе мои пончики?
- Я не ел ваши пончики, - ответил господин Ганель.
- А, ещё же не было. Десерта. Как долго мы сидим. Хорошо сидим. Но долго.
* … Будучи актёром-язычником, Ардалион должен был изображать отречение от Христа. Прямо на сцене он почувствовал присутствие Духа Святого. И отказался играть…
- А как Ардалион стал мучеником?
- Его бросили на раскалённую сковороду.
- Мученик Ардалион заслуживает восхищения.
- Мученики не восхищения заслуживают! - воскликнул отец Никодим. - Преклонения!
* [в храме во время отпевания, в адрес усопшего] Я не знаю глубинных миросозерцаний Преображенского… Но я полагаю, что ему было сложно, почти невозможно представить, что столь богатая натура вдруг, в одно мгновение перестанет быть. Я почти уверен, что Сергей понимал: загробной жизни не будет. По крайней мере для него.
- Отец Никоди-и-м! - простонал псаломщик. - Отец Никодим, это нонсенс!
Священник ласково поглядел на псаломщика.
- Тебе не идёт это слово, Фома…
* * *
Удивительно мало реакций на книгу со стороны православной церкви. Потом доберутся, наверное. А книжка хорошая. Не без самолюбования, конечно, но хорошая. Эпизодами - прям отличная, а я редко хвалю современников.
P. S.: а сегодня у автора день рождения.
Не знаю, видели ли вы, читали ли какие-то отзывы об этой книге, но слышать, наверное, что-то слышали. Яркий, триумфальный дебют, выпуклые (прекрасное слово!) персонажи, характерный и знающий слог, всё метко, всё уместно, всё сатирически. А как рукоплескали театральные актёры! Они, впрочем, всегда рукоплещут, когда про театр.
Книгу одолела со второго подхода. В первый раз взялась за неё после хвалебных од от друзей и знакомых. Ну, и автор, к тому же, бывший (и довольно давно) хабаровчанин. Но осилила лишь половину: в книге оказалось слишком много «болеющего» Соломонова. О чем речь? Смею предположить, что Артур Петрович предельно искренне описал свои личные мечтания, метания и актерские надежды, которые, увы, не сбылись и не оправдались. И растеклась профессиональная желчь…
Однако я не привыкла оставлять начатое на полпути. Во второй подход ранее прочитанное прошла решительным спринтом, игнорируя «болеющего», и взялась за оставшуюся половину. Как позже выяснилось, не зря взялась - именно тут случилось мне прозрение и счастье. Написано отлично. Местами иронично-тонко. Обидчиво. Устало. Очень, очень театрализовано. И знаете, была б я актёром, я б тоже рукоплескала.
Цитатно.
* Мы нашли друг друга: невостребованная актриса, проявляющая столько в общем-то неуместного филологического пыла, и неуспешный актёр, склонный к рефлексии. Эти достоинства нас украшали мало и ещё меньше помогали. Я думаю, что развились они от беспросветной неуспешности нашей. Вот если придавить траву - она выползет-прорастёт, но всё равно будет какая-то убогонькая.
* Он понимал, что унижен, унижен беспричинно, но винил не режиссера, а себя… Он вообще был склонен винить себя за любое несчастье, жертвой которого пал. Вместе с тем это была хитрость - ведь как только он признал бы себя невиновным, ему следом за этим пришлось бы признать себя бессильным… А потому лучше вспомнить (или придумать) преступление под неожиданно настигшее его наказание. Чтобы боль приходила как возмездие, а не как следствие случайной прихоти…
* За огромным сервированным столом сидел [меценат театра] Ипполит Карлович: чёрный костюм, непроницаемые глаза, приветливая улыбка… [читает донос]
- А вот ещё какие кошмары сообщены: «Что же будет проповедано со сцены нашего театра с помощью отца Лоренцо, кощунственно преображенного в буддийского монаха?.. Отец Лоренцо! - обратился Ипполит Карлович к господину Ганелю. - Кощунственно преображенный! Как тебе мои пончики?
- Я не ел ваши пончики, - ответил господин Ганель.
- А, ещё же не было. Десерта. Как долго мы сидим. Хорошо сидим. Но долго.
* … Будучи актёром-язычником, Ардалион должен был изображать отречение от Христа. Прямо на сцене он почувствовал присутствие Духа Святого. И отказался играть…
- А как Ардалион стал мучеником?
- Его бросили на раскалённую сковороду.
- Мученик Ардалион заслуживает восхищения.
- Мученики не восхищения заслуживают! - воскликнул отец Никодим. - Преклонения!
* [в храме во время отпевания, в адрес усопшего] Я не знаю глубинных миросозерцаний Преображенского… Но я полагаю, что ему было сложно, почти невозможно представить, что столь богатая натура вдруг, в одно мгновение перестанет быть. Я почти уверен, что Сергей понимал: загробной жизни не будет. По крайней мере для него.
- Отец Никоди-и-м! - простонал псаломщик. - Отец Никодим, это нонсенс!
Священник ласково поглядел на псаломщика.
- Тебе не идёт это слово, Фома…
* * *
Удивительно мало реакций на книгу со стороны православной церкви. Потом доберутся, наверное. А книжка хорошая. Не без самолюбования, конечно, но хорошая. Эпизодами - прям отличная, а я редко хвалю современников.
P. S.: а сегодня у автора день рождения.
Тени в западном искусстве. Э. Гомбрих. Перевод Л. Эбралидзе. Издательство «Альпина нон-фикшн, 2019.
Ещё одна книжка, о которой рассказывала вместе с Лимонартом. В ней описывается «изобразительная» история оптического явления, которое постоянно видишь, но о котором редко задумываешься. Мелькнуло, отметилось, оформило объём, подчеркнуло границы света и тут же изменилось, исчезло… Речь о тени.
⠀
Выход книжки был приурочен к выставке, которая открылась в весной 1995 года в Национальной галерее Лондона. «Shadows: The Depiction of Cast Shadows in Western Art» описывает начало обращения визуального искусства к тени, его материальную, овеществлённую эксплуатацию или сознательное, смысловое игнорирование. На примере известных и не очень известных полотен Гомбрих хронологически рассказывает, как тени искажают мир или, наоборот, обнажают скрытые сущности. Вот тень как предчувствие и пророчество, а вот - как политическая хлёсткая сатира; здесь тень - словно пропасть, граница яви, а здесь - мнимая суть, которой будто и нет.
⠀
Совмещая знания оптики, истории и этапов развития художественного мира, автор-искусствовед вновь умудрился удивить. Книжка получилась небольшой, но значимой, содержательной, создающей импульс для дальнейших собственных изысканий. Цитатно.
* Пока электрическое освещение не получило широкого распространения, зрители, смотревшие на полотна, гораздо больше зависели от дневного света и его источника. Известно, что на алтарных изображениях художники нередко писали тени и свет так, чтобы и на картине, и в часовне он падал с одной стороны. Судя по всему, источник света на полотне определял даже развеску в картинных галереях: Абрахам ван дер Дорт, хранитель картин и редкостей короля Карла I и автор каталога королевской коллекции, всегда отмечал в инвентарных описях направление света на полотне, предположительно, чтобы сохранить некоторую логику в развеске картин.
* … «Salvator Mundi» работы Бенедетто Рускони… Здесь обе руки Христа отбрасывают тени на бортик, а та, что поднята для благословения, ещё и отбрасывает тень на грудь Спасителя. Это не портрет в привычном смысле слова, а изображение Воскресшего Христа, и игра света и тени призвана подчеркнуть физическую реальность его возвращённого к жизни тела.
* … среди возможностей падающей тени едва ли не главная - усиливать ощущение света.
* Голландские художники-пейзажисты XVII века знали, как передать ощущение широкого простора, изобразив, как тени от готовых пролиться дождем туч ложатся на поверхность земли.
* «Попробуйте вместо фигуры поместить на полотно лишь тень, - писал [Гоген] в 1888 году Эмилю Бернару, - и вы увидите, что вы сами определяете степень необычности образа, который создали». Больше чем за два десятилетия до этого французский салонный живописец Жан-Леон Жером прославился благодаря полотну с изображением Голгофы, вписав лишь тени от крестов в пейзаж, отмеченный выдающимся драматизмом.
* * *
Хорошая книжка. Для любознательных.
Ещё одна книжка, о которой рассказывала вместе с Лимонартом. В ней описывается «изобразительная» история оптического явления, которое постоянно видишь, но о котором редко задумываешься. Мелькнуло, отметилось, оформило объём, подчеркнуло границы света и тут же изменилось, исчезло… Речь о тени.
⠀
Выход книжки был приурочен к выставке, которая открылась в весной 1995 года в Национальной галерее Лондона. «Shadows: The Depiction of Cast Shadows in Western Art» описывает начало обращения визуального искусства к тени, его материальную, овеществлённую эксплуатацию или сознательное, смысловое игнорирование. На примере известных и не очень известных полотен Гомбрих хронологически рассказывает, как тени искажают мир или, наоборот, обнажают скрытые сущности. Вот тень как предчувствие и пророчество, а вот - как политическая хлёсткая сатира; здесь тень - словно пропасть, граница яви, а здесь - мнимая суть, которой будто и нет.
⠀
Совмещая знания оптики, истории и этапов развития художественного мира, автор-искусствовед вновь умудрился удивить. Книжка получилась небольшой, но значимой, содержательной, создающей импульс для дальнейших собственных изысканий. Цитатно.
* Пока электрическое освещение не получило широкого распространения, зрители, смотревшие на полотна, гораздо больше зависели от дневного света и его источника. Известно, что на алтарных изображениях художники нередко писали тени и свет так, чтобы и на картине, и в часовне он падал с одной стороны. Судя по всему, источник света на полотне определял даже развеску в картинных галереях: Абрахам ван дер Дорт, хранитель картин и редкостей короля Карла I и автор каталога королевской коллекции, всегда отмечал в инвентарных описях направление света на полотне, предположительно, чтобы сохранить некоторую логику в развеске картин.
* … «Salvator Mundi» работы Бенедетто Рускони… Здесь обе руки Христа отбрасывают тени на бортик, а та, что поднята для благословения, ещё и отбрасывает тень на грудь Спасителя. Это не портрет в привычном смысле слова, а изображение Воскресшего Христа, и игра света и тени призвана подчеркнуть физическую реальность его возвращённого к жизни тела.
* … среди возможностей падающей тени едва ли не главная - усиливать ощущение света.
* Голландские художники-пейзажисты XVII века знали, как передать ощущение широкого простора, изобразив, как тени от готовых пролиться дождем туч ложатся на поверхность земли.
* «Попробуйте вместо фигуры поместить на полотно лишь тень, - писал [Гоген] в 1888 году Эмилю Бернару, - и вы увидите, что вы сами определяете степень необычности образа, который создали». Больше чем за два десятилетия до этого французский салонный живописец Жан-Леон Жером прославился благодаря полотну с изображением Голгофы, вписав лишь тени от крестов в пейзаж, отмеченный выдающимся драматизмом.
* * *
Хорошая книжка. Для любознательных.
Живопись 1910-1930-х годов. Авангард. З. Трегулова, Т. Карпова и авторы аннотаций. Государственная Третьяковская галерея, 2020.
Эту книжку можно было бы назвать каталогом, но с уточнением - каталогом историй. Для каждой работы, включенной в сборник, авторы написали небольшой рассказ, вплетая в него части биографии художника, отзывы критиков и современников и описание этапов развития искусства (причём, речь не только о русском авангарде). При этом работы - из коллекции Третьяковки, собранные, выкупленные, подаренные, переданные…
Конечно, истинным ценителям эти истории покажутся поверхностными, поскольку сложно в двух страницах исчерпывающе описать работу, ставшую знаковой для всего мира - а в книжке именно такие работы. А вот всем остальным она, уверена, понравится и поможет в дальнейшем лучше ориентироваться в картинках, всё чаще мелькающих в калейдоскопе окружающего нас искусства. Лично я открыла для себя два «новых» имени и напомнила ещё одно, уже изрядно мною позабытое.
Пожалуй, книжку можно рекомендовать как учебник для ликбеза по авангарду (хотя есть и весьма спорные мнения). И иллюстрации хорошие. Цитатно.
* Начав с произведений, эпатирующих своей дерзостью и новизной, бубнововалетцы затем двигаются вспять - от неопремитивизма и фовизма к сезаннизму, а впоследствии и к разным вариантам советского неоакадемизма… Главным ориентиром в этот период становится живопись Сезанна, прочитанная как некая новая упорядочивающая система, своего рода аналог академической.
* Учитель Машкова В. А. Серов, скептически относящийся к его манере, не смог не признать, что такая темпераментная живопись достойна уважения. Увидев картину в Париже на Осеннем салоне 1910-го, Серов писал И. А. Морозову: «Очень неплох был наш московский Матисс - Машков - серьёзно. Его фрукты весьма бодро и звонка написаны. Сам Матисс не нравится…». Примечательно, что это пишет учитель об ученике, когда-то дразнившем его зелёными и фиолетовыми подмышками натурщиц!
* [Кандинский] Живопись есть грохочущее столкновение различных миров, призванных путём борьбы и среди этой борьбы миров между собой создать новый мир, который зовётся произведением. Каждое произведение возникает и технически так, как возник космос, - оно проходит путём катастроф , подобных хаотическому рёву оркестра, выливающемуся, в конце концов, в симфонию, имя которой - музыка сфер. Создание произведения есть мироздание».
* По словам Н. Н. Пунина, «новизна татлинского рельефа по сравнению с фреской Рафаэля только в том, что поверхность и фактура и прочее доведены Татлиным до элемента, в остальном же - это непрерывная традиция».
* [Клюн] писал: «Картина поражает нас исключительно соотношением цветовых масс, только красочным эффектом. Синий квадрат в картине не будет квадратом в узком смысле, а только формой, заключающей в себе цветовую массу определенного цвета и силы». Не слишком погрешив против истины, можно сказать, что «движение цветовых масс» и было для художника главным, если не единственным содержанием беспредметной картины.
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
Эту книжку можно было бы назвать каталогом, но с уточнением - каталогом историй. Для каждой работы, включенной в сборник, авторы написали небольшой рассказ, вплетая в него части биографии художника, отзывы критиков и современников и описание этапов развития искусства (причём, речь не только о русском авангарде). При этом работы - из коллекции Третьяковки, собранные, выкупленные, подаренные, переданные…
Конечно, истинным ценителям эти истории покажутся поверхностными, поскольку сложно в двух страницах исчерпывающе описать работу, ставшую знаковой для всего мира - а в книжке именно такие работы. А вот всем остальным она, уверена, понравится и поможет в дальнейшем лучше ориентироваться в картинках, всё чаще мелькающих в калейдоскопе окружающего нас искусства. Лично я открыла для себя два «новых» имени и напомнила ещё одно, уже изрядно мною позабытое.
Пожалуй, книжку можно рекомендовать как учебник для ликбеза по авангарду (хотя есть и весьма спорные мнения). И иллюстрации хорошие. Цитатно.
* Начав с произведений, эпатирующих своей дерзостью и новизной, бубнововалетцы затем двигаются вспять - от неопремитивизма и фовизма к сезаннизму, а впоследствии и к разным вариантам советского неоакадемизма… Главным ориентиром в этот период становится живопись Сезанна, прочитанная как некая новая упорядочивающая система, своего рода аналог академической.
* Учитель Машкова В. А. Серов, скептически относящийся к его манере, не смог не признать, что такая темпераментная живопись достойна уважения. Увидев картину в Париже на Осеннем салоне 1910-го, Серов писал И. А. Морозову: «Очень неплох был наш московский Матисс - Машков - серьёзно. Его фрукты весьма бодро и звонка написаны. Сам Матисс не нравится…». Примечательно, что это пишет учитель об ученике, когда-то дразнившем его зелёными и фиолетовыми подмышками натурщиц!
* [Кандинский] Живопись есть грохочущее столкновение различных миров, призванных путём борьбы и среди этой борьбы миров между собой создать новый мир, который зовётся произведением. Каждое произведение возникает и технически так, как возник космос, - оно проходит путём катастроф , подобных хаотическому рёву оркестра, выливающемуся, в конце концов, в симфонию, имя которой - музыка сфер. Создание произведения есть мироздание».
* По словам Н. Н. Пунина, «новизна татлинского рельефа по сравнению с фреской Рафаэля только в том, что поверхность и фактура и прочее доведены Татлиным до элемента, в остальном же - это непрерывная традиция».
* [Клюн] писал: «Картина поражает нас исключительно соотношением цветовых масс, только красочным эффектом. Синий квадрат в картине не будет квадратом в узком смысле, а только формой, заключающей в себе цветовую массу определенного цвета и силы». Не слишком погрешив против истины, можно сказать, что «движение цветовых масс» и было для художника главным, если не единственным содержанием беспредметной картины.
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
Монолог Исабели, которая смотрит на дождь в Макондо. Габриэль Гарсиа Маркес. Перевод В. Капустиной. Издательство «Азбука», 2012.
Одно из тех произведений, от которых сначала не ждёшь многого, а потом не представляешь как разобрать на цитаты - всё сама жизнь. В нём много про дождь и наши ощущения во время дождя, много привычной латиноамериканской мистики, которая словно симбиоз народной мудрости и яркого колумбийского мракобесия, много символов, примет, образов и такой настоящий маркесовский стиль…
«Монолог…» чаще всего включают в сборники, но позволю себе вынести его отдельно, как-бы-вне-книги. И советую почитать его в разных переводах (кроме Капустиной есть ещё Рыбкин, Герман, Благовещенский, Грейдинг), чтобы почувствовать настроение, поймать ощущение лёгкого лета, возвращающегося после затяжного, нудного, утомляющего душу дождя.
Цитатно.
* Дождь монотонно лил весь день. Вода падала с равномерной и успокаивающей силой, - такое ощущение бывает, когда целый день едешь в поезде. Дождь незаметно проникал в нас все глубже и глубже. В понедельник на рассвете, когда мы закрывали дверь от резкого и холодного ветра из патио, наши чувства уже были наполнены дождем до краев. В понедельник утром он хлынул через край…
* … а дождь тем временем рос, как огромное дерево, возвышаясь над другими деревьями… [отец] потерянно блуждал взглядом по лабиринту дождя. [А] я вспомнила ночи в августе, когда в чудесной тишине бывает слышен только тысячелетний скрип Земли, вращающейся на проржавевшей, несмазанной оси.
* Весь понедельник дождь лил, как в воскресенье. Но затем он пошел как-то иначе, потому что на сердце стало совсем по-другому и очень горько.
- Видно, дождь никогда не кончится...
* В четверг утром запахи пропали, и к тому же мы утратили чувство расстояния. Всякое понятие о времени, и так уже искаженное со вчерашнего дня, исчезло совсем. Тогда не стало и четверга. То, что должно было быть четвергом, представляло собой аморфную массу, некую физическую субстанцию, рыхлую на ощупь, которую, чтобы высунуться в пятницу, можно было раздвинуть руками. А потом уже не стало различия между мужчинами и женщинами...
* Только тогда до меня дошло, что дождь кончился и вокруг нас простирается тишина, таинственный и глубокий покой. Мы пребывали в том совершенном состоянии, которое, должно быть, очень похоже на смерть… Потом свежий ветерок захлопал створкой двери, заскрипел дверной засов, и нечто плотное и тяжелое, как созревший плод, упало в бассейн патио с глубоким низким звуком. В воздухе угадывалось присутствие кого-то невидимого, улыбающегося в темноте...
* * *
Почувствовали свежесть после дождя? ) Отличная та книжка, если в ней есть этот монолог. Верю в это. А книжку на фото выше можно купить на iberlibro.com за символические евроденьги ))
Одно из тех произведений, от которых сначала не ждёшь многого, а потом не представляешь как разобрать на цитаты - всё сама жизнь. В нём много про дождь и наши ощущения во время дождя, много привычной латиноамериканской мистики, которая словно симбиоз народной мудрости и яркого колумбийского мракобесия, много символов, примет, образов и такой настоящий маркесовский стиль…
«Монолог…» чаще всего включают в сборники, но позволю себе вынести его отдельно, как-бы-вне-книги. И советую почитать его в разных переводах (кроме Капустиной есть ещё Рыбкин, Герман, Благовещенский, Грейдинг), чтобы почувствовать настроение, поймать ощущение лёгкого лета, возвращающегося после затяжного, нудного, утомляющего душу дождя.
Цитатно.
* Дождь монотонно лил весь день. Вода падала с равномерной и успокаивающей силой, - такое ощущение бывает, когда целый день едешь в поезде. Дождь незаметно проникал в нас все глубже и глубже. В понедельник на рассвете, когда мы закрывали дверь от резкого и холодного ветра из патио, наши чувства уже были наполнены дождем до краев. В понедельник утром он хлынул через край…
* … а дождь тем временем рос, как огромное дерево, возвышаясь над другими деревьями… [отец] потерянно блуждал взглядом по лабиринту дождя. [А] я вспомнила ночи в августе, когда в чудесной тишине бывает слышен только тысячелетний скрип Земли, вращающейся на проржавевшей, несмазанной оси.
* Весь понедельник дождь лил, как в воскресенье. Но затем он пошел как-то иначе, потому что на сердце стало совсем по-другому и очень горько.
- Видно, дождь никогда не кончится...
* В четверг утром запахи пропали, и к тому же мы утратили чувство расстояния. Всякое понятие о времени, и так уже искаженное со вчерашнего дня, исчезло совсем. Тогда не стало и четверга. То, что должно было быть четвергом, представляло собой аморфную массу, некую физическую субстанцию, рыхлую на ощупь, которую, чтобы высунуться в пятницу, можно было раздвинуть руками. А потом уже не стало различия между мужчинами и женщинами...
* Только тогда до меня дошло, что дождь кончился и вокруг нас простирается тишина, таинственный и глубокий покой. Мы пребывали в том совершенном состоянии, которое, должно быть, очень похоже на смерть… Потом свежий ветерок захлопал створкой двери, заскрипел дверной засов, и нечто плотное и тяжелое, как созревший плод, упало в бассейн патио с глубоким низким звуком. В воздухе угадывалось присутствие кого-то невидимого, улыбающегося в темноте...
* * *
Почувствовали свежесть после дождя? ) Отличная та книжка, если в ней есть этот монолог. Верю в это. А книжку на фото выше можно купить на iberlibro.com за символические евроденьги ))
Иллюзии доктора Фаустино. Хуан Валера. Перевод Г. Степанова. Издательство «Художественная литература», 1970.
С испанской литературой (за исключением Сервантеса, но и там я скоро расскажу удивительное) меня стабильно знакомят латиноамериканцы. В принципе, связь понятна, но, повторюсь, непонятно, почему современная российская читающаяся общественность почти игнорирует и тех, и других, по обе стороны океана. А испанцы чудесные!
Хуан Валера, например, юрист, дипломат и писатель, а также философ, циник и критикан, за свою жизнь опубликовал несколько реалистично-нравоучительных романов, миксуя в своём стиле Достоевского, Куприна, Толстого и Тургенева. При этом его ирония настолько современна, что несколько раз приходилось одергивать себя и напоминать, что автор родился в 1824-ом году.
Биография Валеры вызывает восторг и уважение, и хочется прочитать всё им созданное, например, сборник писем о России из России, где он тусил в составе дипломатической миссии (эту книжку пока не нашла). Пока же - про «Иллюзии…». Здесь автор описывает мятущуюся душу, современного ему, ищущего призвание и признание хипстера с тяжелым аристократическим багажом, смешанным с перуанским прошлым и отзвуками мавританского противостояния. Всё настолько сложно, что герой становится вылинявшей копией самого себя… Цитатно.
* В детстве его звали просто Хуанильо. Он рано покинул Вильябермеху и вернулся туда уже в солидном возрасте и с изрядной суммой денег в кармане. Из почтения его стали величать доном, а поскольку он был свежеиспеченный дон, прибавили прозвище Свежий.
* Лица, враждебно настроенные к семье Мендоса, хотя и не до конца, но всё же понимали и другим давали понять, что либеральный дух этого семейства был проявлением духа средневекового анархизма, весьма похожего на современный, что беззаботность и отсутствие благочиния, характерные для Лопесов де Мендоса, особенно заметно проявились по возвращении командора Мендосы из революционной Франции. Членам этого семейства оказалось чуждым то, что так высоко ценится в современную эпоху: умение вести дела, расчетливая практичность, направленная на увеличение своего состояния, то есть то, что ныне зовут индустриализмом.
* Сущность того, что ныне называют дурным тоном, состоит в преувеличенном страхе впасть в него.
* … и ставило [его] в положение героя одной из повестей Вольтера. Герой этот приехал в Персию в разгар гражданской войны и на вопрос о том, какого барана он предпочитает, белого или чёрного, ответил, что цвет шерсти роли не играет, лишь бы баран был хорошо зажарен, и прибавил, что в спорах о белом и чёрном баране можно вообще потерять всех Баранов и что если стоит выбор между Иисусом и Вараввой и большинство склонно выбрать головореза Варавву, то делать это нужно быстро и согласно, а не резать друг другу головы до полного самоуничтожения.
* Вообще говоря, в Испании не меньше умных людей, чем в других странах, но зато ум этих людей несколько ограничен. Поэтому у нас чаще говорят о ловкости и смекалке, чем об уме. Однако эти качества не подкрепляются солидными знаниями - для этого мы слишком ленивы, - поэтому они не дают тех добрых плодов, которые могли бы дать… Отсюда - неустойчивость власти и руководства и недостаточное уважение к тем, кто их осуществляет. Но отсюда же - обилие желающих исполнять власть и их уверенность в том, что они могут претендовать на самые высокие титулы.
* * *
Хорошая книжка. Мудрая.
С испанской литературой (за исключением Сервантеса, но и там я скоро расскажу удивительное) меня стабильно знакомят латиноамериканцы. В принципе, связь понятна, но, повторюсь, непонятно, почему современная российская читающаяся общественность почти игнорирует и тех, и других, по обе стороны океана. А испанцы чудесные!
Хуан Валера, например, юрист, дипломат и писатель, а также философ, циник и критикан, за свою жизнь опубликовал несколько реалистично-нравоучительных романов, миксуя в своём стиле Достоевского, Куприна, Толстого и Тургенева. При этом его ирония настолько современна, что несколько раз приходилось одергивать себя и напоминать, что автор родился в 1824-ом году.
Биография Валеры вызывает восторг и уважение, и хочется прочитать всё им созданное, например, сборник писем о России из России, где он тусил в составе дипломатической миссии (эту книжку пока не нашла). Пока же - про «Иллюзии…». Здесь автор описывает мятущуюся душу, современного ему, ищущего призвание и признание хипстера с тяжелым аристократическим багажом, смешанным с перуанским прошлым и отзвуками мавританского противостояния. Всё настолько сложно, что герой становится вылинявшей копией самого себя… Цитатно.
* В детстве его звали просто Хуанильо. Он рано покинул Вильябермеху и вернулся туда уже в солидном возрасте и с изрядной суммой денег в кармане. Из почтения его стали величать доном, а поскольку он был свежеиспеченный дон, прибавили прозвище Свежий.
* Лица, враждебно настроенные к семье Мендоса, хотя и не до конца, но всё же понимали и другим давали понять, что либеральный дух этого семейства был проявлением духа средневекового анархизма, весьма похожего на современный, что беззаботность и отсутствие благочиния, характерные для Лопесов де Мендоса, особенно заметно проявились по возвращении командора Мендосы из революционной Франции. Членам этого семейства оказалось чуждым то, что так высоко ценится в современную эпоху: умение вести дела, расчетливая практичность, направленная на увеличение своего состояния, то есть то, что ныне зовут индустриализмом.
* Сущность того, что ныне называют дурным тоном, состоит в преувеличенном страхе впасть в него.
* … и ставило [его] в положение героя одной из повестей Вольтера. Герой этот приехал в Персию в разгар гражданской войны и на вопрос о том, какого барана он предпочитает, белого или чёрного, ответил, что цвет шерсти роли не играет, лишь бы баран был хорошо зажарен, и прибавил, что в спорах о белом и чёрном баране можно вообще потерять всех Баранов и что если стоит выбор между Иисусом и Вараввой и большинство склонно выбрать головореза Варавву, то делать это нужно быстро и согласно, а не резать друг другу головы до полного самоуничтожения.
* Вообще говоря, в Испании не меньше умных людей, чем в других странах, но зато ум этих людей несколько ограничен. Поэтому у нас чаще говорят о ловкости и смекалке, чем об уме. Однако эти качества не подкрепляются солидными знаниями - для этого мы слишком ленивы, - поэтому они не дают тех добрых плодов, которые могли бы дать… Отсюда - неустойчивость власти и руководства и недостаточное уважение к тем, кто их осуществляет. Но отсюда же - обилие желающих исполнять власть и их уверенность в том, что они могут претендовать на самые высокие титулы.
* * *
Хорошая книжка. Мудрая.
Нос Рембрандта. Майкл Тейлор. Перевод Е. Дунаевской. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2020.
Книжка от не-искусствоведа, но переводчика и исследователя, который заявляется писателем-про-нос (привет Николаю Васильевичу), но больше пишет о других частях тела, точнее, о теле, сущности, содержании человека в целом (и речь не только о душе). Книжке это нисколько не вредит, но название можно было и переиначить. Ворчу, да.
Эксперты пишут, что Тейлору удалось открыть новую главу в критическом осмыслении творчества Рембрандта, и тут я согласна: никто до Тейлора не делал акцент на носах, изображённых мастером. Но, пожалуй, я не согласна с доминированием данного акцента, поскольку Рембрандт - это больше про свет и тень, точнее, про Тень, а нос… Ну, непросто найти человека совсем без носа, даже если вокруг тебя - XVII век, проказа, сифилис и жертвы палачей и прочих катаклизмов. Нос, чаще всего, есть у всех. А раз есть, великий мастер не мог проигнорировать его наличие у изображаемых. Остальное доделала Тень.
Отрицать оригинальность задумки, однако, не могу, потому и взялась за книжку. Содержание, повторюсь, раскрывает значимость и других частей тела, неплохо описывает самоощущение европейца (голландца?) указанного периода и выдаёт серьезную эрудицию автора. Спасибо ему за это, потому как некоторые описанные детали стали откровением. А далее - цитатно.
* Испражняющиеся собаки - общее место в голландском искусстве. Они символизируют обоняние в аллегорических изображениях пяти чувств [про серию пяти чувств я ранее писала - прим. моё]. Такие картины пользовались успехом у покупателей, которые хотели, чтобы произведение рассказывало правдивую, откровенную историю о том прозаическом мире, в котором они жили и из которого по воскресеньям сбегали в церковь петь гимны… Они были частью грубого деревенского фольклора, тешившего души горожан, которым между очередной эпидемией чумы и проклятиями проповедников и прочих ревнителей общественной морали надо было попросту посмеяться и посмешить своих гостей.
* Если модель - это актёр, исполняющий главную роль в пьесе (а суть портрета именно в этом), то нос - его дублёр на сцене лица. Нос - зрительный фокус (если не центр) картины, он требует, чтобы мы обратили на него внимание. Он - тщеславный актёр: нарочитый, эгоцентричный, напыщенный.
* … изящные складки тонкого батиста словно насмехаются над тяжеловесностью распухшего, пористого носа, который расселся на лице у старой женщины как незваный гость. Скрупулезная точность изображения чепца, представляющего собой чудовищную пародию на отверстия ноздрей, словно высмеивает грубоватую, но такую же детальную проработку зернистой кожи носа. Контраст жестокий, но в самом портрете жестокого отношения не ощущается. Смелая игра полутонов на правой стороне лица в свете, отраженном от белого плоеного воротника, исполнена нежности… Логика подсказывает нам, что свет падает на лицо старой женщины, чувство - что свет от него исходит.
* … Но выше всех очевидных условностей… потрясающая способность передавать взгляд модели, сосредоточенный не на зрителях, а на чем-то за ними, или обращённый внутрь. Такое впечатление, что, подобно коту, услышавшему, как за стеной скребется мышь, люди на портретах Рембрандта заметили что-то, что ещё не стало очевидным, но вот-вот станет. И поскольку религиозность пронизывала все слои общества, в котором Рембрандт жил и для которого творил, в голову сразу приходит слово «имманентность». Заказчики Рембрандта, будь то проповедники или деловые люди, сосредоточены на всеприсутствии Бога - или денег.
* Врачи, чьё хобби - находить болезни у гения, периодически делают выводы о том, что Рембрандт страдал от того или иного недуга, кожной болезни или нарушения зрения. Но это ничего не прибавляет к пониманию его искусства.
* * *
Хорошая книжка. И хорошо, что в последнее время появляется всё больше книг об этом мастере.
Книжка от не-искусствоведа, но переводчика и исследователя, который заявляется писателем-про-нос (привет Николаю Васильевичу), но больше пишет о других частях тела, точнее, о теле, сущности, содержании человека в целом (и речь не только о душе). Книжке это нисколько не вредит, но название можно было и переиначить. Ворчу, да.
Эксперты пишут, что Тейлору удалось открыть новую главу в критическом осмыслении творчества Рембрандта, и тут я согласна: никто до Тейлора не делал акцент на носах, изображённых мастером. Но, пожалуй, я не согласна с доминированием данного акцента, поскольку Рембрандт - это больше про свет и тень, точнее, про Тень, а нос… Ну, непросто найти человека совсем без носа, даже если вокруг тебя - XVII век, проказа, сифилис и жертвы палачей и прочих катаклизмов. Нос, чаще всего, есть у всех. А раз есть, великий мастер не мог проигнорировать его наличие у изображаемых. Остальное доделала Тень.
Отрицать оригинальность задумки, однако, не могу, потому и взялась за книжку. Содержание, повторюсь, раскрывает значимость и других частей тела, неплохо описывает самоощущение европейца (голландца?) указанного периода и выдаёт серьезную эрудицию автора. Спасибо ему за это, потому как некоторые описанные детали стали откровением. А далее - цитатно.
* Испражняющиеся собаки - общее место в голландском искусстве. Они символизируют обоняние в аллегорических изображениях пяти чувств [про серию пяти чувств я ранее писала - прим. моё]. Такие картины пользовались успехом у покупателей, которые хотели, чтобы произведение рассказывало правдивую, откровенную историю о том прозаическом мире, в котором они жили и из которого по воскресеньям сбегали в церковь петь гимны… Они были частью грубого деревенского фольклора, тешившего души горожан, которым между очередной эпидемией чумы и проклятиями проповедников и прочих ревнителей общественной морали надо было попросту посмеяться и посмешить своих гостей.
* Если модель - это актёр, исполняющий главную роль в пьесе (а суть портрета именно в этом), то нос - его дублёр на сцене лица. Нос - зрительный фокус (если не центр) картины, он требует, чтобы мы обратили на него внимание. Он - тщеславный актёр: нарочитый, эгоцентричный, напыщенный.
* … изящные складки тонкого батиста словно насмехаются над тяжеловесностью распухшего, пористого носа, который расселся на лице у старой женщины как незваный гость. Скрупулезная точность изображения чепца, представляющего собой чудовищную пародию на отверстия ноздрей, словно высмеивает грубоватую, но такую же детальную проработку зернистой кожи носа. Контраст жестокий, но в самом портрете жестокого отношения не ощущается. Смелая игра полутонов на правой стороне лица в свете, отраженном от белого плоеного воротника, исполнена нежности… Логика подсказывает нам, что свет падает на лицо старой женщины, чувство - что свет от него исходит.
* … Но выше всех очевидных условностей… потрясающая способность передавать взгляд модели, сосредоточенный не на зрителях, а на чем-то за ними, или обращённый внутрь. Такое впечатление, что, подобно коту, услышавшему, как за стеной скребется мышь, люди на портретах Рембрандта заметили что-то, что ещё не стало очевидным, но вот-вот станет. И поскольку религиозность пронизывала все слои общества, в котором Рембрандт жил и для которого творил, в голову сразу приходит слово «имманентность». Заказчики Рембрандта, будь то проповедники или деловые люди, сосредоточены на всеприсутствии Бога - или денег.
* Врачи, чьё хобби - находить болезни у гения, периодически делают выводы о том, что Рембрандт страдал от того или иного недуга, кожной болезни или нарушения зрения. Но это ничего не прибавляет к пониманию его искусства.
* * *
Хорошая книжка. И хорошо, что в последнее время появляется всё больше книг об этом мастере.
Окаянные дни. И. А. Бунин. Издательство АСТ, 2021.
Из давно прочитанного и перечитанного, про 1917-1918-е годы.
С Иваном Алексеевичем я, чаще всего, не совпадаю. Почему? Для меня он слишком демонстративно страдает. Впрочем, это отличительная черта многих «буржуазных» писателей начала ХХ-го, ничего не попишешь. Особенно эти восклицания "Когда же нас спасут?!!". Да кто же может вас, нас спасти... Никогда. Никто.
Если игнорировать данную особенность - книга удивительная. Чуть только Бунин забывает о стенаниях, повествование перехватывает наблюдатель, такой, остро чувствующий, тонко подмечающий, дерзкий, циничный, но всё же обреченно старающийся замечать прекрасное в дикое, безрассудное время.
Цитатно.
* В трамвае, конечно, давка. Две старухи яростно бранят "правительство":
- Дают, глаза их накройся, по осьмушке сухарей, небось год валялись, пожуешь - вонь, душа горит!
Рядом с ними мужик, тупо слушает, тупо глядит, странно, мертво, идиотски улыбается. На коричневое лицо нависли грязные лохмотья белой маньчжурки. Глаза белые.
* Нынче В. В. В… понес опять то, что уже совершенно осточертело читать и слушать:
- Россию погубила косная, своекорыстная власть, не считавшаяся с народными желаниями, надеждами, чаяниями... Революция в силу этого была неизбежна...
- Не народ начал революцию, а вы. Народу было совершенно наплевать на все, чего мы хотели, чем мы были недовольны... не врите на народ - ему ваши ответственные министерства, замены Щегловитовых Малянтовичами и отмены всяческих цензур были нужны, как летошний снег, и он это доказал твердо и жестоко, сбросивши к черту и временное правительство, и учредительное собрание, и «всё, за что гибли поколения лучших русских людей», как вы выражаетесь, и ваше «до победного конца».
* Теперь, несчастные, говорим о выступлении уже Японии на помощь России, о десанте на Дальнем Востоке; еще о том, что рубль вот-вот совсем ничего не будет стоить, что мука дойдет до тысячи рублей за пуд, что надо делать запасы... Говорим - и ничего не делаем: купим два фунта муки и успокоимся.
* Лжи столько, что задохнуться можно. Все друзья, все знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел, как о лгунах, лгут теперь на каждом шагу… И всё это от нестерпимой жажды, чтобы было так, как нестерпимо хочется. Человек бредит, как горячечный, и, слушая этот бред, весь день все-таки жадно веришь ему и заражаешься им. Иначе, кажется, не выжил бы и недели… Засыпаешь, изнуренный от того невероятного напряжения… в неизвестность шлешь всю свою душу к родным и близким, свой страх за них, свою любовь к ним, свою муку, да сохранит и спасет их Господь… А наутро опять отрезвление, тяжкое похмелье, кинулся к газетам,- нет, ничего не случилось, все тот же наглый и твердый крик, все новые «победы»...
* Я постоял, поглядел - и побрел домой. А ночью, оставшись один, будучи от природы весьма несклонен к слезам, наконец заплакал и плакал такими страшными и обильными слезами, которых я даже и представить себе не мог… А потом я плакал слезами и лютого горя и какого-то болезненного восторга, оставив за собой и Россию и всю свою прежнюю жизнь, перешагнув новую русскую границу, границу в Орше, вырвавшись из этого разливанного моря страшных, несчастных, потерявших всякий образ человеческий, буйно и с какой-то надрывной страстью орущих дикарей, которыми были затоплены буквально все станции, начиная от самой Москвы…
* * *
Что же тут добавить?.. Хорошая книжка.
Из давно прочитанного и перечитанного, про 1917-1918-е годы.
С Иваном Алексеевичем я, чаще всего, не совпадаю. Почему? Для меня он слишком демонстративно страдает. Впрочем, это отличительная черта многих «буржуазных» писателей начала ХХ-го, ничего не попишешь. Особенно эти восклицания "Когда же нас спасут?!!". Да кто же может вас, нас спасти... Никогда. Никто.
Если игнорировать данную особенность - книга удивительная. Чуть только Бунин забывает о стенаниях, повествование перехватывает наблюдатель, такой, остро чувствующий, тонко подмечающий, дерзкий, циничный, но всё же обреченно старающийся замечать прекрасное в дикое, безрассудное время.
Цитатно.
* В трамвае, конечно, давка. Две старухи яростно бранят "правительство":
- Дают, глаза их накройся, по осьмушке сухарей, небось год валялись, пожуешь - вонь, душа горит!
Рядом с ними мужик, тупо слушает, тупо глядит, странно, мертво, идиотски улыбается. На коричневое лицо нависли грязные лохмотья белой маньчжурки. Глаза белые.
* Нынче В. В. В… понес опять то, что уже совершенно осточертело читать и слушать:
- Россию погубила косная, своекорыстная власть, не считавшаяся с народными желаниями, надеждами, чаяниями... Революция в силу этого была неизбежна...
- Не народ начал революцию, а вы. Народу было совершенно наплевать на все, чего мы хотели, чем мы были недовольны... не врите на народ - ему ваши ответственные министерства, замены Щегловитовых Малянтовичами и отмены всяческих цензур были нужны, как летошний снег, и он это доказал твердо и жестоко, сбросивши к черту и временное правительство, и учредительное собрание, и «всё, за что гибли поколения лучших русских людей», как вы выражаетесь, и ваше «до победного конца».
* Теперь, несчастные, говорим о выступлении уже Японии на помощь России, о десанте на Дальнем Востоке; еще о том, что рубль вот-вот совсем ничего не будет стоить, что мука дойдет до тысячи рублей за пуд, что надо делать запасы... Говорим - и ничего не делаем: купим два фунта муки и успокоимся.
* Лжи столько, что задохнуться можно. Все друзья, все знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел, как о лгунах, лгут теперь на каждом шагу… И всё это от нестерпимой жажды, чтобы было так, как нестерпимо хочется. Человек бредит, как горячечный, и, слушая этот бред, весь день все-таки жадно веришь ему и заражаешься им. Иначе, кажется, не выжил бы и недели… Засыпаешь, изнуренный от того невероятного напряжения… в неизвестность шлешь всю свою душу к родным и близким, свой страх за них, свою любовь к ним, свою муку, да сохранит и спасет их Господь… А наутро опять отрезвление, тяжкое похмелье, кинулся к газетам,- нет, ничего не случилось, все тот же наглый и твердый крик, все новые «победы»...
* Я постоял, поглядел - и побрел домой. А ночью, оставшись один, будучи от природы весьма несклонен к слезам, наконец заплакал и плакал такими страшными и обильными слезами, которых я даже и представить себе не мог… А потом я плакал слезами и лютого горя и какого-то болезненного восторга, оставив за собой и Россию и всю свою прежнюю жизнь, перешагнув новую русскую границу, границу в Орше, вырвавшись из этого разливанного моря страшных, несчастных, потерявших всякий образ человеческий, буйно и с какой-то надрывной страстью орущих дикарей, которыми были затоплены буквально все станции, начиная от самой Москвы…
* * *
Что же тут добавить?.. Хорошая книжка.
Некто 1917. Коллектив авторов. Государственная Третьяковская галерея, 2017.
Дочитала эту книгу-каталог, оставшийся от одноимённой выставки, которая прошла на стыке 2017-2018 в Третьяковской галерее. Выставка, смею заметить, была увлекательной: авторы попытались через живописные и скульптурные произведения, графику, документы, статьи, публикации передать атмосферу до и после революций, рассказать о личностях и событиях, поделиться настроениями и мыслями… Но речь всё же о книге.
⠀
Галерея решила выпустить книжку с несколькими вариантами обложки. А под обложкой собрали искусствоведческие статьи о мастерах, их творчестве, результатах исканий и работах. В книге, например, упоминают Альтмана Натана, скульптора и художника, работы которого могу сравнить с произведениями лучших мастеров западноевропейского искусства того же периода. Есть Рыбак Иссахар, играющий цветом. Еще Ржезников Арон, Любовь Попова, Меньков Михаил, младший Бенуа, Якулов и Штеренберг, Шухаев и Пуни…
Цитатно.
* Отсутствие шедевров, вдохновленных большевицким переворотом, ставило советских историков искусства в неловкое положение… Но и сторонники связки авангард+революция также вынуждены слегка подтасовывать факты: ведь главные художественные открытия русского авангарда были сделаны до 1917 года. Чем же отмечен сам революционный период? Неужели на протяжении нескольких ключевых для будущего России лет художники не создали ничего, достойного стать важным свидетельством времени?
* В периодических изданиях 1915-1917 годов часто говорилось о «росте интереса к искусству». Художник К. А. Коровин пытался объяснить это явление тем, что на фоне ужасов войны «искусство даёт радость жизни»… Лингвист Р. О. Якобсон, касаясь отношения публики к искусству в годы революции, вспоминал: «Было такое настроение - хотелось немножко бытовой радости жизни».
* Многообразие судеб и взглядов авангардистов не позволяет выстроить типологической модели диалога их искусства и идеологии. Некоторыми это взаимодействие воспринималось как принудительное ещё с 1920-х, другие и в начале 1930-х продолжали верить в перспективу творческой свободы, считая, что их вынужденный эстетический конформизм носит временный характер… От момента Октябрьского переворота до 1930-х каждый год вносил свои коррективы, всё больше сужая территорию свободы творчества и заставляя мастеров авангарда пересматривать и переписывать свои отношения с властью… Точнее всего написал об этом Пунин после первого ареста в 1921 году: «Кончился роман с революцией».
* В этот период в среде творческой интеллигенции популярность Керенского была исключительно велика. Репин отзывался о нём как о «сложной, гениальной натуре». В начале октября, увидев портрет [написанный И. Е. Репиным], К. И. Чуковский так описал это произведение и разговор с автором: «… портрет Керенского смел, Керенский тускло глядит с тускло написанного зализанного коричневого портрета, на волосах у него безвкуснейший и претенциознейший зайчик. - Так и нужно! - объясняет Репин. - Тут не монументальный портрет, а случайный, - случайного человека…».
* А. М. Родченко: «Сколько надежд, сколько начинаний крайне интересных, новых возможностей было в инициативной коллегии… Я призывал к созданию свободной ассоциации угнетенных художников, и всё рухнуло, бессмысленно погребено какими-то тупыми плоскими людьми… И снова я сижу у себя в конуре и думаю: это было во сне… То было, начнём снова творить, снова начинать, не зная устали…».
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
Дочитала эту книгу-каталог, оставшийся от одноимённой выставки, которая прошла на стыке 2017-2018 в Третьяковской галерее. Выставка, смею заметить, была увлекательной: авторы попытались через живописные и скульптурные произведения, графику, документы, статьи, публикации передать атмосферу до и после революций, рассказать о личностях и событиях, поделиться настроениями и мыслями… Но речь всё же о книге.
⠀
Галерея решила выпустить книжку с несколькими вариантами обложки. А под обложкой собрали искусствоведческие статьи о мастерах, их творчестве, результатах исканий и работах. В книге, например, упоминают Альтмана Натана, скульптора и художника, работы которого могу сравнить с произведениями лучших мастеров западноевропейского искусства того же периода. Есть Рыбак Иссахар, играющий цветом. Еще Ржезников Арон, Любовь Попова, Меньков Михаил, младший Бенуа, Якулов и Штеренберг, Шухаев и Пуни…
Цитатно.
* Отсутствие шедевров, вдохновленных большевицким переворотом, ставило советских историков искусства в неловкое положение… Но и сторонники связки авангард+революция также вынуждены слегка подтасовывать факты: ведь главные художественные открытия русского авангарда были сделаны до 1917 года. Чем же отмечен сам революционный период? Неужели на протяжении нескольких ключевых для будущего России лет художники не создали ничего, достойного стать важным свидетельством времени?
* В периодических изданиях 1915-1917 годов часто говорилось о «росте интереса к искусству». Художник К. А. Коровин пытался объяснить это явление тем, что на фоне ужасов войны «искусство даёт радость жизни»… Лингвист Р. О. Якобсон, касаясь отношения публики к искусству в годы революции, вспоминал: «Было такое настроение - хотелось немножко бытовой радости жизни».
* Многообразие судеб и взглядов авангардистов не позволяет выстроить типологической модели диалога их искусства и идеологии. Некоторыми это взаимодействие воспринималось как принудительное ещё с 1920-х, другие и в начале 1930-х продолжали верить в перспективу творческой свободы, считая, что их вынужденный эстетический конформизм носит временный характер… От момента Октябрьского переворота до 1930-х каждый год вносил свои коррективы, всё больше сужая территорию свободы творчества и заставляя мастеров авангарда пересматривать и переписывать свои отношения с властью… Точнее всего написал об этом Пунин после первого ареста в 1921 году: «Кончился роман с революцией».
* В этот период в среде творческой интеллигенции популярность Керенского была исключительно велика. Репин отзывался о нём как о «сложной, гениальной натуре». В начале октября, увидев портрет [написанный И. Е. Репиным], К. И. Чуковский так описал это произведение и разговор с автором: «… портрет Керенского смел, Керенский тускло глядит с тускло написанного зализанного коричневого портрета, на волосах у него безвкуснейший и претенциознейший зайчик. - Так и нужно! - объясняет Репин. - Тут не монументальный портрет, а случайный, - случайного человека…».
* А. М. Родченко: «Сколько надежд, сколько начинаний крайне интересных, новых возможностей было в инициативной коллегии… Я призывал к созданию свободной ассоциации угнетенных художников, и всё рухнуло, бессмысленно погребено какими-то тупыми плоскими людьми… И снова я сижу у себя в конуре и думаю: это было во сне… То было, начнём снова творить, снова начинать, не зная устали…».
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
Двойная радуга. Коллектив авторов. Издательство АСТ, 2013.
Ещё один сборник, представленный Наринэ Абгарян, с той же сладкой горечью. Словно из тебя вынимают душу, потом возвращают, но уже другой, с иным содержанием, с чем-то прожитым, пережитым, в чём-то надломленным, предельно искренним, живым… Любовь к жизни?
Пожалуй, и к жизни, и к людям. Мне кажется, это две самые важные составляющие личности, и потому все сборники Наринэ и отобранных ею писателей считаю ценными воспитующими жизне- и человеколюбие трудами. Это то чувство, та самая жаление-любовь, что лежит в основе, сути религий, утопий, романов, понимания живого. И надеюсь, когда-нибудь образумит всех нечувствующих. Всех нас.
Цитатно.
* В китайской закусочной сталкиваюсь со слепым и его собакой… Глиняная китаянка приветственно восклицает, лопочет что-то сентиментальное прямо в собачью морду, жонглирует словечками «как обычно, не так ли? как всегда, не правда ли?»… «как обычно» приятно своей безболезненной доступностью. Изматывающая щедрость китайского меню неведома моему соседу, но кому, собственно, нужна она, щедрость, если есть познанная уже, многократно вкушенная и потому не опасная радость… как обычно. Как вчера и завтра.
* Многие думают, что Сима - цыган… Сима знает жизнь, целыми днями наблюдает он её из окошка своей мастерской и видит разных женщин… Он видит их ступни - узкие, непорочно гладкие, точно морские камешки, - тяжелые, неповоротливые, шершавые, как пемза, лодыжки - стройные и отекающие, подъем - чем круче, тем сладостней, округлые колени, мощные икры - часами он мнёт в пальцах набойки и, не вынимая полдюжины гвоздей изо рта, сыплет анекдотами - женщины любят, когда смешно, - они любят, когда смешно и красиво, - уж будьте уверены…
* Семнадцать лет - это такой смешной возраст, когда кажется, что жизнь - страшно сложная штука, когда хочется подумать о природе отношений, когда всех обуревают философские вопросы… Не то чтобы это становится неинтересно в более осмысленном возрасте, просто потом приходит понимание, что теоретическую-то базу можно подвести подо всё что угодно, а жизнь, она всё-таки, несмотря на все теории, как доходит до чувств и эмоций, больше напоминает неуправляемый занос на льду. Куда выбросит, там уж и разбираться будешь, спасибо, что жив остался.
* … города запоминаются неожиданно: барной стойкой в случайном кафе, памятником в глубине дворов, питьевым фонтанчиком в сквере, колбасными лавками, скамейками на чугунных ножках, мокрым асфальтом бульвара, граффити, балконами, автобусными остановками, пластинками в «букинисте», выходами из метро, всякой ерундой, которую наяву ты даже не заметишь… [Юлия Барканан пишет о городах так, что тянет сбежать в Лиссабон, ну, или куда там сбегают]
* Клоун в овраге потянулся, почесал одну о другую затёкшие в холоде пятки, вытянулся вдоль ручья и затих. Там, во сне, цирк проводил последних зрителей, огни погасли, и дворник Рахмил, гоняя метлой обёртки от мороженого и смятые билетные радужки, вспоминал, как раз за разом опрокидывался от пощёчин-апачей в вонючий манеж ковёрный клоун.
- А тоже ведь работа, чего ж…
* * *
Замечательная книжка.
Ещё один сборник, представленный Наринэ Абгарян, с той же сладкой горечью. Словно из тебя вынимают душу, потом возвращают, но уже другой, с иным содержанием, с чем-то прожитым, пережитым, в чём-то надломленным, предельно искренним, живым… Любовь к жизни?
Пожалуй, и к жизни, и к людям. Мне кажется, это две самые важные составляющие личности, и потому все сборники Наринэ и отобранных ею писателей считаю ценными воспитующими жизне- и человеколюбие трудами. Это то чувство, та самая жаление-любовь, что лежит в основе, сути религий, утопий, романов, понимания живого. И надеюсь, когда-нибудь образумит всех нечувствующих. Всех нас.
Цитатно.
* В китайской закусочной сталкиваюсь со слепым и его собакой… Глиняная китаянка приветственно восклицает, лопочет что-то сентиментальное прямо в собачью морду, жонглирует словечками «как обычно, не так ли? как всегда, не правда ли?»… «как обычно» приятно своей безболезненной доступностью. Изматывающая щедрость китайского меню неведома моему соседу, но кому, собственно, нужна она, щедрость, если есть познанная уже, многократно вкушенная и потому не опасная радость… как обычно. Как вчера и завтра.
* Многие думают, что Сима - цыган… Сима знает жизнь, целыми днями наблюдает он её из окошка своей мастерской и видит разных женщин… Он видит их ступни - узкие, непорочно гладкие, точно морские камешки, - тяжелые, неповоротливые, шершавые, как пемза, лодыжки - стройные и отекающие, подъем - чем круче, тем сладостней, округлые колени, мощные икры - часами он мнёт в пальцах набойки и, не вынимая полдюжины гвоздей изо рта, сыплет анекдотами - женщины любят, когда смешно, - они любят, когда смешно и красиво, - уж будьте уверены…
* Семнадцать лет - это такой смешной возраст, когда кажется, что жизнь - страшно сложная штука, когда хочется подумать о природе отношений, когда всех обуревают философские вопросы… Не то чтобы это становится неинтересно в более осмысленном возрасте, просто потом приходит понимание, что теоретическую-то базу можно подвести подо всё что угодно, а жизнь, она всё-таки, несмотря на все теории, как доходит до чувств и эмоций, больше напоминает неуправляемый занос на льду. Куда выбросит, там уж и разбираться будешь, спасибо, что жив остался.
* … города запоминаются неожиданно: барной стойкой в случайном кафе, памятником в глубине дворов, питьевым фонтанчиком в сквере, колбасными лавками, скамейками на чугунных ножках, мокрым асфальтом бульвара, граффити, балконами, автобусными остановками, пластинками в «букинисте», выходами из метро, всякой ерундой, которую наяву ты даже не заметишь… [Юлия Барканан пишет о городах так, что тянет сбежать в Лиссабон, ну, или куда там сбегают]
* Клоун в овраге потянулся, почесал одну о другую затёкшие в холоде пятки, вытянулся вдоль ручья и затих. Там, во сне, цирк проводил последних зрителей, огни погасли, и дворник Рахмил, гоняя метлой обёртки от мороженого и смятые билетные радужки, вспоминал, как раз за разом опрокидывался от пощёчин-апачей в вонючий манеж ковёрный клоун.
- А тоже ведь работа, чего ж…
* * *
Замечательная книжка.