Московский дневник. Вальтер Беньямин. Перевод С. Ромашко. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2021.
Люблю читать дневники, написанные в сложные исторические периоды. Даже после корректировок редактора и самоцензуры автора они кажутся более честными (пусть и не всегда достоверными), чем официально признанная документальная летопись.
Дневник Беньямина был написан на рубеже 1926-1927, когда этот немецкий философ, эссеист, теоретик массмедиа и литературный критик, какое-то время склоняющийся к коммунизму, приехал в Москву. Стало быть, приехал за начавшимся коммунизмом? Ну, как вам сказать…
У коммунизма были светлые глаза, нежный овал лица и звали его Ася. Ася или Анна Лацис, латышская марксистка, театральный функционер, режиссёр, актриса, соратник Толлера, Пискатора и Брехта. Яркая, разносторонняя, неуспокоенная, романтично-убежденная в светлом, пусть и сложно достижимом будущем социалистка. А рядом - Райх, Коган, Бассехес, Бартрам, Мейерхольд, юный Советский Союз и холодная рождественская Москва с нэпманами, неуловимыми проститутками, нищими, ресторанами, многочисленными театрами и уже молчащими колокольнями при опустошенных храмах.
Пишет Вальтер прекрасно. Кто-то скажет «занудно», но так может показаться лишь от непогруженности в контекст. У него замечательная наблюдательность и театральное, сценическое видение. А ещё он коллекционировал игрушки, что вкупе с его трагической биографией трогательно и по-светлому печально. Удивительная жизнь… Цитатно.
* Ничто [в России] не происходит так, как было назначено и как того ожидают, - это банальное выражение сложности жизни с такой неотвратимостью и так мощно подтверждается здесь на каждом шагу, что русский фатализм очень скоро становится понятным.
* … мы попросили разбудить нас утром, между швейцаром и Райхом состоялся шекспировский диалог о том, что такое «разбудить». Этот человек в ответ на вопрос, нельзя ли разбудить нас утром, сказал: «Если мы об этом будем помнить, то разбудим. Если же не будем помнить, то не разбудим. Чаще всего мы помним и, стало быть, будим. Но и бывает, конечно, иногда, что мы забываем. Тогда мы не будим. Вообще-то мы не обязаны, но если вовремя спохватимся, то тогда конечно…». В конце концов нас, конечно, не разбудили и объяснили это так: «Вы ведь и так уже проснулись, чего ж было будить».
* В первый раз в Москве я увидел на прилавках иконы… Потом бумажные цветы, большими связками, на улице. На фоне снега они смотрятся ещё ярче, чем пёстрые покрывала или сырое мясо. Поскольку всё это является частью торговли бумажными изделиями и картинами, ларьки с иконами расположены рядом с рядами бумажных товаров, так что они со всех сторон окружены портретами Ленина, словно арестованные жандармами. И здесь [же] рождественские розы…
* Ещё с одним странным словом я познакомился в тот же вечер. Это выражение «бывшие люди», обозначающее тех представителей буржуазных кругов, которые потеряли своё положение в результате революции и не смогли приспособиться к новым условиям.
* В поворотный момент исторических событий, если не определяемый, то означенный фактом «Советская Россия», совершенно невозможно обсуждать, какая действительность лучше или же чья воля направлена в лучшую сторону. Речь может быть только о том, какая действительность внутренне конвергентна правде? Какая правда внутренне готова сойтись с действительностью? Только тот, кто даст на это ясный ответ, «объективен».
* * *
Отличная книжка.
#conread1920
P.S.: в маргинемском издании использованы прекрасные фото Родченко, Ильфа и прочих, но советую поискать в инете скан оригинальной книжки - там есть, что посмотреть.
Люблю читать дневники, написанные в сложные исторические периоды. Даже после корректировок редактора и самоцензуры автора они кажутся более честными (пусть и не всегда достоверными), чем официально признанная документальная летопись.
Дневник Беньямина был написан на рубеже 1926-1927, когда этот немецкий философ, эссеист, теоретик массмедиа и литературный критик, какое-то время склоняющийся к коммунизму, приехал в Москву. Стало быть, приехал за начавшимся коммунизмом? Ну, как вам сказать…
У коммунизма были светлые глаза, нежный овал лица и звали его Ася. Ася или Анна Лацис, латышская марксистка, театральный функционер, режиссёр, актриса, соратник Толлера, Пискатора и Брехта. Яркая, разносторонняя, неуспокоенная, романтично-убежденная в светлом, пусть и сложно достижимом будущем социалистка. А рядом - Райх, Коган, Бассехес, Бартрам, Мейерхольд, юный Советский Союз и холодная рождественская Москва с нэпманами, неуловимыми проститутками, нищими, ресторанами, многочисленными театрами и уже молчащими колокольнями при опустошенных храмах.
Пишет Вальтер прекрасно. Кто-то скажет «занудно», но так может показаться лишь от непогруженности в контекст. У него замечательная наблюдательность и театральное, сценическое видение. А ещё он коллекционировал игрушки, что вкупе с его трагической биографией трогательно и по-светлому печально. Удивительная жизнь… Цитатно.
* Ничто [в России] не происходит так, как было назначено и как того ожидают, - это банальное выражение сложности жизни с такой неотвратимостью и так мощно подтверждается здесь на каждом шагу, что русский фатализм очень скоро становится понятным.
* … мы попросили разбудить нас утром, между швейцаром и Райхом состоялся шекспировский диалог о том, что такое «разбудить». Этот человек в ответ на вопрос, нельзя ли разбудить нас утром, сказал: «Если мы об этом будем помнить, то разбудим. Если же не будем помнить, то не разбудим. Чаще всего мы помним и, стало быть, будим. Но и бывает, конечно, иногда, что мы забываем. Тогда мы не будим. Вообще-то мы не обязаны, но если вовремя спохватимся, то тогда конечно…». В конце концов нас, конечно, не разбудили и объяснили это так: «Вы ведь и так уже проснулись, чего ж было будить».
* В первый раз в Москве я увидел на прилавках иконы… Потом бумажные цветы, большими связками, на улице. На фоне снега они смотрятся ещё ярче, чем пёстрые покрывала или сырое мясо. Поскольку всё это является частью торговли бумажными изделиями и картинами, ларьки с иконами расположены рядом с рядами бумажных товаров, так что они со всех сторон окружены портретами Ленина, словно арестованные жандармами. И здесь [же] рождественские розы…
* Ещё с одним странным словом я познакомился в тот же вечер. Это выражение «бывшие люди», обозначающее тех представителей буржуазных кругов, которые потеряли своё положение в результате революции и не смогли приспособиться к новым условиям.
* В поворотный момент исторических событий, если не определяемый, то означенный фактом «Советская Россия», совершенно невозможно обсуждать, какая действительность лучше или же чья воля направлена в лучшую сторону. Речь может быть только о том, какая действительность внутренне конвергентна правде? Какая правда внутренне готова сойтись с действительностью? Только тот, кто даст на это ясный ответ, «объективен».
* * *
Отличная книжка.
#conread1920
P.S.: в маргинемском издании использованы прекрасные фото Родченко, Ильфа и прочих, но советую поискать в инете скан оригинальной книжки - там есть, что посмотреть.
Звук падающих вещей. Хуан Габриэль Васкес. Перевод М. Кожухова (выбираю именно этот вариант перевода, а не М. Малинской). Издательство «Лайвбук», 2022.
Повторюсь, что моей литературной слабостью являются латиноамериканцы. Вижу книжку колумбийца, чилийца, аргентинца, кубинца, бразильца - хватаю, и меня не надо убеждать в ценности. А тут ещё и перевод Михаила Кожухова, которого искренне уважаю, потому шансов пройти мимо не было.
Начну с критики. Хуан Габриэль Васкес - клёвый чувак, и его называют одним из самых значимых современных писателей Латинской Америки, но он не Маркес. Что бы ни говорили на эту тему маститые эксперты (у них любой латиноамериканец, способный ладно создавать тексты, сразу удостаивается титула «новый Маркес»). Учтём это, абстрагируемся и попытаемся распробовать, что же написал Васкес.
В его наследии уже сотни страниц политических комментариев, ибо Хуан ещё и журналист-обозреватель, но и его книги, и его обозрения пронизаны болью. Это одновременно и переживание за судьбу родной Колумбии, которую лихорадит последние семьдесят лет, и собственная эгоцентричная боль, которая сочится из произведений всех колумбийцев, - боль человека-живущего-в-опасности. Потому что это Колумбия.
В этой книжке такая боль - ключевая тема. Она отличается по интенсивности, не всегда заканчивается исцелением, но всегда имеет последствия. И скажу сразу: главный герой с последствиями не справляется. Тем интереснее; много ли вы знаете книг, где герой - ну, так себе?
Цитатно.
* [Бегемот] сбежал из старого зоопарка Пабло Эскобара… В прессе и на телеэкранах представители властей перечисляли болезни, которые способен распространить [бегемот]… а в богатых кварталах Боготы появились футболки с надписью «Save the hippos».
* - Так он был в тюрьме?
- Только что вышел. Провёл там лет двадцать, говорят…
Я посчитал, что едва научился ходить, когда [он] попал в тюрьму, да и кого не тронет мысль о том, что ты вырос, получил образование, открыл для себя секс и, возможно, смерть… у тебя были любовницы, ты пережил болезненные разрывы отношений, познал удовольствие и раскаяние от принятых решений, обнаружил у себя способность причинять боль, наслаждаться этим или чувствовать свою вину, - и всё это же время некто прожил без каких-либо открытий и не получил никаких новых знаний, что само по себе тяжкий приговор. Прожитая, выстраданная тобой жизнь, ускользающая из твоих рук, а рядом - чья-то другая, никак не прожитая жизнь.
* И вот я одна, я осталась одна, нет больше никого между мной и смертью. Это и значит остаться сиротой: когда перед тобой больше никого нет, ты следующий в очереди.
* … колумбийцы, жаловалась Элейн, считали, что работа Корпуса мира заключается в том, чтобы делать за них то, что им самим делать лень или трудно.
- Это колониальный менталитет, - жаловалась она Рикардо, когда они говорили об этом. - Они за столько лет настолько привыкли, что кто-то другой всё за них сделает, что от этого быстро не избавишься.
* Я думал об этом в темноте комнаты, хотя думать в темноте не рекомендуется: всё представляется более значительным и серьёзным, чем на самом деле, болезни кажутся опаснее, зло ближе, недостаток любви острее, одиночество глубже. Вот почему мы хотим, чтобы по ночам рядом с нами кто-то был…
* * *
Интересная книжка.
P. S.: и критика в сторону наших издательств. Книги переводим, печатаем, а биографию на русский язык до сих пор ни один не перевёл [ворчит].
Повторюсь, что моей литературной слабостью являются латиноамериканцы. Вижу книжку колумбийца, чилийца, аргентинца, кубинца, бразильца - хватаю, и меня не надо убеждать в ценности. А тут ещё и перевод Михаила Кожухова, которого искренне уважаю, потому шансов пройти мимо не было.
Начну с критики. Хуан Габриэль Васкес - клёвый чувак, и его называют одним из самых значимых современных писателей Латинской Америки, но он не Маркес. Что бы ни говорили на эту тему маститые эксперты (у них любой латиноамериканец, способный ладно создавать тексты, сразу удостаивается титула «новый Маркес»). Учтём это, абстрагируемся и попытаемся распробовать, что же написал Васкес.
В его наследии уже сотни страниц политических комментариев, ибо Хуан ещё и журналист-обозреватель, но и его книги, и его обозрения пронизаны болью. Это одновременно и переживание за судьбу родной Колумбии, которую лихорадит последние семьдесят лет, и собственная эгоцентричная боль, которая сочится из произведений всех колумбийцев, - боль человека-живущего-в-опасности. Потому что это Колумбия.
В этой книжке такая боль - ключевая тема. Она отличается по интенсивности, не всегда заканчивается исцелением, но всегда имеет последствия. И скажу сразу: главный герой с последствиями не справляется. Тем интереснее; много ли вы знаете книг, где герой - ну, так себе?
Цитатно.
* [Бегемот] сбежал из старого зоопарка Пабло Эскобара… В прессе и на телеэкранах представители властей перечисляли болезни, которые способен распространить [бегемот]… а в богатых кварталах Боготы появились футболки с надписью «Save the hippos».
* - Так он был в тюрьме?
- Только что вышел. Провёл там лет двадцать, говорят…
Я посчитал, что едва научился ходить, когда [он] попал в тюрьму, да и кого не тронет мысль о том, что ты вырос, получил образование, открыл для себя секс и, возможно, смерть… у тебя были любовницы, ты пережил болезненные разрывы отношений, познал удовольствие и раскаяние от принятых решений, обнаружил у себя способность причинять боль, наслаждаться этим или чувствовать свою вину, - и всё это же время некто прожил без каких-либо открытий и не получил никаких новых знаний, что само по себе тяжкий приговор. Прожитая, выстраданная тобой жизнь, ускользающая из твоих рук, а рядом - чья-то другая, никак не прожитая жизнь.
* И вот я одна, я осталась одна, нет больше никого между мной и смертью. Это и значит остаться сиротой: когда перед тобой больше никого нет, ты следующий в очереди.
* … колумбийцы, жаловалась Элейн, считали, что работа Корпуса мира заключается в том, чтобы делать за них то, что им самим делать лень или трудно.
- Это колониальный менталитет, - жаловалась она Рикардо, когда они говорили об этом. - Они за столько лет настолько привыкли, что кто-то другой всё за них сделает, что от этого быстро не избавишься.
* Я думал об этом в темноте комнаты, хотя думать в темноте не рекомендуется: всё представляется более значительным и серьёзным, чем на самом деле, болезни кажутся опаснее, зло ближе, недостаток любви острее, одиночество глубже. Вот почему мы хотим, чтобы по ночам рядом с нами кто-то был…
* * *
Интересная книжка.
P. S.: и критика в сторону наших издательств. Книги переводим, печатаем, а биографию на русский язык до сих пор ни один не перевёл [ворчит].
Война с саламандрами. Карел Чапек. Перевод А. Гуровича. Издательство «Правда», 1981 год.
В последнее время эту антиутопию вспоминают лишь немногим реже, чем оруэлловские произведения. И я, вроде, с контекстом упоминаний согласна, а с другой…
Чапек, будучи антифашистом, весь свой талант направил на описание худшего, что было в окружающей его и всё более мрачно-сгущающейся действительности (а это, напомню, Чехия, 1935 год). Но только ли? Ведь «Война…» - это не только про фашизм как таковой. Это про метрополии и колониальную зависимость, про метастазы капитализма и работорговлю, изврат социализма и предсказание лютого давления профсоюзов. И про жестокость, жуткую невероятную жестокость Человека по отношению к Живому, будь то куст, моллюск, животное или другой человек. Эдакий человеческий геноцид вселенной. И пусть даже камни плачут.
При этом сам Чапек не избавился ни от классовой зависимости, ни от имперского шовинизма, пусть и в остаточном проявлении - почитайте части, в которых он вскользь описывает аборигенов далеких островов. Однако простим, потому как животных в лице саламандр он искренне любит, по поводу жизни в первой половине ХХ века метко иронизирует и прямо заявляет, что главное зло мира - человек. Впрочем, он же - его спасение. Цитатно.
* Названная саламандра умеет читать, но только вечерние газеты. Интересуется теми же вопросами, что и средний англичанин, и реагирует на них подобным же образом, то есть в соответствии с общепринятыми, традиционными взглядами… Ни в коем случае не следует переоценивать её интеллект, так как он ни в чём не превосходит интеллекта среднего человека наших дней.
* Если не считать петушиной горделивости… природа у большинства животных видов наделила превосходством жизненных сил именно самок. Самцы существуют для собственного удовольствия и для того, чтобы убивать…
* Я никогда не видал саламандры; но уверен, что у созданий, не имеющих своей музыки, нет и души (Тосканини).
Души у них, безусловно, нет. В этом они сходны с человеком (Ваш Бернард Шоу).
* … германская печать начала усердно заниматься балтийской саламандрой. Главным образом подчеркивалось, что именно под влиянием немецкой среды эта саламандра превратилась в особый и притом высший расовый тип, который природа, бесспорно, поставила над всеми другими саламандрами… От исполинской саламандры - к сверхсаламандре, - так звучал тогдашний крылатый лозунг.
* - Были бы только саламандры против людей - тогда ещё, наверное, что-нибудь можно было бы сделать; но люди против людей - этого, брат, не остановишь…
- Слушай, а он в самом деле саламандра?
- Нет. Верховный Саламандр - человек. Его настоящее имя - Андреас Шульце, во время мировой войны он был где-то фельдфебелем…
* * *
Хорошая книжка. Злобная, но хорошая.
В последнее время эту антиутопию вспоминают лишь немногим реже, чем оруэлловские произведения. И я, вроде, с контекстом упоминаний согласна, а с другой…
Чапек, будучи антифашистом, весь свой талант направил на описание худшего, что было в окружающей его и всё более мрачно-сгущающейся действительности (а это, напомню, Чехия, 1935 год). Но только ли? Ведь «Война…» - это не только про фашизм как таковой. Это про метрополии и колониальную зависимость, про метастазы капитализма и работорговлю, изврат социализма и предсказание лютого давления профсоюзов. И про жестокость, жуткую невероятную жестокость Человека по отношению к Живому, будь то куст, моллюск, животное или другой человек. Эдакий человеческий геноцид вселенной. И пусть даже камни плачут.
При этом сам Чапек не избавился ни от классовой зависимости, ни от имперского шовинизма, пусть и в остаточном проявлении - почитайте части, в которых он вскользь описывает аборигенов далеких островов. Однако простим, потому как животных в лице саламандр он искренне любит, по поводу жизни в первой половине ХХ века метко иронизирует и прямо заявляет, что главное зло мира - человек. Впрочем, он же - его спасение. Цитатно.
* Названная саламандра умеет читать, но только вечерние газеты. Интересуется теми же вопросами, что и средний англичанин, и реагирует на них подобным же образом, то есть в соответствии с общепринятыми, традиционными взглядами… Ни в коем случае не следует переоценивать её интеллект, так как он ни в чём не превосходит интеллекта среднего человека наших дней.
* Если не считать петушиной горделивости… природа у большинства животных видов наделила превосходством жизненных сил именно самок. Самцы существуют для собственного удовольствия и для того, чтобы убивать…
* Я никогда не видал саламандры; но уверен, что у созданий, не имеющих своей музыки, нет и души (Тосканини).
Души у них, безусловно, нет. В этом они сходны с человеком (Ваш Бернард Шоу).
* … германская печать начала усердно заниматься балтийской саламандрой. Главным образом подчеркивалось, что именно под влиянием немецкой среды эта саламандра превратилась в особый и притом высший расовый тип, который природа, бесспорно, поставила над всеми другими саламандрами… От исполинской саламандры - к сверхсаламандре, - так звучал тогдашний крылатый лозунг.
* - Были бы только саламандры против людей - тогда ещё, наверное, что-нибудь можно было бы сделать; но люди против людей - этого, брат, не остановишь…
- Слушай, а он в самом деле саламандра?
- Нет. Верховный Саламандр - человек. Его настоящее имя - Андреас Шульце, во время мировой войны он был где-то фельдфебелем…
* * *
Хорошая книжка. Злобная, но хорошая.
Сегодня многие написали про открытие «Дома книги» в здании Зингера, подтверждая этим, что живут в Санкт-Петербурге. Я не живу, цели посетить открытие не было, просто случайно увидела стенд с сообщением в метро, в седьмом часу утра. Пришла. Ну… книжный. Ничего выдающегося, по крайней мере, пока. Зато увидела самую интеллигентную толпу в мире )
И если уж я не пишу про книжки, то вот, мм, брошюры из Музея петербургского авангарда.
Красная гвоздика. Анна Лацис. Издание книжного магазина «Циолковский», 2018.
Постом ранее писала о книге Вальтера Беньямина и его прекрасной революционерке-коммунистке из Латвии Анне Лацис. Как оказалось, Анна тоже писала, причем, не только статьи и эссе, но и воспоминания, в том числе и о жизни в Москве. Как было не прочитать?
Книжка… странная. В ней много о новом театре, который можно было бы назвать пост-авангардным, да слишком многое в нём вынужденное, определенное временем и политической повесткой (Советский Союз и Берлин после 1920-х). Много о метаниях самой Анны между множеством предложенных ей должностей и ответственностей, что, впрочем подтверждает серьезную работу автора в театральной сфере. И очень, очень сжатые, стиснутые эмоции, обезвоженные, мундирные. Создается впечатление, что она могла хорошо поставить или выразить то, что требовалось в актерской игре, что нужно было театру, сцене, а свои чувства получались вторичными… Профессиональная деформация?
При этом упомянутый Беньямин выписан в книге лишь как хороший знакомый. По-моему, даже Брехт у Анны получился более близким и любимым. Или так и было в реальности?
А неожиданной находкой, жемчужиной книги назначаю небольшое эссе «Неаполь», созданное Лацис совместно с Беньямином (и есть серьезное подозрение, что Лацис лишь скорректировала и перевела некоторые моменты).
Цитатно.
* К первой годовщине Октября Вс. Мейерхольдом и В. Маяковским в Петрограде была поставлена «Мистерия-буф», по словам А. Луначарского, «единственная пьеса, которая задумана под влиянием нашей революции»… героическое, эпическое и сатирическое изображение нашей эпохи, сделанное Маяковским». И тут же рядом с перечёркнутым крест-накрест изображением полушария Старого Светы стояли следующие слова: «Раскрашено Малевичем. Поставлено Мейерхольдом. Разыграно вольными актёрами».
* Однажды мы с Райхом сидели на скамейке в одной из великолепных мюнхенских аллей. Подошли Брехт с Марианной… и Брехт стал расспрашивать: правда ли, что я училась в студии Комиссаржевского. Я ответила – правда. Его глаза засверкали, свою кожаную кепку, которую он всегда носил как-то набок, он вдруг вздёрнул и воскликнул:
- Ради бога, расскажите, ну, расскажите же, что это за чудо – Москва?! Какие там театры? Таиров, Мейерхольд, Станиславский? Расскажите!
* … При этом надо было учитывать, что постановку революционных пьес [в Латвии 1925 года] запрещала полицейская цензура. К тому же мы всегда опасались, что не успеем сказать зрителю самого главного, поэтому вынуждены были культивировать так называемую короткометражную драматургию. Нам необходимы были пьесы с прямыми, можно сказать, лобовыми революционными выводами. В сложившейся боевой обстановке лозунг был лучшей поэзией, плакат – лучшей картиной.
* Затем я поставила «Жизнь зовёт» Билль-Белоцерковского, тоже с участием Я. Балтуса. Он играл Никитина, отважного моряка, героя Гражданской войны. Война закончилась, время требует от современников иных свершений. Есть в пьесе такая сцена – Никитин стоит перед книжной полкой и сам себе задаёт вопрос: «Неужели надо прочесть столько книг?»… Билль очень точно уловил характерную особенность действительности тех лет: человеку, совсем недавно отважно сражавшемуся на фронте, привыкать к мирной жизни было непросто.
* [из письма Райха] Я всегда жил в больших городах… Самое ценное в таких городах…– люди, наделённые творческим даром. Отсутствия контакта с ними – значительный ущерб.
* * *
Странная, но ценная книжка.
#conread1920
Постом ранее писала о книге Вальтера Беньямина и его прекрасной революционерке-коммунистке из Латвии Анне Лацис. Как оказалось, Анна тоже писала, причем, не только статьи и эссе, но и воспоминания, в том числе и о жизни в Москве. Как было не прочитать?
Книжка… странная. В ней много о новом театре, который можно было бы назвать пост-авангардным, да слишком многое в нём вынужденное, определенное временем и политической повесткой (Советский Союз и Берлин после 1920-х). Много о метаниях самой Анны между множеством предложенных ей должностей и ответственностей, что, впрочем подтверждает серьезную работу автора в театральной сфере. И очень, очень сжатые, стиснутые эмоции, обезвоженные, мундирные. Создается впечатление, что она могла хорошо поставить или выразить то, что требовалось в актерской игре, что нужно было театру, сцене, а свои чувства получались вторичными… Профессиональная деформация?
При этом упомянутый Беньямин выписан в книге лишь как хороший знакомый. По-моему, даже Брехт у Анны получился более близким и любимым. Или так и было в реальности?
А неожиданной находкой, жемчужиной книги назначаю небольшое эссе «Неаполь», созданное Лацис совместно с Беньямином (и есть серьезное подозрение, что Лацис лишь скорректировала и перевела некоторые моменты).
Цитатно.
* К первой годовщине Октября Вс. Мейерхольдом и В. Маяковским в Петрограде была поставлена «Мистерия-буф», по словам А. Луначарского, «единственная пьеса, которая задумана под влиянием нашей революции»… героическое, эпическое и сатирическое изображение нашей эпохи, сделанное Маяковским». И тут же рядом с перечёркнутым крест-накрест изображением полушария Старого Светы стояли следующие слова: «Раскрашено Малевичем. Поставлено Мейерхольдом. Разыграно вольными актёрами».
* Однажды мы с Райхом сидели на скамейке в одной из великолепных мюнхенских аллей. Подошли Брехт с Марианной… и Брехт стал расспрашивать: правда ли, что я училась в студии Комиссаржевского. Я ответила – правда. Его глаза засверкали, свою кожаную кепку, которую он всегда носил как-то набок, он вдруг вздёрнул и воскликнул:
- Ради бога, расскажите, ну, расскажите же, что это за чудо – Москва?! Какие там театры? Таиров, Мейерхольд, Станиславский? Расскажите!
* … При этом надо было учитывать, что постановку революционных пьес [в Латвии 1925 года] запрещала полицейская цензура. К тому же мы всегда опасались, что не успеем сказать зрителю самого главного, поэтому вынуждены были культивировать так называемую короткометражную драматургию. Нам необходимы были пьесы с прямыми, можно сказать, лобовыми революционными выводами. В сложившейся боевой обстановке лозунг был лучшей поэзией, плакат – лучшей картиной.
* Затем я поставила «Жизнь зовёт» Билль-Белоцерковского, тоже с участием Я. Балтуса. Он играл Никитина, отважного моряка, героя Гражданской войны. Война закончилась, время требует от современников иных свершений. Есть в пьесе такая сцена – Никитин стоит перед книжной полкой и сам себе задаёт вопрос: «Неужели надо прочесть столько книг?»… Билль очень точно уловил характерную особенность действительности тех лет: человеку, совсем недавно отважно сражавшемуся на фронте, привыкать к мирной жизни было непросто.
* [из письма Райха] Я всегда жил в больших городах… Самое ценное в таких городах…– люди, наделённые творческим даром. Отсутствия контакта с ними – значительный ущерб.
* * *
Странная, но ценная книжка.
#conread1920
Таурег. Альберто Васкес-Фигероа. Перевод Т. Родименко. Издательство «РИПОЛ классик», 2021.
«О, «Таурег»! Ааааабалденная книга», - воскликнул габаритный дяденька в очках, дотягиваясь до маленькой книжки на верхней полке. Комментарий предназначался рядом стоящему худому подростку, тоже в очках, тоже с восклицаниями, явно сыну. Они пришли конкретно к этой полке, и дяденька с восторгом описывал каждую вторую книжку. Я постояла, посмотрела, послушала и взяла «Таурега». Надо выяснить.
Васкес-Фигероа, в силу жизненных обстоятельств, отлично знал, о чем писал в книжке. Тут и люди, веками жившие в категорично кастомизированном социуме, внезапно появляющиеся постколониальные границы, разрезающие пустыню на непонятные куски, традиции и внутриплеменные правила, не совпадающие с законами новоявленных государств…
История начинается слегка наивно, но я не согласна с теми, кто пишет, будто Васкес-Фигероа похож на Коэльо: мистики и, мм, наносной философии (уж простите) здесь минимум. При этом в книжке немало примитивного натурализма, есть удачные диалоги и сильные, но стилистически очень простые описания. Основная же линия - месть в исполнении рыцаря пустыни, с драматичным финалом, так что если хотите нескучный книжный вечер, то этот роман вполне подойдет.
Цитатно.
* В Сахаре у каждого человека есть время, покой и обстановка, необходимые для того, чтобы найти самого себя, смотреть вдаль или внутрь себя, изучать окружающую природу и размышлять обо всём, что узнаёшь из священных книг. А там, в городах, селениях и даже в крошечных берберских деревушках, нет ни покоя, ни времени, ни пространства. Там можно ошалеть от шума и чужих проблем, голосов и ссор посторонних людей. Создаётся впечатление, будто то, что происходит с другими, гораздо важнее того, что может происходит с тобой.
* … всё твои предки умерли, а [пустыне] по-прежнему нет объяснения, как и в то время, когда [её] создал Аллах… Почему он так поступил? Почему он, способный создавать чудесные творения, создал и эту пустыню?
В ответе таурега не было самодовольства, хотя вначале могло так показаться:
- Чтобы иметь возможность создать [таурегов].
* - Много всякого случилось. Мир - весь мир - изменился.
Гасель широко обвёл рукой вокруг себя.
- Здесь ничего не изменилось. Пустыня осталась прежней, и сто лет останется такой же…
- Что верно, то верно… Но мы молодая страна, которая лишь недавно обрела независимость, и нам потребуются годы, чтобы всё привести в соответствие с новым положением.
- В таком случае, - Гасель неумолимо гнул свою линию, - пока вы не в состоянии этого сделать, было бы лучше уважать то, что уже существует. Глупо разрушать, ещё ничего не построив.
* Мораль есть вопрос обычаев, и нам никогда не следует судить действия тех, кто в силу своих древних обычаев имеет другое видение и представление о жизни, не исходя из наших представлений.
* - Какая-то причина, чтобы тебя предать, у них была.
- Я не разрешал им воровать, - сказал он с улыбкой. - Я хотел создать правительство порядочных людей, не осознавая, что ни одна страна не располагает достаточным количеством порядочных людей для того, чтобы сформировать правительство.
* * *
Хорошая, пусть и своеобразная книжка.
«О, «Таурег»! Ааааабалденная книга», - воскликнул габаритный дяденька в очках, дотягиваясь до маленькой книжки на верхней полке. Комментарий предназначался рядом стоящему худому подростку, тоже в очках, тоже с восклицаниями, явно сыну. Они пришли конкретно к этой полке, и дяденька с восторгом описывал каждую вторую книжку. Я постояла, посмотрела, послушала и взяла «Таурега». Надо выяснить.
Васкес-Фигероа, в силу жизненных обстоятельств, отлично знал, о чем писал в книжке. Тут и люди, веками жившие в категорично кастомизированном социуме, внезапно появляющиеся постколониальные границы, разрезающие пустыню на непонятные куски, традиции и внутриплеменные правила, не совпадающие с законами новоявленных государств…
История начинается слегка наивно, но я не согласна с теми, кто пишет, будто Васкес-Фигероа похож на Коэльо: мистики и, мм, наносной философии (уж простите) здесь минимум. При этом в книжке немало примитивного натурализма, есть удачные диалоги и сильные, но стилистически очень простые описания. Основная же линия - месть в исполнении рыцаря пустыни, с драматичным финалом, так что если хотите нескучный книжный вечер, то этот роман вполне подойдет.
Цитатно.
* В Сахаре у каждого человека есть время, покой и обстановка, необходимые для того, чтобы найти самого себя, смотреть вдаль или внутрь себя, изучать окружающую природу и размышлять обо всём, что узнаёшь из священных книг. А там, в городах, селениях и даже в крошечных берберских деревушках, нет ни покоя, ни времени, ни пространства. Там можно ошалеть от шума и чужих проблем, голосов и ссор посторонних людей. Создаётся впечатление, будто то, что происходит с другими, гораздо важнее того, что может происходит с тобой.
* … всё твои предки умерли, а [пустыне] по-прежнему нет объяснения, как и в то время, когда [её] создал Аллах… Почему он так поступил? Почему он, способный создавать чудесные творения, создал и эту пустыню?
В ответе таурега не было самодовольства, хотя вначале могло так показаться:
- Чтобы иметь возможность создать [таурегов].
* - Много всякого случилось. Мир - весь мир - изменился.
Гасель широко обвёл рукой вокруг себя.
- Здесь ничего не изменилось. Пустыня осталась прежней, и сто лет останется такой же…
- Что верно, то верно… Но мы молодая страна, которая лишь недавно обрела независимость, и нам потребуются годы, чтобы всё привести в соответствие с новым положением.
- В таком случае, - Гасель неумолимо гнул свою линию, - пока вы не в состоянии этого сделать, было бы лучше уважать то, что уже существует. Глупо разрушать, ещё ничего не построив.
* Мораль есть вопрос обычаев, и нам никогда не следует судить действия тех, кто в силу своих древних обычаев имеет другое видение и представление о жизни, не исходя из наших представлений.
* - Какая-то причина, чтобы тебя предать, у них была.
- Я не разрешал им воровать, - сказал он с улыбкой. - Я хотел создать правительство порядочных людей, не осознавая, что ни одна страна не располагает достаточным количеством порядочных людей для того, чтобы сформировать правительство.
* * *
Хорошая, пусть и своеобразная книжка.
Я останавливаю время. В. Микоша. Издательский дом «Алгоритм», 2005.
О книжке узнала при получении аккредитации в храме Христа Спасителя (так я ненавязчиво поделилась, что вожу нескучные экскурсии по Москве). Там посоветовали почитать воспоминания Микоши о разрушении храма, а заодно посмотреть и снятый им документальный фильм (к слову, снятый талантливо). Значит, надо читать.
Владислав Микоша, конечно, художник. Артист, в самом лучшем смысле этого слова. Судьба вырулила так, что он стал мастером фото- и видеосъёмки, но после этой книжки понимаешь, что Микоша точно так же мог стать мастером живописи, скульптуры, какого-нибудь литературного направления или же развиваться в музейном деле. Он видел мир глазами художника. И это всегда было красиво, даже если вместе с тем страшно, жутко или жестоко.
В книжке Владислав Владиславович описывает свою севастопольскую юность, учёбу в Москве, а после - яркие события из истории молодого советского государства и реалий Второй Мировой, в которых автор участвовал и жил. Будучи оператором, он видел многое, начиная - спойлер! - от спасения челюскинцев и заканчивая подписанием капитуляции Японией. Но самое интересное я вам не рассказываю )) А ещё он тонко чувствовал красоту и хрупкость момента, каждого момента жизни.
Цитатно.
* Провели в этом [корякском] поселке митинг… О гибели «Челюскина» они ничего не знают, да, вероятно, и после митинга не поняли, зачем корабль пошел туда, где опасно плавать. Узнав от нас, что мы привезли с собой больших чаек [самолёты], на которых могут люди летать, один из оленеводов тут же, не дожидаясь нас, ушел в Олюторку на аэродром… с летчиком Шурыгиным, удалось полетать тому самому коряку... До момента полетов он оставался на берегу, жил рядом с самолетами. Он даже оказался членом Осавиахима, чем страшно гордился. Когда после полета он вылез из кабины самолета, восхищенный и взволнованный, он долго прыгал на месте, а затем быстро убежал в свой поселок… потом, когда уже самолеты улетели, и ребята из нашего экипажа поехали в поселок, вернувшись, они рассказывали, как наш воздухоплаватель то и дело повторял, к месту и не к месту вставляя в разговор: «Есть контакт! От винта!».
* Война ничем не напоминала рассказы о ней, все то, что печаталось в газетах, журналах, книгах.. Казалось, что мир раскололся, обрушился и все летит, неизвестно куда и зачем.
* Я вспомнил о том, о чем утром рассказывал нам Герберт: в первые дни войны отнесшиеся к ней как спорту англичане устраивали торжественные похороны сбитым над Лондоном немецким асам. Странное выражение традиционного «рыцарского духа»!
* … Долго, очень долго снился мне кошмарный сон: освещенный луной ночной десант, погружающиеся в воду понтоны, молча, в полнейшей тишине уходящие под воду солдаты в тяжелых намокших шинелях и ушанках...
* Мы продолжали свой ночной рейс. Мой друг оторвался от стекла. Я увидел в падающем из окна фосфорическом свете его лунообразное лицо с круглыми глазами. Он показал мне жестом на дорогу, на лес, на луну. Я понял без слов. Говорить в эту минуту было невозможно. Да, я все видел и ничего не пропустил. Я все пережил. Я все, все видел и все помню, и никогда не забуду, как под нами прошел, хрустя костями, отутюженный нашими танками немецкий военный обоз…
* * *
Местами страшная, но хорошая книжка.
О книжке узнала при получении аккредитации в храме Христа Спасителя (так я ненавязчиво поделилась, что вожу нескучные экскурсии по Москве). Там посоветовали почитать воспоминания Микоши о разрушении храма, а заодно посмотреть и снятый им документальный фильм (к слову, снятый талантливо). Значит, надо читать.
Владислав Микоша, конечно, художник. Артист, в самом лучшем смысле этого слова. Судьба вырулила так, что он стал мастером фото- и видеосъёмки, но после этой книжки понимаешь, что Микоша точно так же мог стать мастером живописи, скульптуры, какого-нибудь литературного направления или же развиваться в музейном деле. Он видел мир глазами художника. И это всегда было красиво, даже если вместе с тем страшно, жутко или жестоко.
В книжке Владислав Владиславович описывает свою севастопольскую юность, учёбу в Москве, а после - яркие события из истории молодого советского государства и реалий Второй Мировой, в которых автор участвовал и жил. Будучи оператором, он видел многое, начиная - спойлер! - от спасения челюскинцев и заканчивая подписанием капитуляции Японией. Но самое интересное я вам не рассказываю )) А ещё он тонко чувствовал красоту и хрупкость момента, каждого момента жизни.
Цитатно.
* Провели в этом [корякском] поселке митинг… О гибели «Челюскина» они ничего не знают, да, вероятно, и после митинга не поняли, зачем корабль пошел туда, где опасно плавать. Узнав от нас, что мы привезли с собой больших чаек [самолёты], на которых могут люди летать, один из оленеводов тут же, не дожидаясь нас, ушел в Олюторку на аэродром… с летчиком Шурыгиным, удалось полетать тому самому коряку... До момента полетов он оставался на берегу, жил рядом с самолетами. Он даже оказался членом Осавиахима, чем страшно гордился. Когда после полета он вылез из кабины самолета, восхищенный и взволнованный, он долго прыгал на месте, а затем быстро убежал в свой поселок… потом, когда уже самолеты улетели, и ребята из нашего экипажа поехали в поселок, вернувшись, они рассказывали, как наш воздухоплаватель то и дело повторял, к месту и не к месту вставляя в разговор: «Есть контакт! От винта!».
* Война ничем не напоминала рассказы о ней, все то, что печаталось в газетах, журналах, книгах.. Казалось, что мир раскололся, обрушился и все летит, неизвестно куда и зачем.
* Я вспомнил о том, о чем утром рассказывал нам Герберт: в первые дни войны отнесшиеся к ней как спорту англичане устраивали торжественные похороны сбитым над Лондоном немецким асам. Странное выражение традиционного «рыцарского духа»!
* … Долго, очень долго снился мне кошмарный сон: освещенный луной ночной десант, погружающиеся в воду понтоны, молча, в полнейшей тишине уходящие под воду солдаты в тяжелых намокших шинелях и ушанках...
* Мы продолжали свой ночной рейс. Мой друг оторвался от стекла. Я увидел в падающем из окна фосфорическом свете его лунообразное лицо с круглыми глазами. Он показал мне жестом на дорогу, на лес, на луну. Я понял без слов. Говорить в эту минуту было невозможно. Да, я все видел и ничего не пропустил. Я все пережил. Я все, все видел и все помню, и никогда не забуду, как под нами прошел, хрустя костями, отутюженный нашими танками немецкий военный обоз…
* * *
Местами страшная, но хорошая книжка.