И если уж я не пишу про книжки, то вот, мм, брошюры из Музея петербургского авангарда.
Красная гвоздика. Анна Лацис. Издание книжного магазина «Циолковский», 2018.
Постом ранее писала о книге Вальтера Беньямина и его прекрасной революционерке-коммунистке из Латвии Анне Лацис. Как оказалось, Анна тоже писала, причем, не только статьи и эссе, но и воспоминания, в том числе и о жизни в Москве. Как было не прочитать?
Книжка… странная. В ней много о новом театре, который можно было бы назвать пост-авангардным, да слишком многое в нём вынужденное, определенное временем и политической повесткой (Советский Союз и Берлин после 1920-х). Много о метаниях самой Анны между множеством предложенных ей должностей и ответственностей, что, впрочем подтверждает серьезную работу автора в театральной сфере. И очень, очень сжатые, стиснутые эмоции, обезвоженные, мундирные. Создается впечатление, что она могла хорошо поставить или выразить то, что требовалось в актерской игре, что нужно было театру, сцене, а свои чувства получались вторичными… Профессиональная деформация?
При этом упомянутый Беньямин выписан в книге лишь как хороший знакомый. По-моему, даже Брехт у Анны получился более близким и любимым. Или так и было в реальности?
А неожиданной находкой, жемчужиной книги назначаю небольшое эссе «Неаполь», созданное Лацис совместно с Беньямином (и есть серьезное подозрение, что Лацис лишь скорректировала и перевела некоторые моменты).
Цитатно.
* К первой годовщине Октября Вс. Мейерхольдом и В. Маяковским в Петрограде была поставлена «Мистерия-буф», по словам А. Луначарского, «единственная пьеса, которая задумана под влиянием нашей революции»… героическое, эпическое и сатирическое изображение нашей эпохи, сделанное Маяковским». И тут же рядом с перечёркнутым крест-накрест изображением полушария Старого Светы стояли следующие слова: «Раскрашено Малевичем. Поставлено Мейерхольдом. Разыграно вольными актёрами».
* Однажды мы с Райхом сидели на скамейке в одной из великолепных мюнхенских аллей. Подошли Брехт с Марианной… и Брехт стал расспрашивать: правда ли, что я училась в студии Комиссаржевского. Я ответила – правда. Его глаза засверкали, свою кожаную кепку, которую он всегда носил как-то набок, он вдруг вздёрнул и воскликнул:
- Ради бога, расскажите, ну, расскажите же, что это за чудо – Москва?! Какие там театры? Таиров, Мейерхольд, Станиславский? Расскажите!
* … При этом надо было учитывать, что постановку революционных пьес [в Латвии 1925 года] запрещала полицейская цензура. К тому же мы всегда опасались, что не успеем сказать зрителю самого главного, поэтому вынуждены были культивировать так называемую короткометражную драматургию. Нам необходимы были пьесы с прямыми, можно сказать, лобовыми революционными выводами. В сложившейся боевой обстановке лозунг был лучшей поэзией, плакат – лучшей картиной.
* Затем я поставила «Жизнь зовёт» Билль-Белоцерковского, тоже с участием Я. Балтуса. Он играл Никитина, отважного моряка, героя Гражданской войны. Война закончилась, время требует от современников иных свершений. Есть в пьесе такая сцена – Никитин стоит перед книжной полкой и сам себе задаёт вопрос: «Неужели надо прочесть столько книг?»… Билль очень точно уловил характерную особенность действительности тех лет: человеку, совсем недавно отважно сражавшемуся на фронте, привыкать к мирной жизни было непросто.
* [из письма Райха] Я всегда жил в больших городах… Самое ценное в таких городах…– люди, наделённые творческим даром. Отсутствия контакта с ними – значительный ущерб.
* * *
Странная, но ценная книжка.
#conread1920
Постом ранее писала о книге Вальтера Беньямина и его прекрасной революционерке-коммунистке из Латвии Анне Лацис. Как оказалось, Анна тоже писала, причем, не только статьи и эссе, но и воспоминания, в том числе и о жизни в Москве. Как было не прочитать?
Книжка… странная. В ней много о новом театре, который можно было бы назвать пост-авангардным, да слишком многое в нём вынужденное, определенное временем и политической повесткой (Советский Союз и Берлин после 1920-х). Много о метаниях самой Анны между множеством предложенных ей должностей и ответственностей, что, впрочем подтверждает серьезную работу автора в театральной сфере. И очень, очень сжатые, стиснутые эмоции, обезвоженные, мундирные. Создается впечатление, что она могла хорошо поставить или выразить то, что требовалось в актерской игре, что нужно было театру, сцене, а свои чувства получались вторичными… Профессиональная деформация?
При этом упомянутый Беньямин выписан в книге лишь как хороший знакомый. По-моему, даже Брехт у Анны получился более близким и любимым. Или так и было в реальности?
А неожиданной находкой, жемчужиной книги назначаю небольшое эссе «Неаполь», созданное Лацис совместно с Беньямином (и есть серьезное подозрение, что Лацис лишь скорректировала и перевела некоторые моменты).
Цитатно.
* К первой годовщине Октября Вс. Мейерхольдом и В. Маяковским в Петрограде была поставлена «Мистерия-буф», по словам А. Луначарского, «единственная пьеса, которая задумана под влиянием нашей революции»… героическое, эпическое и сатирическое изображение нашей эпохи, сделанное Маяковским». И тут же рядом с перечёркнутым крест-накрест изображением полушария Старого Светы стояли следующие слова: «Раскрашено Малевичем. Поставлено Мейерхольдом. Разыграно вольными актёрами».
* Однажды мы с Райхом сидели на скамейке в одной из великолепных мюнхенских аллей. Подошли Брехт с Марианной… и Брехт стал расспрашивать: правда ли, что я училась в студии Комиссаржевского. Я ответила – правда. Его глаза засверкали, свою кожаную кепку, которую он всегда носил как-то набок, он вдруг вздёрнул и воскликнул:
- Ради бога, расскажите, ну, расскажите же, что это за чудо – Москва?! Какие там театры? Таиров, Мейерхольд, Станиславский? Расскажите!
* … При этом надо было учитывать, что постановку революционных пьес [в Латвии 1925 года] запрещала полицейская цензура. К тому же мы всегда опасались, что не успеем сказать зрителю самого главного, поэтому вынуждены были культивировать так называемую короткометражную драматургию. Нам необходимы были пьесы с прямыми, можно сказать, лобовыми революционными выводами. В сложившейся боевой обстановке лозунг был лучшей поэзией, плакат – лучшей картиной.
* Затем я поставила «Жизнь зовёт» Билль-Белоцерковского, тоже с участием Я. Балтуса. Он играл Никитина, отважного моряка, героя Гражданской войны. Война закончилась, время требует от современников иных свершений. Есть в пьесе такая сцена – Никитин стоит перед книжной полкой и сам себе задаёт вопрос: «Неужели надо прочесть столько книг?»… Билль очень точно уловил характерную особенность действительности тех лет: человеку, совсем недавно отважно сражавшемуся на фронте, привыкать к мирной жизни было непросто.
* [из письма Райха] Я всегда жил в больших городах… Самое ценное в таких городах…– люди, наделённые творческим даром. Отсутствия контакта с ними – значительный ущерб.
* * *
Странная, но ценная книжка.
#conread1920
Таурег. Альберто Васкес-Фигероа. Перевод Т. Родименко. Издательство «РИПОЛ классик», 2021.
«О, «Таурег»! Ааааабалденная книга», - воскликнул габаритный дяденька в очках, дотягиваясь до маленькой книжки на верхней полке. Комментарий предназначался рядом стоящему худому подростку, тоже в очках, тоже с восклицаниями, явно сыну. Они пришли конкретно к этой полке, и дяденька с восторгом описывал каждую вторую книжку. Я постояла, посмотрела, послушала и взяла «Таурега». Надо выяснить.
Васкес-Фигероа, в силу жизненных обстоятельств, отлично знал, о чем писал в книжке. Тут и люди, веками жившие в категорично кастомизированном социуме, внезапно появляющиеся постколониальные границы, разрезающие пустыню на непонятные куски, традиции и внутриплеменные правила, не совпадающие с законами новоявленных государств…
История начинается слегка наивно, но я не согласна с теми, кто пишет, будто Васкес-Фигероа похож на Коэльо: мистики и, мм, наносной философии (уж простите) здесь минимум. При этом в книжке немало примитивного натурализма, есть удачные диалоги и сильные, но стилистически очень простые описания. Основная же линия - месть в исполнении рыцаря пустыни, с драматичным финалом, так что если хотите нескучный книжный вечер, то этот роман вполне подойдет.
Цитатно.
* В Сахаре у каждого человека есть время, покой и обстановка, необходимые для того, чтобы найти самого себя, смотреть вдаль или внутрь себя, изучать окружающую природу и размышлять обо всём, что узнаёшь из священных книг. А там, в городах, селениях и даже в крошечных берберских деревушках, нет ни покоя, ни времени, ни пространства. Там можно ошалеть от шума и чужих проблем, голосов и ссор посторонних людей. Создаётся впечатление, будто то, что происходит с другими, гораздо важнее того, что может происходит с тобой.
* … всё твои предки умерли, а [пустыне] по-прежнему нет объяснения, как и в то время, когда [её] создал Аллах… Почему он так поступил? Почему он, способный создавать чудесные творения, создал и эту пустыню?
В ответе таурега не было самодовольства, хотя вначале могло так показаться:
- Чтобы иметь возможность создать [таурегов].
* - Много всякого случилось. Мир - весь мир - изменился.
Гасель широко обвёл рукой вокруг себя.
- Здесь ничего не изменилось. Пустыня осталась прежней, и сто лет останется такой же…
- Что верно, то верно… Но мы молодая страна, которая лишь недавно обрела независимость, и нам потребуются годы, чтобы всё привести в соответствие с новым положением.
- В таком случае, - Гасель неумолимо гнул свою линию, - пока вы не в состоянии этого сделать, было бы лучше уважать то, что уже существует. Глупо разрушать, ещё ничего не построив.
* Мораль есть вопрос обычаев, и нам никогда не следует судить действия тех, кто в силу своих древних обычаев имеет другое видение и представление о жизни, не исходя из наших представлений.
* - Какая-то причина, чтобы тебя предать, у них была.
- Я не разрешал им воровать, - сказал он с улыбкой. - Я хотел создать правительство порядочных людей, не осознавая, что ни одна страна не располагает достаточным количеством порядочных людей для того, чтобы сформировать правительство.
* * *
Хорошая, пусть и своеобразная книжка.
«О, «Таурег»! Ааааабалденная книга», - воскликнул габаритный дяденька в очках, дотягиваясь до маленькой книжки на верхней полке. Комментарий предназначался рядом стоящему худому подростку, тоже в очках, тоже с восклицаниями, явно сыну. Они пришли конкретно к этой полке, и дяденька с восторгом описывал каждую вторую книжку. Я постояла, посмотрела, послушала и взяла «Таурега». Надо выяснить.
Васкес-Фигероа, в силу жизненных обстоятельств, отлично знал, о чем писал в книжке. Тут и люди, веками жившие в категорично кастомизированном социуме, внезапно появляющиеся постколониальные границы, разрезающие пустыню на непонятные куски, традиции и внутриплеменные правила, не совпадающие с законами новоявленных государств…
История начинается слегка наивно, но я не согласна с теми, кто пишет, будто Васкес-Фигероа похож на Коэльо: мистики и, мм, наносной философии (уж простите) здесь минимум. При этом в книжке немало примитивного натурализма, есть удачные диалоги и сильные, но стилистически очень простые описания. Основная же линия - месть в исполнении рыцаря пустыни, с драматичным финалом, так что если хотите нескучный книжный вечер, то этот роман вполне подойдет.
Цитатно.
* В Сахаре у каждого человека есть время, покой и обстановка, необходимые для того, чтобы найти самого себя, смотреть вдаль или внутрь себя, изучать окружающую природу и размышлять обо всём, что узнаёшь из священных книг. А там, в городах, селениях и даже в крошечных берберских деревушках, нет ни покоя, ни времени, ни пространства. Там можно ошалеть от шума и чужих проблем, голосов и ссор посторонних людей. Создаётся впечатление, будто то, что происходит с другими, гораздо важнее того, что может происходит с тобой.
* … всё твои предки умерли, а [пустыне] по-прежнему нет объяснения, как и в то время, когда [её] создал Аллах… Почему он так поступил? Почему он, способный создавать чудесные творения, создал и эту пустыню?
В ответе таурега не было самодовольства, хотя вначале могло так показаться:
- Чтобы иметь возможность создать [таурегов].
* - Много всякого случилось. Мир - весь мир - изменился.
Гасель широко обвёл рукой вокруг себя.
- Здесь ничего не изменилось. Пустыня осталась прежней, и сто лет останется такой же…
- Что верно, то верно… Но мы молодая страна, которая лишь недавно обрела независимость, и нам потребуются годы, чтобы всё привести в соответствие с новым положением.
- В таком случае, - Гасель неумолимо гнул свою линию, - пока вы не в состоянии этого сделать, было бы лучше уважать то, что уже существует. Глупо разрушать, ещё ничего не построив.
* Мораль есть вопрос обычаев, и нам никогда не следует судить действия тех, кто в силу своих древних обычаев имеет другое видение и представление о жизни, не исходя из наших представлений.
* - Какая-то причина, чтобы тебя предать, у них была.
- Я не разрешал им воровать, - сказал он с улыбкой. - Я хотел создать правительство порядочных людей, не осознавая, что ни одна страна не располагает достаточным количеством порядочных людей для того, чтобы сформировать правительство.
* * *
Хорошая, пусть и своеобразная книжка.
Я останавливаю время. В. Микоша. Издательский дом «Алгоритм», 2005.
О книжке узнала при получении аккредитации в храме Христа Спасителя (так я ненавязчиво поделилась, что вожу нескучные экскурсии по Москве). Там посоветовали почитать воспоминания Микоши о разрушении храма, а заодно посмотреть и снятый им документальный фильм (к слову, снятый талантливо). Значит, надо читать.
Владислав Микоша, конечно, художник. Артист, в самом лучшем смысле этого слова. Судьба вырулила так, что он стал мастером фото- и видеосъёмки, но после этой книжки понимаешь, что Микоша точно так же мог стать мастером живописи, скульптуры, какого-нибудь литературного направления или же развиваться в музейном деле. Он видел мир глазами художника. И это всегда было красиво, даже если вместе с тем страшно, жутко или жестоко.
В книжке Владислав Владиславович описывает свою севастопольскую юность, учёбу в Москве, а после - яркие события из истории молодого советского государства и реалий Второй Мировой, в которых автор участвовал и жил. Будучи оператором, он видел многое, начиная - спойлер! - от спасения челюскинцев и заканчивая подписанием капитуляции Японией. Но самое интересное я вам не рассказываю )) А ещё он тонко чувствовал красоту и хрупкость момента, каждого момента жизни.
Цитатно.
* Провели в этом [корякском] поселке митинг… О гибели «Челюскина» они ничего не знают, да, вероятно, и после митинга не поняли, зачем корабль пошел туда, где опасно плавать. Узнав от нас, что мы привезли с собой больших чаек [самолёты], на которых могут люди летать, один из оленеводов тут же, не дожидаясь нас, ушел в Олюторку на аэродром… с летчиком Шурыгиным, удалось полетать тому самому коряку... До момента полетов он оставался на берегу, жил рядом с самолетами. Он даже оказался членом Осавиахима, чем страшно гордился. Когда после полета он вылез из кабины самолета, восхищенный и взволнованный, он долго прыгал на месте, а затем быстро убежал в свой поселок… потом, когда уже самолеты улетели, и ребята из нашего экипажа поехали в поселок, вернувшись, они рассказывали, как наш воздухоплаватель то и дело повторял, к месту и не к месту вставляя в разговор: «Есть контакт! От винта!».
* Война ничем не напоминала рассказы о ней, все то, что печаталось в газетах, журналах, книгах.. Казалось, что мир раскололся, обрушился и все летит, неизвестно куда и зачем.
* Я вспомнил о том, о чем утром рассказывал нам Герберт: в первые дни войны отнесшиеся к ней как спорту англичане устраивали торжественные похороны сбитым над Лондоном немецким асам. Странное выражение традиционного «рыцарского духа»!
* … Долго, очень долго снился мне кошмарный сон: освещенный луной ночной десант, погружающиеся в воду понтоны, молча, в полнейшей тишине уходящие под воду солдаты в тяжелых намокших шинелях и ушанках...
* Мы продолжали свой ночной рейс. Мой друг оторвался от стекла. Я увидел в падающем из окна фосфорическом свете его лунообразное лицо с круглыми глазами. Он показал мне жестом на дорогу, на лес, на луну. Я понял без слов. Говорить в эту минуту было невозможно. Да, я все видел и ничего не пропустил. Я все пережил. Я все, все видел и все помню, и никогда не забуду, как под нами прошел, хрустя костями, отутюженный нашими танками немецкий военный обоз…
* * *
Местами страшная, но хорошая книжка.
О книжке узнала при получении аккредитации в храме Христа Спасителя (так я ненавязчиво поделилась, что вожу нескучные экскурсии по Москве). Там посоветовали почитать воспоминания Микоши о разрушении храма, а заодно посмотреть и снятый им документальный фильм (к слову, снятый талантливо). Значит, надо читать.
Владислав Микоша, конечно, художник. Артист, в самом лучшем смысле этого слова. Судьба вырулила так, что он стал мастером фото- и видеосъёмки, но после этой книжки понимаешь, что Микоша точно так же мог стать мастером живописи, скульптуры, какого-нибудь литературного направления или же развиваться в музейном деле. Он видел мир глазами художника. И это всегда было красиво, даже если вместе с тем страшно, жутко или жестоко.
В книжке Владислав Владиславович описывает свою севастопольскую юность, учёбу в Москве, а после - яркие события из истории молодого советского государства и реалий Второй Мировой, в которых автор участвовал и жил. Будучи оператором, он видел многое, начиная - спойлер! - от спасения челюскинцев и заканчивая подписанием капитуляции Японией. Но самое интересное я вам не рассказываю )) А ещё он тонко чувствовал красоту и хрупкость момента, каждого момента жизни.
Цитатно.
* Провели в этом [корякском] поселке митинг… О гибели «Челюскина» они ничего не знают, да, вероятно, и после митинга не поняли, зачем корабль пошел туда, где опасно плавать. Узнав от нас, что мы привезли с собой больших чаек [самолёты], на которых могут люди летать, один из оленеводов тут же, не дожидаясь нас, ушел в Олюторку на аэродром… с летчиком Шурыгиным, удалось полетать тому самому коряку... До момента полетов он оставался на берегу, жил рядом с самолетами. Он даже оказался членом Осавиахима, чем страшно гордился. Когда после полета он вылез из кабины самолета, восхищенный и взволнованный, он долго прыгал на месте, а затем быстро убежал в свой поселок… потом, когда уже самолеты улетели, и ребята из нашего экипажа поехали в поселок, вернувшись, они рассказывали, как наш воздухоплаватель то и дело повторял, к месту и не к месту вставляя в разговор: «Есть контакт! От винта!».
* Война ничем не напоминала рассказы о ней, все то, что печаталось в газетах, журналах, книгах.. Казалось, что мир раскололся, обрушился и все летит, неизвестно куда и зачем.
* Я вспомнил о том, о чем утром рассказывал нам Герберт: в первые дни войны отнесшиеся к ней как спорту англичане устраивали торжественные похороны сбитым над Лондоном немецким асам. Странное выражение традиционного «рыцарского духа»!
* … Долго, очень долго снился мне кошмарный сон: освещенный луной ночной десант, погружающиеся в воду понтоны, молча, в полнейшей тишине уходящие под воду солдаты в тяжелых намокших шинелях и ушанках...
* Мы продолжали свой ночной рейс. Мой друг оторвался от стекла. Я увидел в падающем из окна фосфорическом свете его лунообразное лицо с круглыми глазами. Он показал мне жестом на дорогу, на лес, на луну. Я понял без слов. Говорить в эту минуту было невозможно. Да, я все видел и ничего не пропустил. Я все пережил. Я все, все видел и все помню, и никогда не забуду, как под нами прошел, хрустя костями, отутюженный нашими танками немецкий военный обоз…
* * *
Местами страшная, но хорошая книжка.
Грибы на кочке. Луис Карлос Лопес. Перевод О. Савича. Государственное издательство художественной литературы, 1961.
Стихи для моего прозаического сознания, чаще всего, сложны и утомительны; не доросла я до того уровня, когда стихами можно наслаждаться (возможно, пока?). Исключение - Маяковский и, как ни странно, кое-что из Киплинга и Некрасова, а вот со всеми остальными синхрона не случается. И тут вдруг этот неожиданный и малоизвестный Лопес из далекой колумбийской Картахены! (да-да, опять латиноамериканец)
Пишет обаятельно. Представьте: глубоко провинциальный колумбийский городок, щербатые дома, пыльная площадь, старая лавка, возле которой сидит чувак в старой потертой шляпе. Сидит, наблюдает, прищурив глаза, что-то чиркает в записной книжке, посмеивается, иногда зубоскалит…
При всей горечи, сквозящей из его произведений, Лопес не драматизирует существование. У кого из нас не было тяжелых мыслей или периодов? Вот и у него был такой период, длиной почти во всю жизнь. Но он предпочел не унывать от этой жизненной неласковости, а острить, подмечая нелепости. И иногда поражать читателя нежностью. Цитатно.
* Село далёко от моих хором.
Живу в домине,
который был монастырём…
Глядит в окно учтиво
большой
лик солнца; перспектива
так вдохновляет. Ветра вздох -
и по траве бежит волна прилива…
И в этом доме с садом и забором,
где мох
ползёт по крыше, по трубе, -
насмешливым, но смертным приговором
судьба соседа мне дала, который
весь день играет гаммы на трубе.
* О ты, любовь с утиными крылами!
Тебя не тронет сильной страсти пламя,
ты прочно сохранишься, как в спирту,
не побывав в лирическом пространстве,
где чайки в поисках свободных странствий
в часы заката гибнут на лету!
* Всё грязно здесь. Река
как сонная змея,
кольцом свивается вкруг хуторка.
Нет даже ветерка,
а сумерки вечны.
Тяжелый, мутный, злой,
без пауз дождь идёт,
и жизнь, как под землёй,
сыра, липка, посыпана золой,
горячкою больна.
И вдруг над бледной крышей жестяной,
где проросла трава,
расцвёл вьюнок простой.
Он здесь в насмешку выращен весной,
чтоб эту грязь дразнить…
* У двери с сигаретой
стою.
Хоть солнца нет,
но лето перегрето.
Чуть не довёл до слёз
меня надрывный скрип несмазанных колёс.
Монах проходит мимо
и говорит, жуя псалмы неутомимо,
сглотнув библейский стих:
«Да ниспошлёт вам бог побольше дней таких!».
* Когда же меч разбился
и бедный рыцарь шанса
последнего лишился,
был счастлив Санчо Панса
и - швырк ногой с дороги,
как образец уродства,
помятый щит убогий,
что тоже - донкихотство.
* * *
Замечательная маленькая книжка.
Стихи для моего прозаического сознания, чаще всего, сложны и утомительны; не доросла я до того уровня, когда стихами можно наслаждаться (возможно, пока?). Исключение - Маяковский и, как ни странно, кое-что из Киплинга и Некрасова, а вот со всеми остальными синхрона не случается. И тут вдруг этот неожиданный и малоизвестный Лопес из далекой колумбийской Картахены! (да-да, опять латиноамериканец)
Пишет обаятельно. Представьте: глубоко провинциальный колумбийский городок, щербатые дома, пыльная площадь, старая лавка, возле которой сидит чувак в старой потертой шляпе. Сидит, наблюдает, прищурив глаза, что-то чиркает в записной книжке, посмеивается, иногда зубоскалит…
При всей горечи, сквозящей из его произведений, Лопес не драматизирует существование. У кого из нас не было тяжелых мыслей или периодов? Вот и у него был такой период, длиной почти во всю жизнь. Но он предпочел не унывать от этой жизненной неласковости, а острить, подмечая нелепости. И иногда поражать читателя нежностью. Цитатно.
* Село далёко от моих хором.
Живу в домине,
который был монастырём…
Глядит в окно учтиво
большой
лик солнца; перспектива
так вдохновляет. Ветра вздох -
и по траве бежит волна прилива…
И в этом доме с садом и забором,
где мох
ползёт по крыше, по трубе, -
насмешливым, но смертным приговором
судьба соседа мне дала, который
весь день играет гаммы на трубе.
* О ты, любовь с утиными крылами!
Тебя не тронет сильной страсти пламя,
ты прочно сохранишься, как в спирту,
не побывав в лирическом пространстве,
где чайки в поисках свободных странствий
в часы заката гибнут на лету!
* Всё грязно здесь. Река
как сонная змея,
кольцом свивается вкруг хуторка.
Нет даже ветерка,
а сумерки вечны.
Тяжелый, мутный, злой,
без пауз дождь идёт,
и жизнь, как под землёй,
сыра, липка, посыпана золой,
горячкою больна.
И вдруг над бледной крышей жестяной,
где проросла трава,
расцвёл вьюнок простой.
Он здесь в насмешку выращен весной,
чтоб эту грязь дразнить…
* У двери с сигаретой
стою.
Хоть солнца нет,
но лето перегрето.
Чуть не довёл до слёз
меня надрывный скрип несмазанных колёс.
Монах проходит мимо
и говорит, жуя псалмы неутомимо,
сглотнув библейский стих:
«Да ниспошлёт вам бог побольше дней таких!».
* Когда же меч разбился
и бедный рыцарь шанса
последнего лишился,
был счастлив Санчо Панса
и - швырк ногой с дороги,
как образец уродства,
помятый щит убогий,
что тоже - донкихотство.
* * *
Замечательная маленькая книжка.