Война с саламандрами. Карел Чапек. Перевод А. Гуровича. Издательство «Правда», 1981 год.
В последнее время эту антиутопию вспоминают лишь немногим реже, чем оруэлловские произведения. И я, вроде, с контекстом упоминаний согласна, а с другой…
Чапек, будучи антифашистом, весь свой талант направил на описание худшего, что было в окружающей его и всё более мрачно-сгущающейся действительности (а это, напомню, Чехия, 1935 год). Но только ли? Ведь «Война…» - это не только про фашизм как таковой. Это про метрополии и колониальную зависимость, про метастазы капитализма и работорговлю, изврат социализма и предсказание лютого давления профсоюзов. И про жестокость, жуткую невероятную жестокость Человека по отношению к Живому, будь то куст, моллюск, животное или другой человек. Эдакий человеческий геноцид вселенной. И пусть даже камни плачут.
При этом сам Чапек не избавился ни от классовой зависимости, ни от имперского шовинизма, пусть и в остаточном проявлении - почитайте части, в которых он вскользь описывает аборигенов далеких островов. Однако простим, потому как животных в лице саламандр он искренне любит, по поводу жизни в первой половине ХХ века метко иронизирует и прямо заявляет, что главное зло мира - человек. Впрочем, он же - его спасение. Цитатно.
* Названная саламандра умеет читать, но только вечерние газеты. Интересуется теми же вопросами, что и средний англичанин, и реагирует на них подобным же образом, то есть в соответствии с общепринятыми, традиционными взглядами… Ни в коем случае не следует переоценивать её интеллект, так как он ни в чём не превосходит интеллекта среднего человека наших дней.
* Если не считать петушиной горделивости… природа у большинства животных видов наделила превосходством жизненных сил именно самок. Самцы существуют для собственного удовольствия и для того, чтобы убивать…
* Я никогда не видал саламандры; но уверен, что у созданий, не имеющих своей музыки, нет и души (Тосканини).
Души у них, безусловно, нет. В этом они сходны с человеком (Ваш Бернард Шоу).
* … германская печать начала усердно заниматься балтийской саламандрой. Главным образом подчеркивалось, что именно под влиянием немецкой среды эта саламандра превратилась в особый и притом высший расовый тип, который природа, бесспорно, поставила над всеми другими саламандрами… От исполинской саламандры - к сверхсаламандре, - так звучал тогдашний крылатый лозунг.
* - Были бы только саламандры против людей - тогда ещё, наверное, что-нибудь можно было бы сделать; но люди против людей - этого, брат, не остановишь…
- Слушай, а он в самом деле саламандра?
- Нет. Верховный Саламандр - человек. Его настоящее имя - Андреас Шульце, во время мировой войны он был где-то фельдфебелем…
* * *
Хорошая книжка. Злобная, но хорошая.
В последнее время эту антиутопию вспоминают лишь немногим реже, чем оруэлловские произведения. И я, вроде, с контекстом упоминаний согласна, а с другой…
Чапек, будучи антифашистом, весь свой талант направил на описание худшего, что было в окружающей его и всё более мрачно-сгущающейся действительности (а это, напомню, Чехия, 1935 год). Но только ли? Ведь «Война…» - это не только про фашизм как таковой. Это про метрополии и колониальную зависимость, про метастазы капитализма и работорговлю, изврат социализма и предсказание лютого давления профсоюзов. И про жестокость, жуткую невероятную жестокость Человека по отношению к Живому, будь то куст, моллюск, животное или другой человек. Эдакий человеческий геноцид вселенной. И пусть даже камни плачут.
При этом сам Чапек не избавился ни от классовой зависимости, ни от имперского шовинизма, пусть и в остаточном проявлении - почитайте части, в которых он вскользь описывает аборигенов далеких островов. Однако простим, потому как животных в лице саламандр он искренне любит, по поводу жизни в первой половине ХХ века метко иронизирует и прямо заявляет, что главное зло мира - человек. Впрочем, он же - его спасение. Цитатно.
* Названная саламандра умеет читать, но только вечерние газеты. Интересуется теми же вопросами, что и средний англичанин, и реагирует на них подобным же образом, то есть в соответствии с общепринятыми, традиционными взглядами… Ни в коем случае не следует переоценивать её интеллект, так как он ни в чём не превосходит интеллекта среднего человека наших дней.
* Если не считать петушиной горделивости… природа у большинства животных видов наделила превосходством жизненных сил именно самок. Самцы существуют для собственного удовольствия и для того, чтобы убивать…
* Я никогда не видал саламандры; но уверен, что у созданий, не имеющих своей музыки, нет и души (Тосканини).
Души у них, безусловно, нет. В этом они сходны с человеком (Ваш Бернард Шоу).
* … германская печать начала усердно заниматься балтийской саламандрой. Главным образом подчеркивалось, что именно под влиянием немецкой среды эта саламандра превратилась в особый и притом высший расовый тип, который природа, бесспорно, поставила над всеми другими саламандрами… От исполинской саламандры - к сверхсаламандре, - так звучал тогдашний крылатый лозунг.
* - Были бы только саламандры против людей - тогда ещё, наверное, что-нибудь можно было бы сделать; но люди против людей - этого, брат, не остановишь…
- Слушай, а он в самом деле саламандра?
- Нет. Верховный Саламандр - человек. Его настоящее имя - Андреас Шульце, во время мировой войны он был где-то фельдфебелем…
* * *
Хорошая книжка. Злобная, но хорошая.
Сегодня многие написали про открытие «Дома книги» в здании Зингера, подтверждая этим, что живут в Санкт-Петербурге. Я не живу, цели посетить открытие не было, просто случайно увидела стенд с сообщением в метро, в седьмом часу утра. Пришла. Ну… книжный. Ничего выдающегося, по крайней мере, пока. Зато увидела самую интеллигентную толпу в мире )
И если уж я не пишу про книжки, то вот, мм, брошюры из Музея петербургского авангарда.
Красная гвоздика. Анна Лацис. Издание книжного магазина «Циолковский», 2018.
Постом ранее писала о книге Вальтера Беньямина и его прекрасной революционерке-коммунистке из Латвии Анне Лацис. Как оказалось, Анна тоже писала, причем, не только статьи и эссе, но и воспоминания, в том числе и о жизни в Москве. Как было не прочитать?
Книжка… странная. В ней много о новом театре, который можно было бы назвать пост-авангардным, да слишком многое в нём вынужденное, определенное временем и политической повесткой (Советский Союз и Берлин после 1920-х). Много о метаниях самой Анны между множеством предложенных ей должностей и ответственностей, что, впрочем подтверждает серьезную работу автора в театральной сфере. И очень, очень сжатые, стиснутые эмоции, обезвоженные, мундирные. Создается впечатление, что она могла хорошо поставить или выразить то, что требовалось в актерской игре, что нужно было театру, сцене, а свои чувства получались вторичными… Профессиональная деформация?
При этом упомянутый Беньямин выписан в книге лишь как хороший знакомый. По-моему, даже Брехт у Анны получился более близким и любимым. Или так и было в реальности?
А неожиданной находкой, жемчужиной книги назначаю небольшое эссе «Неаполь», созданное Лацис совместно с Беньямином (и есть серьезное подозрение, что Лацис лишь скорректировала и перевела некоторые моменты).
Цитатно.
* К первой годовщине Октября Вс. Мейерхольдом и В. Маяковским в Петрограде была поставлена «Мистерия-буф», по словам А. Луначарского, «единственная пьеса, которая задумана под влиянием нашей революции»… героическое, эпическое и сатирическое изображение нашей эпохи, сделанное Маяковским». И тут же рядом с перечёркнутым крест-накрест изображением полушария Старого Светы стояли следующие слова: «Раскрашено Малевичем. Поставлено Мейерхольдом. Разыграно вольными актёрами».
* Однажды мы с Райхом сидели на скамейке в одной из великолепных мюнхенских аллей. Подошли Брехт с Марианной… и Брехт стал расспрашивать: правда ли, что я училась в студии Комиссаржевского. Я ответила – правда. Его глаза засверкали, свою кожаную кепку, которую он всегда носил как-то набок, он вдруг вздёрнул и воскликнул:
- Ради бога, расскажите, ну, расскажите же, что это за чудо – Москва?! Какие там театры? Таиров, Мейерхольд, Станиславский? Расскажите!
* … При этом надо было учитывать, что постановку революционных пьес [в Латвии 1925 года] запрещала полицейская цензура. К тому же мы всегда опасались, что не успеем сказать зрителю самого главного, поэтому вынуждены были культивировать так называемую короткометражную драматургию. Нам необходимы были пьесы с прямыми, можно сказать, лобовыми революционными выводами. В сложившейся боевой обстановке лозунг был лучшей поэзией, плакат – лучшей картиной.
* Затем я поставила «Жизнь зовёт» Билль-Белоцерковского, тоже с участием Я. Балтуса. Он играл Никитина, отважного моряка, героя Гражданской войны. Война закончилась, время требует от современников иных свершений. Есть в пьесе такая сцена – Никитин стоит перед книжной полкой и сам себе задаёт вопрос: «Неужели надо прочесть столько книг?»… Билль очень точно уловил характерную особенность действительности тех лет: человеку, совсем недавно отважно сражавшемуся на фронте, привыкать к мирной жизни было непросто.
* [из письма Райха] Я всегда жил в больших городах… Самое ценное в таких городах…– люди, наделённые творческим даром. Отсутствия контакта с ними – значительный ущерб.
* * *
Странная, но ценная книжка.
#conread1920
Постом ранее писала о книге Вальтера Беньямина и его прекрасной революционерке-коммунистке из Латвии Анне Лацис. Как оказалось, Анна тоже писала, причем, не только статьи и эссе, но и воспоминания, в том числе и о жизни в Москве. Как было не прочитать?
Книжка… странная. В ней много о новом театре, который можно было бы назвать пост-авангардным, да слишком многое в нём вынужденное, определенное временем и политической повесткой (Советский Союз и Берлин после 1920-х). Много о метаниях самой Анны между множеством предложенных ей должностей и ответственностей, что, впрочем подтверждает серьезную работу автора в театральной сфере. И очень, очень сжатые, стиснутые эмоции, обезвоженные, мундирные. Создается впечатление, что она могла хорошо поставить или выразить то, что требовалось в актерской игре, что нужно было театру, сцене, а свои чувства получались вторичными… Профессиональная деформация?
При этом упомянутый Беньямин выписан в книге лишь как хороший знакомый. По-моему, даже Брехт у Анны получился более близким и любимым. Или так и было в реальности?
А неожиданной находкой, жемчужиной книги назначаю небольшое эссе «Неаполь», созданное Лацис совместно с Беньямином (и есть серьезное подозрение, что Лацис лишь скорректировала и перевела некоторые моменты).
Цитатно.
* К первой годовщине Октября Вс. Мейерхольдом и В. Маяковским в Петрограде была поставлена «Мистерия-буф», по словам А. Луначарского, «единственная пьеса, которая задумана под влиянием нашей революции»… героическое, эпическое и сатирическое изображение нашей эпохи, сделанное Маяковским». И тут же рядом с перечёркнутым крест-накрест изображением полушария Старого Светы стояли следующие слова: «Раскрашено Малевичем. Поставлено Мейерхольдом. Разыграно вольными актёрами».
* Однажды мы с Райхом сидели на скамейке в одной из великолепных мюнхенских аллей. Подошли Брехт с Марианной… и Брехт стал расспрашивать: правда ли, что я училась в студии Комиссаржевского. Я ответила – правда. Его глаза засверкали, свою кожаную кепку, которую он всегда носил как-то набок, он вдруг вздёрнул и воскликнул:
- Ради бога, расскажите, ну, расскажите же, что это за чудо – Москва?! Какие там театры? Таиров, Мейерхольд, Станиславский? Расскажите!
* … При этом надо было учитывать, что постановку революционных пьес [в Латвии 1925 года] запрещала полицейская цензура. К тому же мы всегда опасались, что не успеем сказать зрителю самого главного, поэтому вынуждены были культивировать так называемую короткометражную драматургию. Нам необходимы были пьесы с прямыми, можно сказать, лобовыми революционными выводами. В сложившейся боевой обстановке лозунг был лучшей поэзией, плакат – лучшей картиной.
* Затем я поставила «Жизнь зовёт» Билль-Белоцерковского, тоже с участием Я. Балтуса. Он играл Никитина, отважного моряка, героя Гражданской войны. Война закончилась, время требует от современников иных свершений. Есть в пьесе такая сцена – Никитин стоит перед книжной полкой и сам себе задаёт вопрос: «Неужели надо прочесть столько книг?»… Билль очень точно уловил характерную особенность действительности тех лет: человеку, совсем недавно отважно сражавшемуся на фронте, привыкать к мирной жизни было непросто.
* [из письма Райха] Я всегда жил в больших городах… Самое ценное в таких городах…– люди, наделённые творческим даром. Отсутствия контакта с ними – значительный ущерб.
* * *
Странная, но ценная книжка.
#conread1920
Таурег. Альберто Васкес-Фигероа. Перевод Т. Родименко. Издательство «РИПОЛ классик», 2021.
«О, «Таурег»! Ааааабалденная книга», - воскликнул габаритный дяденька в очках, дотягиваясь до маленькой книжки на верхней полке. Комментарий предназначался рядом стоящему худому подростку, тоже в очках, тоже с восклицаниями, явно сыну. Они пришли конкретно к этой полке, и дяденька с восторгом описывал каждую вторую книжку. Я постояла, посмотрела, послушала и взяла «Таурега». Надо выяснить.
Васкес-Фигероа, в силу жизненных обстоятельств, отлично знал, о чем писал в книжке. Тут и люди, веками жившие в категорично кастомизированном социуме, внезапно появляющиеся постколониальные границы, разрезающие пустыню на непонятные куски, традиции и внутриплеменные правила, не совпадающие с законами новоявленных государств…
История начинается слегка наивно, но я не согласна с теми, кто пишет, будто Васкес-Фигероа похож на Коэльо: мистики и, мм, наносной философии (уж простите) здесь минимум. При этом в книжке немало примитивного натурализма, есть удачные диалоги и сильные, но стилистически очень простые описания. Основная же линия - месть в исполнении рыцаря пустыни, с драматичным финалом, так что если хотите нескучный книжный вечер, то этот роман вполне подойдет.
Цитатно.
* В Сахаре у каждого человека есть время, покой и обстановка, необходимые для того, чтобы найти самого себя, смотреть вдаль или внутрь себя, изучать окружающую природу и размышлять обо всём, что узнаёшь из священных книг. А там, в городах, селениях и даже в крошечных берберских деревушках, нет ни покоя, ни времени, ни пространства. Там можно ошалеть от шума и чужих проблем, голосов и ссор посторонних людей. Создаётся впечатление, будто то, что происходит с другими, гораздо важнее того, что может происходит с тобой.
* … всё твои предки умерли, а [пустыне] по-прежнему нет объяснения, как и в то время, когда [её] создал Аллах… Почему он так поступил? Почему он, способный создавать чудесные творения, создал и эту пустыню?
В ответе таурега не было самодовольства, хотя вначале могло так показаться:
- Чтобы иметь возможность создать [таурегов].
* - Много всякого случилось. Мир - весь мир - изменился.
Гасель широко обвёл рукой вокруг себя.
- Здесь ничего не изменилось. Пустыня осталась прежней, и сто лет останется такой же…
- Что верно, то верно… Но мы молодая страна, которая лишь недавно обрела независимость, и нам потребуются годы, чтобы всё привести в соответствие с новым положением.
- В таком случае, - Гасель неумолимо гнул свою линию, - пока вы не в состоянии этого сделать, было бы лучше уважать то, что уже существует. Глупо разрушать, ещё ничего не построив.
* Мораль есть вопрос обычаев, и нам никогда не следует судить действия тех, кто в силу своих древних обычаев имеет другое видение и представление о жизни, не исходя из наших представлений.
* - Какая-то причина, чтобы тебя предать, у них была.
- Я не разрешал им воровать, - сказал он с улыбкой. - Я хотел создать правительство порядочных людей, не осознавая, что ни одна страна не располагает достаточным количеством порядочных людей для того, чтобы сформировать правительство.
* * *
Хорошая, пусть и своеобразная книжка.
«О, «Таурег»! Ааааабалденная книга», - воскликнул габаритный дяденька в очках, дотягиваясь до маленькой книжки на верхней полке. Комментарий предназначался рядом стоящему худому подростку, тоже в очках, тоже с восклицаниями, явно сыну. Они пришли конкретно к этой полке, и дяденька с восторгом описывал каждую вторую книжку. Я постояла, посмотрела, послушала и взяла «Таурега». Надо выяснить.
Васкес-Фигероа, в силу жизненных обстоятельств, отлично знал, о чем писал в книжке. Тут и люди, веками жившие в категорично кастомизированном социуме, внезапно появляющиеся постколониальные границы, разрезающие пустыню на непонятные куски, традиции и внутриплеменные правила, не совпадающие с законами новоявленных государств…
История начинается слегка наивно, но я не согласна с теми, кто пишет, будто Васкес-Фигероа похож на Коэльо: мистики и, мм, наносной философии (уж простите) здесь минимум. При этом в книжке немало примитивного натурализма, есть удачные диалоги и сильные, но стилистически очень простые описания. Основная же линия - месть в исполнении рыцаря пустыни, с драматичным финалом, так что если хотите нескучный книжный вечер, то этот роман вполне подойдет.
Цитатно.
* В Сахаре у каждого человека есть время, покой и обстановка, необходимые для того, чтобы найти самого себя, смотреть вдаль или внутрь себя, изучать окружающую природу и размышлять обо всём, что узнаёшь из священных книг. А там, в городах, селениях и даже в крошечных берберских деревушках, нет ни покоя, ни времени, ни пространства. Там можно ошалеть от шума и чужих проблем, голосов и ссор посторонних людей. Создаётся впечатление, будто то, что происходит с другими, гораздо важнее того, что может происходит с тобой.
* … всё твои предки умерли, а [пустыне] по-прежнему нет объяснения, как и в то время, когда [её] создал Аллах… Почему он так поступил? Почему он, способный создавать чудесные творения, создал и эту пустыню?
В ответе таурега не было самодовольства, хотя вначале могло так показаться:
- Чтобы иметь возможность создать [таурегов].
* - Много всякого случилось. Мир - весь мир - изменился.
Гасель широко обвёл рукой вокруг себя.
- Здесь ничего не изменилось. Пустыня осталась прежней, и сто лет останется такой же…
- Что верно, то верно… Но мы молодая страна, которая лишь недавно обрела независимость, и нам потребуются годы, чтобы всё привести в соответствие с новым положением.
- В таком случае, - Гасель неумолимо гнул свою линию, - пока вы не в состоянии этого сделать, было бы лучше уважать то, что уже существует. Глупо разрушать, ещё ничего не построив.
* Мораль есть вопрос обычаев, и нам никогда не следует судить действия тех, кто в силу своих древних обычаев имеет другое видение и представление о жизни, не исходя из наших представлений.
* - Какая-то причина, чтобы тебя предать, у них была.
- Я не разрешал им воровать, - сказал он с улыбкой. - Я хотел создать правительство порядочных людей, не осознавая, что ни одна страна не располагает достаточным количеством порядочных людей для того, чтобы сформировать правительство.
* * *
Хорошая, пусть и своеобразная книжка.
Я останавливаю время. В. Микоша. Издательский дом «Алгоритм», 2005.
О книжке узнала при получении аккредитации в храме Христа Спасителя (так я ненавязчиво поделилась, что вожу нескучные экскурсии по Москве). Там посоветовали почитать воспоминания Микоши о разрушении храма, а заодно посмотреть и снятый им документальный фильм (к слову, снятый талантливо). Значит, надо читать.
Владислав Микоша, конечно, художник. Артист, в самом лучшем смысле этого слова. Судьба вырулила так, что он стал мастером фото- и видеосъёмки, но после этой книжки понимаешь, что Микоша точно так же мог стать мастером живописи, скульптуры, какого-нибудь литературного направления или же развиваться в музейном деле. Он видел мир глазами художника. И это всегда было красиво, даже если вместе с тем страшно, жутко или жестоко.
В книжке Владислав Владиславович описывает свою севастопольскую юность, учёбу в Москве, а после - яркие события из истории молодого советского государства и реалий Второй Мировой, в которых автор участвовал и жил. Будучи оператором, он видел многое, начиная - спойлер! - от спасения челюскинцев и заканчивая подписанием капитуляции Японией. Но самое интересное я вам не рассказываю )) А ещё он тонко чувствовал красоту и хрупкость момента, каждого момента жизни.
Цитатно.
* Провели в этом [корякском] поселке митинг… О гибели «Челюскина» они ничего не знают, да, вероятно, и после митинга не поняли, зачем корабль пошел туда, где опасно плавать. Узнав от нас, что мы привезли с собой больших чаек [самолёты], на которых могут люди летать, один из оленеводов тут же, не дожидаясь нас, ушел в Олюторку на аэродром… с летчиком Шурыгиным, удалось полетать тому самому коряку... До момента полетов он оставался на берегу, жил рядом с самолетами. Он даже оказался членом Осавиахима, чем страшно гордился. Когда после полета он вылез из кабины самолета, восхищенный и взволнованный, он долго прыгал на месте, а затем быстро убежал в свой поселок… потом, когда уже самолеты улетели, и ребята из нашего экипажа поехали в поселок, вернувшись, они рассказывали, как наш воздухоплаватель то и дело повторял, к месту и не к месту вставляя в разговор: «Есть контакт! От винта!».
* Война ничем не напоминала рассказы о ней, все то, что печаталось в газетах, журналах, книгах.. Казалось, что мир раскололся, обрушился и все летит, неизвестно куда и зачем.
* Я вспомнил о том, о чем утром рассказывал нам Герберт: в первые дни войны отнесшиеся к ней как спорту англичане устраивали торжественные похороны сбитым над Лондоном немецким асам. Странное выражение традиционного «рыцарского духа»!
* … Долго, очень долго снился мне кошмарный сон: освещенный луной ночной десант, погружающиеся в воду понтоны, молча, в полнейшей тишине уходящие под воду солдаты в тяжелых намокших шинелях и ушанках...
* Мы продолжали свой ночной рейс. Мой друг оторвался от стекла. Я увидел в падающем из окна фосфорическом свете его лунообразное лицо с круглыми глазами. Он показал мне жестом на дорогу, на лес, на луну. Я понял без слов. Говорить в эту минуту было невозможно. Да, я все видел и ничего не пропустил. Я все пережил. Я все, все видел и все помню, и никогда не забуду, как под нами прошел, хрустя костями, отутюженный нашими танками немецкий военный обоз…
* * *
Местами страшная, но хорошая книжка.
О книжке узнала при получении аккредитации в храме Христа Спасителя (так я ненавязчиво поделилась, что вожу нескучные экскурсии по Москве). Там посоветовали почитать воспоминания Микоши о разрушении храма, а заодно посмотреть и снятый им документальный фильм (к слову, снятый талантливо). Значит, надо читать.
Владислав Микоша, конечно, художник. Артист, в самом лучшем смысле этого слова. Судьба вырулила так, что он стал мастером фото- и видеосъёмки, но после этой книжки понимаешь, что Микоша точно так же мог стать мастером живописи, скульптуры, какого-нибудь литературного направления или же развиваться в музейном деле. Он видел мир глазами художника. И это всегда было красиво, даже если вместе с тем страшно, жутко или жестоко.
В книжке Владислав Владиславович описывает свою севастопольскую юность, учёбу в Москве, а после - яркие события из истории молодого советского государства и реалий Второй Мировой, в которых автор участвовал и жил. Будучи оператором, он видел многое, начиная - спойлер! - от спасения челюскинцев и заканчивая подписанием капитуляции Японией. Но самое интересное я вам не рассказываю )) А ещё он тонко чувствовал красоту и хрупкость момента, каждого момента жизни.
Цитатно.
* Провели в этом [корякском] поселке митинг… О гибели «Челюскина» они ничего не знают, да, вероятно, и после митинга не поняли, зачем корабль пошел туда, где опасно плавать. Узнав от нас, что мы привезли с собой больших чаек [самолёты], на которых могут люди летать, один из оленеводов тут же, не дожидаясь нас, ушел в Олюторку на аэродром… с летчиком Шурыгиным, удалось полетать тому самому коряку... До момента полетов он оставался на берегу, жил рядом с самолетами. Он даже оказался членом Осавиахима, чем страшно гордился. Когда после полета он вылез из кабины самолета, восхищенный и взволнованный, он долго прыгал на месте, а затем быстро убежал в свой поселок… потом, когда уже самолеты улетели, и ребята из нашего экипажа поехали в поселок, вернувшись, они рассказывали, как наш воздухоплаватель то и дело повторял, к месту и не к месту вставляя в разговор: «Есть контакт! От винта!».
* Война ничем не напоминала рассказы о ней, все то, что печаталось в газетах, журналах, книгах.. Казалось, что мир раскололся, обрушился и все летит, неизвестно куда и зачем.
* Я вспомнил о том, о чем утром рассказывал нам Герберт: в первые дни войны отнесшиеся к ней как спорту англичане устраивали торжественные похороны сбитым над Лондоном немецким асам. Странное выражение традиционного «рыцарского духа»!
* … Долго, очень долго снился мне кошмарный сон: освещенный луной ночной десант, погружающиеся в воду понтоны, молча, в полнейшей тишине уходящие под воду солдаты в тяжелых намокших шинелях и ушанках...
* Мы продолжали свой ночной рейс. Мой друг оторвался от стекла. Я увидел в падающем из окна фосфорическом свете его лунообразное лицо с круглыми глазами. Он показал мне жестом на дорогу, на лес, на луну. Я понял без слов. Говорить в эту минуту было невозможно. Да, я все видел и ничего не пропустил. Я все пережил. Я все, все видел и все помню, и никогда не забуду, как под нами прошел, хрустя костями, отутюженный нашими танками немецкий военный обоз…
* * *
Местами страшная, но хорошая книжка.