Я останавливаю время. В. Микоша. Издательский дом «Алгоритм», 2005.
О книжке узнала при получении аккредитации в храме Христа Спасителя (так я ненавязчиво поделилась, что вожу нескучные экскурсии по Москве). Там посоветовали почитать воспоминания Микоши о разрушении храма, а заодно посмотреть и снятый им документальный фильм (к слову, снятый талантливо). Значит, надо читать.
Владислав Микоша, конечно, художник. Артист, в самом лучшем смысле этого слова. Судьба вырулила так, что он стал мастером фото- и видеосъёмки, но после этой книжки понимаешь, что Микоша точно так же мог стать мастером живописи, скульптуры, какого-нибудь литературного направления или же развиваться в музейном деле. Он видел мир глазами художника. И это всегда было красиво, даже если вместе с тем страшно, жутко или жестоко.
В книжке Владислав Владиславович описывает свою севастопольскую юность, учёбу в Москве, а после - яркие события из истории молодого советского государства и реалий Второй Мировой, в которых автор участвовал и жил. Будучи оператором, он видел многое, начиная - спойлер! - от спасения челюскинцев и заканчивая подписанием капитуляции Японией. Но самое интересное я вам не рассказываю )) А ещё он тонко чувствовал красоту и хрупкость момента, каждого момента жизни.
Цитатно.
* Провели в этом [корякском] поселке митинг… О гибели «Челюскина» они ничего не знают, да, вероятно, и после митинга не поняли, зачем корабль пошел туда, где опасно плавать. Узнав от нас, что мы привезли с собой больших чаек [самолёты], на которых могут люди летать, один из оленеводов тут же, не дожидаясь нас, ушел в Олюторку на аэродром… с летчиком Шурыгиным, удалось полетать тому самому коряку... До момента полетов он оставался на берегу, жил рядом с самолетами. Он даже оказался членом Осавиахима, чем страшно гордился. Когда после полета он вылез из кабины самолета, восхищенный и взволнованный, он долго прыгал на месте, а затем быстро убежал в свой поселок… потом, когда уже самолеты улетели, и ребята из нашего экипажа поехали в поселок, вернувшись, они рассказывали, как наш воздухоплаватель то и дело повторял, к месту и не к месту вставляя в разговор: «Есть контакт! От винта!».
* Война ничем не напоминала рассказы о ней, все то, что печаталось в газетах, журналах, книгах.. Казалось, что мир раскололся, обрушился и все летит, неизвестно куда и зачем.
* Я вспомнил о том, о чем утром рассказывал нам Герберт: в первые дни войны отнесшиеся к ней как спорту англичане устраивали торжественные похороны сбитым над Лондоном немецким асам. Странное выражение традиционного «рыцарского духа»!
* … Долго, очень долго снился мне кошмарный сон: освещенный луной ночной десант, погружающиеся в воду понтоны, молча, в полнейшей тишине уходящие под воду солдаты в тяжелых намокших шинелях и ушанках...
* Мы продолжали свой ночной рейс. Мой друг оторвался от стекла. Я увидел в падающем из окна фосфорическом свете его лунообразное лицо с круглыми глазами. Он показал мне жестом на дорогу, на лес, на луну. Я понял без слов. Говорить в эту минуту было невозможно. Да, я все видел и ничего не пропустил. Я все пережил. Я все, все видел и все помню, и никогда не забуду, как под нами прошел, хрустя костями, отутюженный нашими танками немецкий военный обоз…
* * *
Местами страшная, но хорошая книжка.
О книжке узнала при получении аккредитации в храме Христа Спасителя (так я ненавязчиво поделилась, что вожу нескучные экскурсии по Москве). Там посоветовали почитать воспоминания Микоши о разрушении храма, а заодно посмотреть и снятый им документальный фильм (к слову, снятый талантливо). Значит, надо читать.
Владислав Микоша, конечно, художник. Артист, в самом лучшем смысле этого слова. Судьба вырулила так, что он стал мастером фото- и видеосъёмки, но после этой книжки понимаешь, что Микоша точно так же мог стать мастером живописи, скульптуры, какого-нибудь литературного направления или же развиваться в музейном деле. Он видел мир глазами художника. И это всегда было красиво, даже если вместе с тем страшно, жутко или жестоко.
В книжке Владислав Владиславович описывает свою севастопольскую юность, учёбу в Москве, а после - яркие события из истории молодого советского государства и реалий Второй Мировой, в которых автор участвовал и жил. Будучи оператором, он видел многое, начиная - спойлер! - от спасения челюскинцев и заканчивая подписанием капитуляции Японией. Но самое интересное я вам не рассказываю )) А ещё он тонко чувствовал красоту и хрупкость момента, каждого момента жизни.
Цитатно.
* Провели в этом [корякском] поселке митинг… О гибели «Челюскина» они ничего не знают, да, вероятно, и после митинга не поняли, зачем корабль пошел туда, где опасно плавать. Узнав от нас, что мы привезли с собой больших чаек [самолёты], на которых могут люди летать, один из оленеводов тут же, не дожидаясь нас, ушел в Олюторку на аэродром… с летчиком Шурыгиным, удалось полетать тому самому коряку... До момента полетов он оставался на берегу, жил рядом с самолетами. Он даже оказался членом Осавиахима, чем страшно гордился. Когда после полета он вылез из кабины самолета, восхищенный и взволнованный, он долго прыгал на месте, а затем быстро убежал в свой поселок… потом, когда уже самолеты улетели, и ребята из нашего экипажа поехали в поселок, вернувшись, они рассказывали, как наш воздухоплаватель то и дело повторял, к месту и не к месту вставляя в разговор: «Есть контакт! От винта!».
* Война ничем не напоминала рассказы о ней, все то, что печаталось в газетах, журналах, книгах.. Казалось, что мир раскололся, обрушился и все летит, неизвестно куда и зачем.
* Я вспомнил о том, о чем утром рассказывал нам Герберт: в первые дни войны отнесшиеся к ней как спорту англичане устраивали торжественные похороны сбитым над Лондоном немецким асам. Странное выражение традиционного «рыцарского духа»!
* … Долго, очень долго снился мне кошмарный сон: освещенный луной ночной десант, погружающиеся в воду понтоны, молча, в полнейшей тишине уходящие под воду солдаты в тяжелых намокших шинелях и ушанках...
* Мы продолжали свой ночной рейс. Мой друг оторвался от стекла. Я увидел в падающем из окна фосфорическом свете его лунообразное лицо с круглыми глазами. Он показал мне жестом на дорогу, на лес, на луну. Я понял без слов. Говорить в эту минуту было невозможно. Да, я все видел и ничего не пропустил. Я все пережил. Я все, все видел и все помню, и никогда не забуду, как под нами прошел, хрустя костями, отутюженный нашими танками немецкий военный обоз…
* * *
Местами страшная, но хорошая книжка.
Грибы на кочке. Луис Карлос Лопес. Перевод О. Савича. Государственное издательство художественной литературы, 1961.
Стихи для моего прозаического сознания, чаще всего, сложны и утомительны; не доросла я до того уровня, когда стихами можно наслаждаться (возможно, пока?). Исключение - Маяковский и, как ни странно, кое-что из Киплинга и Некрасова, а вот со всеми остальными синхрона не случается. И тут вдруг этот неожиданный и малоизвестный Лопес из далекой колумбийской Картахены! (да-да, опять латиноамериканец)
Пишет обаятельно. Представьте: глубоко провинциальный колумбийский городок, щербатые дома, пыльная площадь, старая лавка, возле которой сидит чувак в старой потертой шляпе. Сидит, наблюдает, прищурив глаза, что-то чиркает в записной книжке, посмеивается, иногда зубоскалит…
При всей горечи, сквозящей из его произведений, Лопес не драматизирует существование. У кого из нас не было тяжелых мыслей или периодов? Вот и у него был такой период, длиной почти во всю жизнь. Но он предпочел не унывать от этой жизненной неласковости, а острить, подмечая нелепости. И иногда поражать читателя нежностью. Цитатно.
* Село далёко от моих хором.
Живу в домине,
который был монастырём…
Глядит в окно учтиво
большой
лик солнца; перспектива
так вдохновляет. Ветра вздох -
и по траве бежит волна прилива…
И в этом доме с садом и забором,
где мох
ползёт по крыше, по трубе, -
насмешливым, но смертным приговором
судьба соседа мне дала, который
весь день играет гаммы на трубе.
* О ты, любовь с утиными крылами!
Тебя не тронет сильной страсти пламя,
ты прочно сохранишься, как в спирту,
не побывав в лирическом пространстве,
где чайки в поисках свободных странствий
в часы заката гибнут на лету!
* Всё грязно здесь. Река
как сонная змея,
кольцом свивается вкруг хуторка.
Нет даже ветерка,
а сумерки вечны.
Тяжелый, мутный, злой,
без пауз дождь идёт,
и жизнь, как под землёй,
сыра, липка, посыпана золой,
горячкою больна.
И вдруг над бледной крышей жестяной,
где проросла трава,
расцвёл вьюнок простой.
Он здесь в насмешку выращен весной,
чтоб эту грязь дразнить…
* У двери с сигаретой
стою.
Хоть солнца нет,
но лето перегрето.
Чуть не довёл до слёз
меня надрывный скрип несмазанных колёс.
Монах проходит мимо
и говорит, жуя псалмы неутомимо,
сглотнув библейский стих:
«Да ниспошлёт вам бог побольше дней таких!».
* Когда же меч разбился
и бедный рыцарь шанса
последнего лишился,
был счастлив Санчо Панса
и - швырк ногой с дороги,
как образец уродства,
помятый щит убогий,
что тоже - донкихотство.
* * *
Замечательная маленькая книжка.
Стихи для моего прозаического сознания, чаще всего, сложны и утомительны; не доросла я до того уровня, когда стихами можно наслаждаться (возможно, пока?). Исключение - Маяковский и, как ни странно, кое-что из Киплинга и Некрасова, а вот со всеми остальными синхрона не случается. И тут вдруг этот неожиданный и малоизвестный Лопес из далекой колумбийской Картахены! (да-да, опять латиноамериканец)
Пишет обаятельно. Представьте: глубоко провинциальный колумбийский городок, щербатые дома, пыльная площадь, старая лавка, возле которой сидит чувак в старой потертой шляпе. Сидит, наблюдает, прищурив глаза, что-то чиркает в записной книжке, посмеивается, иногда зубоскалит…
При всей горечи, сквозящей из его произведений, Лопес не драматизирует существование. У кого из нас не было тяжелых мыслей или периодов? Вот и у него был такой период, длиной почти во всю жизнь. Но он предпочел не унывать от этой жизненной неласковости, а острить, подмечая нелепости. И иногда поражать читателя нежностью. Цитатно.
* Село далёко от моих хором.
Живу в домине,
который был монастырём…
Глядит в окно учтиво
большой
лик солнца; перспектива
так вдохновляет. Ветра вздох -
и по траве бежит волна прилива…
И в этом доме с садом и забором,
где мох
ползёт по крыше, по трубе, -
насмешливым, но смертным приговором
судьба соседа мне дала, который
весь день играет гаммы на трубе.
* О ты, любовь с утиными крылами!
Тебя не тронет сильной страсти пламя,
ты прочно сохранишься, как в спирту,
не побывав в лирическом пространстве,
где чайки в поисках свободных странствий
в часы заката гибнут на лету!
* Всё грязно здесь. Река
как сонная змея,
кольцом свивается вкруг хуторка.
Нет даже ветерка,
а сумерки вечны.
Тяжелый, мутный, злой,
без пауз дождь идёт,
и жизнь, как под землёй,
сыра, липка, посыпана золой,
горячкою больна.
И вдруг над бледной крышей жестяной,
где проросла трава,
расцвёл вьюнок простой.
Он здесь в насмешку выращен весной,
чтоб эту грязь дразнить…
* У двери с сигаретой
стою.
Хоть солнца нет,
но лето перегрето.
Чуть не довёл до слёз
меня надрывный скрип несмазанных колёс.
Монах проходит мимо
и говорит, жуя псалмы неутомимо,
сглотнув библейский стих:
«Да ниспошлёт вам бог побольше дней таких!».
* Когда же меч разбился
и бедный рыцарь шанса
последнего лишился,
был счастлив Санчо Панса
и - швырк ногой с дороги,
как образец уродства,
помятый щит убогий,
что тоже - донкихотство.
* * *
Замечательная маленькая книжка.
Спекулятивный мир. Энтони Данн, Фиона Рэби. Перевод Л. Аношкиной. Издательство «Стрелка Пресс», 2017.
Два профессора лондонского колледжа искусств, основатели дизайн-студии, апологеты критического дизайна написали книгу Speculative Everything, которую в русскоязычной версии представили как "Спекулятивный мир". Ну, пусть.
Энтони и Фиона, разумеется, идеалисты. Идеалисты-теоретики-философы от современного предметного искусства. Они верят, что дизайн меняет людей, даже если это воображаемый, домысливаемый дизайн, условный. Пока читала книжку, невольно появилась мысль, что если бы они были, мм, садоводами, то столь же искренне верили бы, что садоводчество и его плоды меняет людей. С другой стороны, а кто докажет, что нет?
В книге много размышлений о роли, значении дизайна, его паразитарности и созидательности. Авторы пишут о своём любимом критическом дизайне, точнее, о концепциях, идеях, импульсах, которые не только позволяют создавать, но и в целом меняют восприятие действительности. Другой дизайн, инаковое видение, иное представление - и вот уже оно, новое общество? Будем надеяться, но инаковости придётся много трудиться.
Цитатно.
* Нас вдохновляет идея создания вымышленных миров и работы с ними. Больше всего нас интересует не просто развлекательная сторона, но размышления, критика, провокация и вдохновение. В этом контексте мы думаем не об архитектуре, продуктах и окружающем материальном мире, но о законах, этике, политических системах, социальных убеждениях, ценностях, страхах и надеждах...
* Мы ввели термин «критический дизайн» в середине 1990-х годов… Нас беспокоило некритичное принятие технического прогресса: будто бы он всегда во благо, а технологии могут решить любую проблему… Мы воспринимаем [критический дизайн] как критическое мышление - способность не принимать окружающее как данность, умение ставить под сомнение существующие факты, рассматривать их с долей здорового скептицизма… Критический дизайн - это критическое мышление, перенесённое в материальный мир.
* ... нам нужно подняться над продуктом, над технологиями, сконцентрироваться на стадии исследований, использовать приемы спекулятивного дизайна или, другими словами, «полезную выдумку», провоцирующую дискуссию… мы должны перейти от дизайна приложений к дизайну смыслов, создавая воображаемые продукты и сервисы, которые внедряют эти разработки в повседневную материальную культуру.
* Хороший пример сконструированного абстрактного окружения можно увидеть в фильме Ларса фон Триера «Догвилль». Действие киноленты происходит на огромной сцене, где здания представлены как нарисованные планы с ярлыками, обозначающими их предназначение… Благодаря практически прямому применению принципа отстранения Бертольда Брехта абстрактные декорации препятствуют легкому погружению в реальность фильма, потому что не сюжет, а герои, их действия и слова выдвигаются на первый план.
* «Что, если каждый человек живёт в своём уникальном мире? В мире, отличном от тех, что обжиты и изучены другими людьми? Размышления об этом привели меня к вопросу: если действительность меняется от одного человека к другому, вправе ли мы рассуждать о единой реальности - или же нужно перейти к разговору о множественной действительности? И если есть множество отличных друг от друга реальностей, являются ли какие-либо из них более реальными, нежели другие?». Филип Дик
* * *
Непростая, но интересная книжка.
Два профессора лондонского колледжа искусств, основатели дизайн-студии, апологеты критического дизайна написали книгу Speculative Everything, которую в русскоязычной версии представили как "Спекулятивный мир". Ну, пусть.
Энтони и Фиона, разумеется, идеалисты. Идеалисты-теоретики-философы от современного предметного искусства. Они верят, что дизайн меняет людей, даже если это воображаемый, домысливаемый дизайн, условный. Пока читала книжку, невольно появилась мысль, что если бы они были, мм, садоводами, то столь же искренне верили бы, что садоводчество и его плоды меняет людей. С другой стороны, а кто докажет, что нет?
В книге много размышлений о роли, значении дизайна, его паразитарности и созидательности. Авторы пишут о своём любимом критическом дизайне, точнее, о концепциях, идеях, импульсах, которые не только позволяют создавать, но и в целом меняют восприятие действительности. Другой дизайн, инаковое видение, иное представление - и вот уже оно, новое общество? Будем надеяться, но инаковости придётся много трудиться.
Цитатно.
* Нас вдохновляет идея создания вымышленных миров и работы с ними. Больше всего нас интересует не просто развлекательная сторона, но размышления, критика, провокация и вдохновение. В этом контексте мы думаем не об архитектуре, продуктах и окружающем материальном мире, но о законах, этике, политических системах, социальных убеждениях, ценностях, страхах и надеждах...
* Мы ввели термин «критический дизайн» в середине 1990-х годов… Нас беспокоило некритичное принятие технического прогресса: будто бы он всегда во благо, а технологии могут решить любую проблему… Мы воспринимаем [критический дизайн] как критическое мышление - способность не принимать окружающее как данность, умение ставить под сомнение существующие факты, рассматривать их с долей здорового скептицизма… Критический дизайн - это критическое мышление, перенесённое в материальный мир.
* ... нам нужно подняться над продуктом, над технологиями, сконцентрироваться на стадии исследований, использовать приемы спекулятивного дизайна или, другими словами, «полезную выдумку», провоцирующую дискуссию… мы должны перейти от дизайна приложений к дизайну смыслов, создавая воображаемые продукты и сервисы, которые внедряют эти разработки в повседневную материальную культуру.
* Хороший пример сконструированного абстрактного окружения можно увидеть в фильме Ларса фон Триера «Догвилль». Действие киноленты происходит на огромной сцене, где здания представлены как нарисованные планы с ярлыками, обозначающими их предназначение… Благодаря практически прямому применению принципа отстранения Бертольда Брехта абстрактные декорации препятствуют легкому погружению в реальность фильма, потому что не сюжет, а герои, их действия и слова выдвигаются на первый план.
* «Что, если каждый человек живёт в своём уникальном мире? В мире, отличном от тех, что обжиты и изучены другими людьми? Размышления об этом привели меня к вопросу: если действительность меняется от одного человека к другому, вправе ли мы рассуждать о единой реальности - или же нужно перейти к разговору о множественной действительности? И если есть множество отличных друг от друга реальностей, являются ли какие-либо из них более реальными, нежели другие?». Филип Дик
* * *
Непростая, но интересная книжка.
Толкин и Великая война. На пороге Средиземья. Джон Гарт. Перевод С. Лихачевой. Издательство АСТ, 2022.
Пожалуй, это одна из самых непростых книг в моей читательской жизни. Учитываем, конечно, что на язык и стиль Гарта наложилась моя температура (привет, грипп!), но давно я тааак не продиралась через размышления автора. При этом в эпизодах, когда речь шла непосредственно о биографии писателя и его друзей, текст вдруг выстраивался, как-то подтягивался и ровными строчками маршировал в сознание… Гарт зря разбавлял текст размышлениями?
Склонна считать именно так. «Здесь Толкин подразумевал вот это», «там он образно описывал то»… Чудесно, что у автора есть свои мысли по поводу, но материал, на основе которого сформировалась книга, богат и без домысливаний. Филология и история языка, ученическая жизнь Толкина и его друзей, Первая мировая война и их участие в ней, потери, болезни, ранения, счастливые обретения взрослеющих интеллектуалов, Европа в лихорадке, меняющееся общественное сознание… Дайте читателю домысливать самому!
Помимо описаний легендариума Толкина (а есть хотя б один труд о нём, где половину текста НЕ будет занимать Сильмариллион и его прото-версии?), нашла в книжке много новых фамилий и названий произведений - всё то, что повлияло на Толкина в описываемый период жизни либо появилось в литературе Великобритании (и не только) накануне, во время или сразу после Великой войны. Так что ждите неожиданные отзывы. А пока цитатно.
* В ноябре того же года Толкин выступал в защиту национализма на одном из колледжских дебатов - как раз когда гордыня наций грозила Европе грандиозной катастрофой. После 1930 года национализм обретёт ещё более неприятные коннотации, но версия Толкина не имела никакого отношения к превознесению одной нации над всеми прочими. Для него величайшая цель нации заключалась в культурной самореализации, а не во власти над другими; и главными её составляющими были патриотизм и общность убеждений.
* Толкина всегда завораживали шифры и алфавиты…Оказавшись в армии, он решил стать связистом, а в этой специальности некоторая роль отводилась и шифровальному делу… [этим решением он] ещё и повышал свои шансы выжить в войне… Странно думать, что если бы не такого рода решения, то дети, возможно, никогда не узнали бы о Бильбо Бэггинсе или, если на то пошло, о Винни-Пухе: где-то совсем в другой воинской части субалтерн по имени А. А. Милн выбрал специальность связиста совершенно сознательно - чтобы спасти себе жизнь.
* [Толкин, будучи назначен офицером] утвердился во мнении, что «самое неподобающее занятие для любого… это распоряжаться другими людьми», и сетовал: «На миллион человек не найдётся ни одного, кто бы подходил для такой ролик, а уж менее всего - те, что к ней стремятся».
* Позже Толкин настаивал, что между придуманными им гоблинами и немцами, с которыми он сражался, нет никаких параллелей… «Да, я считаю, что орки - создания не менее реальные, нежели любое порождение «реалистической» литературы, - писал он, - вот только в реальной жизни они, конечно же, воюют на обеих сторонах».
* По мнению Толкина, творческий упадок и духовный раскол связаны неразрывно… «Такова трагедия современной жизни: никто не знает, на чём зиждется мироздание по представлениям человека, сидящего рядом в трамвае, - вот что делает эту жизнь такой утомительной и сумбурной; вот откуда её невразумительность, недостаток красоты и сообразности; её уродство; её атмосфера, враждебная высшему совершенству».
* * *
Бесспорный факт, что без Первой мировой у человечества не случилось бы Средиземья. Иногда ужасное рождает что-то великое и невероятно светлое… Занятная книжка.
Пожалуй, это одна из самых непростых книг в моей читательской жизни. Учитываем, конечно, что на язык и стиль Гарта наложилась моя температура (привет, грипп!), но давно я тааак не продиралась через размышления автора. При этом в эпизодах, когда речь шла непосредственно о биографии писателя и его друзей, текст вдруг выстраивался, как-то подтягивался и ровными строчками маршировал в сознание… Гарт зря разбавлял текст размышлениями?
Склонна считать именно так. «Здесь Толкин подразумевал вот это», «там он образно описывал то»… Чудесно, что у автора есть свои мысли по поводу, но материал, на основе которого сформировалась книга, богат и без домысливаний. Филология и история языка, ученическая жизнь Толкина и его друзей, Первая мировая война и их участие в ней, потери, болезни, ранения, счастливые обретения взрослеющих интеллектуалов, Европа в лихорадке, меняющееся общественное сознание… Дайте читателю домысливать самому!
Помимо описаний легендариума Толкина (а есть хотя б один труд о нём, где половину текста НЕ будет занимать Сильмариллион и его прото-версии?), нашла в книжке много новых фамилий и названий произведений - всё то, что повлияло на Толкина в описываемый период жизни либо появилось в литературе Великобритании (и не только) накануне, во время или сразу после Великой войны. Так что ждите неожиданные отзывы. А пока цитатно.
* В ноябре того же года Толкин выступал в защиту национализма на одном из колледжских дебатов - как раз когда гордыня наций грозила Европе грандиозной катастрофой. После 1930 года национализм обретёт ещё более неприятные коннотации, но версия Толкина не имела никакого отношения к превознесению одной нации над всеми прочими. Для него величайшая цель нации заключалась в культурной самореализации, а не во власти над другими; и главными её составляющими были патриотизм и общность убеждений.
* Толкина всегда завораживали шифры и алфавиты…Оказавшись в армии, он решил стать связистом, а в этой специальности некоторая роль отводилась и шифровальному делу… [этим решением он] ещё и повышал свои шансы выжить в войне… Странно думать, что если бы не такого рода решения, то дети, возможно, никогда не узнали бы о Бильбо Бэггинсе или, если на то пошло, о Винни-Пухе: где-то совсем в другой воинской части субалтерн по имени А. А. Милн выбрал специальность связиста совершенно сознательно - чтобы спасти себе жизнь.
* [Толкин, будучи назначен офицером] утвердился во мнении, что «самое неподобающее занятие для любого… это распоряжаться другими людьми», и сетовал: «На миллион человек не найдётся ни одного, кто бы подходил для такой ролик, а уж менее всего - те, что к ней стремятся».
* Позже Толкин настаивал, что между придуманными им гоблинами и немцами, с которыми он сражался, нет никаких параллелей… «Да, я считаю, что орки - создания не менее реальные, нежели любое порождение «реалистической» литературы, - писал он, - вот только в реальной жизни они, конечно же, воюют на обеих сторонах».
* По мнению Толкина, творческий упадок и духовный раскол связаны неразрывно… «Такова трагедия современной жизни: никто не знает, на чём зиждется мироздание по представлениям человека, сидящего рядом в трамвае, - вот что делает эту жизнь такой утомительной и сумбурной; вот откуда её невразумительность, недостаток красоты и сообразности; её уродство; её атмосфера, враждебная высшему совершенству».
* * *
Бесспорный факт, что без Первой мировой у человечества не случилось бы Средиземья. Иногда ужасное рождает что-то великое и невероятно светлое… Занятная книжка.
Как солдат граммофон чинил. Саша Станишич. Перевод С. Алексеенко. Издательство АСТ, 2010.
Одна из самых пронзительных историй, честных, живых, биографичных, ярких, как и все наши воспоминания из детства. Особенно, если в детстве, в юности была внезапная и совсем никому не понятная война…
Станишич пишет просто, иногда яростно, иногда по-доброму и очень смешно и при этом прицельно, в самое сердце, мозг, глаз, память, чувства. Замечательно пишет. Так, что лучше и не скажешь, не сформулируешь, хотя раньше мне казалось, что точнее Наринэ Абгарян уже никто и не выразит этой щемящей тоски о резко прерванной жизни-как-в-детстве. Станишич смог. Волшебник.
Эта книжка об урожае слив, который собирает вся большая семья, накрывая после стол в саду, под тенистыми деревьями. О друзьях детства, с которыми ходишь ловить больших сомов и вечно голодных голавлей в реке, что разговаривает с тобой. О людях, что потеряли себя из-за неправильных решений, войны, слабости или времени. О непримиримой ненависти и смерти, разной, всегда такой болеющей в сердцах тех, кто остался жить. И твоей звенящей грусти о тех, кто ушёл.
Цитатно.
* … на самом деле прадедушке с прабабушкой только дай повод для застолья. Как-то они две ночи напролёт отмечали находку прабабушки: на морковной грядке она обнаружила метеорит величиной с кулак. Это случилось как раз в тот день, когда по новому телевизору показали «Супермена». Из метеорита, трех килограммов моркови и семи секретных пряностей прабабушка сварила суп. А в полночь она с остекленевшими глазами бегала по саду, пытаясь с помощью дзюдо вырвать дуб с корнем, и кричала:
- Вся деревня! Вся деревня пропахла криптонитом!
* На первые тёплые недели года пришлось время бегства. Ажиотаж большого отъезда охватил людей, как весенняя эпидемия гриппа… Люди в спешке покидают город; они уезжают настолько скоропалительно, что даже не находят времени попрощаться с соседями…
* … Я хотел пообещать на ближайшие десять лет потерять память, но бабушка Катарина была против. Для бабушки прошлое - это летний дом с садом, где щебечут дрозды и соседки, кипит неисчерпаемый источник с кофе и дедушка Славко разгадывает с друзьями кроссворды. А настоящее - улица, которая уводит от этого дома, жалобно стонет под гусеницами танков, пахнет гарью и казнит лошадей. Бабушка нашёптывала мне на заднем сиденье, что нужно помнить и время, когда всё было хорошо, и время, в котором не было ничего хорошего.
* Я пытался растолковать Франческо, что итальянцы и югославы - больше чем просто соседи, потому что люди, разделившие между собой нечто настолько прекрасное, как море, и нечто настолько ужасное, как Вторая мировая война, должны, например, вместе петь.
* Дедушка, я не сохранил все твои истории, но я записал несколько собственных и зачитаю их тебе [на твоей могиле, на кладбище], как только закончится дождь… мне не хватает нашего сада, его забетонировали,… футбольных ворот на школьном дворе. Не хватает тебя. И правды - её мне не хватает больше всего, - такой правды, где мы больше не слушатели или рассказчики, а сознаватели и простители.
* * *
Отличная книжка. Но перечитать её я долго не смогу.
Одна из самых пронзительных историй, честных, живых, биографичных, ярких, как и все наши воспоминания из детства. Особенно, если в детстве, в юности была внезапная и совсем никому не понятная война…
Станишич пишет просто, иногда яростно, иногда по-доброму и очень смешно и при этом прицельно, в самое сердце, мозг, глаз, память, чувства. Замечательно пишет. Так, что лучше и не скажешь, не сформулируешь, хотя раньше мне казалось, что точнее Наринэ Абгарян уже никто и не выразит этой щемящей тоски о резко прерванной жизни-как-в-детстве. Станишич смог. Волшебник.
Эта книжка об урожае слив, который собирает вся большая семья, накрывая после стол в саду, под тенистыми деревьями. О друзьях детства, с которыми ходишь ловить больших сомов и вечно голодных голавлей в реке, что разговаривает с тобой. О людях, что потеряли себя из-за неправильных решений, войны, слабости или времени. О непримиримой ненависти и смерти, разной, всегда такой болеющей в сердцах тех, кто остался жить. И твоей звенящей грусти о тех, кто ушёл.
Цитатно.
* … на самом деле прадедушке с прабабушкой только дай повод для застолья. Как-то они две ночи напролёт отмечали находку прабабушки: на морковной грядке она обнаружила метеорит величиной с кулак. Это случилось как раз в тот день, когда по новому телевизору показали «Супермена». Из метеорита, трех килограммов моркови и семи секретных пряностей прабабушка сварила суп. А в полночь она с остекленевшими глазами бегала по саду, пытаясь с помощью дзюдо вырвать дуб с корнем, и кричала:
- Вся деревня! Вся деревня пропахла криптонитом!
* На первые тёплые недели года пришлось время бегства. Ажиотаж большого отъезда охватил людей, как весенняя эпидемия гриппа… Люди в спешке покидают город; они уезжают настолько скоропалительно, что даже не находят времени попрощаться с соседями…
* … Я хотел пообещать на ближайшие десять лет потерять память, но бабушка Катарина была против. Для бабушки прошлое - это летний дом с садом, где щебечут дрозды и соседки, кипит неисчерпаемый источник с кофе и дедушка Славко разгадывает с друзьями кроссворды. А настоящее - улица, которая уводит от этого дома, жалобно стонет под гусеницами танков, пахнет гарью и казнит лошадей. Бабушка нашёптывала мне на заднем сиденье, что нужно помнить и время, когда всё было хорошо, и время, в котором не было ничего хорошего.
* Я пытался растолковать Франческо, что итальянцы и югославы - больше чем просто соседи, потому что люди, разделившие между собой нечто настолько прекрасное, как море, и нечто настолько ужасное, как Вторая мировая война, должны, например, вместе петь.
* Дедушка, я не сохранил все твои истории, но я записал несколько собственных и зачитаю их тебе [на твоей могиле, на кладбище], как только закончится дождь… мне не хватает нашего сада, его забетонировали,… футбольных ворот на школьном дворе. Не хватает тебя. И правды - её мне не хватает больше всего, - такой правды, где мы больше не слушатели или рассказчики, а сознаватели и простители.
* * *
Отличная книжка. Но перечитать её я долго не смогу.