Три часа ночи. Джанрико Карофильо. Перевод Е. Даровской. Издательство «Polyandria NoAge», 2022.

Эту книжку можно было бы назвать проходной и забыть её на какой-нибудь полке буккроссинга, но не получается. Какая-то она… настоящая, что ли. И честная. Словно кто-то и так неплохо знакомый вдруг рассказал тебе что-то о своей жизни, случаях, мыслях, сидя напротив поздней ночью в сонном потерянном баре, и после этого рассказа стал понятнее и ближе. И его уже не хочется забывать.

Для итальянца, коим является Карофильо, книжка получилась сдержанная и рассудительная; для реального борца с преступниками и мафией (это тоже про Карофильо, в дописательскую эпоху) - почти без жестокостей и крови, но в ней много самоощущений героя, злачных баров, мрачных ожиданий и не очень вкусной еды. Волею судеб, два итальянца - отец, профессор математики и попутно джазист, и сын-подросток - оказываются в Марселе 1983-го года… А дальше читайте.

Цитатно.

* По мере приближения к порту Марсель зримо преобразовывался в североафриканский мегаполис: проститутки и сутенеры на каждом углу, снующие туда-сюда стайки магрибских мальчишек с хищными глазами, под завязку забитые товарами лавчонки, заколоченные досками магазины, пахнущие специями и жареной картошкой рестораны, тенистые кафе, эротические кинотеатры с вызывающими афишами… По пути мы были вынуждены несколько раз обходить лежавших на земле людей или переступать через них - пьяных, обнюхавшихся или просто безнадежно отчаявшихся.

* … Я любил математику, потому что наслаждался её красотой. Практические аспекты того, что я изучал или пытался сформулировать, меня не интересовали. Единственным критерием была красота… несколько лет назад я понял, что математика была для меня ещё и инструментом успокоения тревоги, борьбы с тоской бытия и его непредсказуемостью. Защитой от страха… лекарством от хаоса и способом его укротить…

* - Иногда мне кажется, что я устал.
- Устал от чего?
- Если ты прожил много лет, веря, что являешься хранителем высшего знания, то, когда эта вера рушится, ты обнаруживаешь, что потерял себя.

* Фицджеральд был великим писателем и несчастным человеком. Есть у него одна фраза, которую я периодически себе повторяю: «В самой темноте души всегда три часа ночи».

* Далее Марианна рассказывает мне о себе, я не успеваю понять всего, что она говорит, но очень стараюсь и, по-моему, улавливаю главное… все люди в мире - фрагментарные сущности, цепочки эмоций, склонностей, черт, противоречивых желаний, которые тянут нас в разные стороны, а ещё о том, что, если нам посчастливилось испытать радость, её необходимо растратить, потому что это единственный способ её сберечь.

* * *

Хорошая книжка.

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Издательство «Концептуал», 2022.

За последние пару лет несколько раз встречала отсылки и цитаты из этой переписки, с неизменным комментарием о том, насколько удивительно интеллектуальный диалог и глубокие познания (по крайней мере - в христианской истории и Священном писании) демонстрировали оба участника. Решила полюбопытствовать.

На момент начала переписки - 1564 год - Ивану Грозному минуло тридцать четыре года, больше половины которых он был главою государства без всякого регентства. Князь Андрей Курбский, на то время сбежавший-изгнанный из Руси, был на пару лет старше. Значился полководцем и воеводой, ходил на Казань, разбирался с Крымским ханством, брал Полоцк. Отношения героев были сложными - в двух словах ни содержание, ни предысторию не опишешь. Но когда на Руси было просто?

Письма написаны эмоционально и, порой, склочно, но чрезвычайно понятным нам стилем и языком, что лишь отчасти объясняется искажениями (обработкой), внесёнными в копии писем в XVII веке. Внесёнными с благими намерениями: далеко не все русскоязычные граждане могли читать церковнославянские цитаты, приведённые в письмах, да и обычный «бытовой» русский времён Грозного уже не всем давался - пришлось переработать. И тем не менее, диву даёшься, насколько современно, ладно и содержательно составлялись эти оскорбительно-нравоучительные письма.

Цитатно (с моими комментариями в квадратных скобках).

* [Грозный - в ответ на первое письмо Курбского] Тот же апостол Павел говорит (и этим словам ты не внял): «Рабы! Слушайтесь своих господ, работая на них не только на глазах, как человекоугодники, но как слуги бога, повинуйтесь не только добрым, но и злым, не только за страх, но и за совесть». На это уж воля господня, если придется пострадать, творя добро. Если же ты праведен и благочестив, почему не пожелал от меня, строптивого владыки, пострадать и заслужить венец вечной жизни?

* [Грозный - в ответ на призывы Курского одуматься и прекратить преследования] Почему же ты взялся быть наставником моей души и моему телу? Кто тебя так поставил судьёй или властителем надо мной? Или дашь ответ за мою душу в день Страшного суда?.. ты же кем послан? И кто тебя сделал архиереем и позволил принять на себя учительский сан?

* [Курбский - получив многостраничный ответ Грозного] Широковещательное и многошумное послание твоё получил и понял, и уразумел, что оно от неукротимого гнева с ядовитыми словами изрыгнуто, таковое бы не только царю… но и простому воину не подобает… Тут же и о постелях, и о телогрейках и иное многое - поистине, словно вздорных баб россказни, и так всё невежественно, что не только учёным и знающим мужам, но и простым, и детям на удивление и на осмеяние, а тем более посылать в чужую землю, где встречаются и люди, знающие не только грамматику и риторику, но и диалектику и философию.

* [Курбский - в ответ на обвинения, что ранее целовал крест и присягал царю и наследнику, а потом изменил и бежал, что есть тяжкий грех] А то, что ты пишешь, именуя нас изменниками, ибо мы были принуждены тобой поневоле крест целовать, так как там есть у вас обычай, если кто не присягнёт - то умрёт страшной смертью, на это всё тебе ответ мой: все мудрые с тем согласны, что если кто-либо по принуждению присягнёт или клянётся, то не тому зачтётся грех, кто крест целует, но всего более тому, кто принуждает.

* [Курбский - на замечание Грозного о молчании и неспособности достойно ответить] А в том же послании напоминаешь, что на моё письмо уже отвечено, но и я давно уже на широковещательный лист твой написал ответ, но не смог послать из-за постыдного обычая тех земель, ибо затворил ты царство Русское, свободное естество человеческое, словно в адовой твердыне, и если кто из твоей земли поехал, следуя пророку, в чужие земли… ты такого называешь изменником, а если схватят его на границе, то казнишь страшной смертью… И поэтому так долго не посылал тебе письма.

* * *

Занятная книжка.

Над Кабулом чужие звёзды. Михаил Кожухов. Издательство «Эксмо», 2010.

Про войну и разное на военную тематику в последнее время стараюсь читать поменьше - зудит… Но книжку Михаила Юрьевича прочитать хотела давно, особенно дневниковую часть. И именно сейчас мы с ней совпали.

Пишет Кожухов хорошо. Нравится, как он звучит с экрана, на видео? Тогда смело читайте - пишет ровно так же. Чаще по-доброму, но порой и чуть зубастно в сочетании с усталостью, образно, выхватывая из пробегающей, пролетающий мимо жизни не столько детали, сколько целостные ощущения. Хороший журналистский слог, нескучный, запоминающийся, как у Оруэлла в кратких заметках.

А вот тема тяжкая. Афганистан 80-х, нужная-ненужная война, миротворчество и направленный контингент, служба уходящему в Лету государству со знамёнами, членством в партии и недоступными льготами. Удивительной красоты горы, ущелья, зноем выжженные поселения, ржавеющая на обочинах дорог изуродованная взрывами техника и белые чалмы равнодушных старейшин. Зачем это всё?..

Цитатно.

* ...Темнеет мгновенно, холод сковывает горы. Закутавшись в спальники, мы лежим с Казанцевым на карнизе, крошечном даже по самым строгим альпинистским нормам. Прислушиваемся к затихающей стрельбе в горах, рассматриваем повисшее над нами созвездие Кассиопеи. Странно: здесь какие-то другие - чужие - звезды. Даже привычные глазу созвездия выглядят как-то не так, и будто светят не нам.

* Фахри переводит на дари какую-то очередную изданную в СССР прозу об Афганистане… Он рассказал любопытные вещи: в афганской литературе нет жанра романа как такового. После революции его нет тем более, как нет и повести. Литераторы, уверяет он, пишут рассказы, потому что торопятся получить гонорар. Революция, которая разломала, взорвала, изуродовала и вознесла тысячи судеб, художественно не осмыслена. Стихи - их с избытком. Восток всегда любил стихи - слащавые, с виньетками, про любовь. Но нет у этой революции ни своего Бабеля, ни Маяковского, ни Шолохова…

* Описывать события минувших дней - желания никакого. Лгать самому себе - такой необходимости у меня нет. Написать правду? Я и так запомню ее на всю жизнь. Мне только ясно теперь, что вся правда о войне не будет рассказана никогда, в этом и нет нужды. На войне происходит много такого, что находится за границей добра и зла, за границей того, что положено, что можно знать человеку. Тот, кто это видел, будет помалкивать. Кто не видел, пусть считает, что ему повезло. Правда о войне - красного цвета, и она пахнет кровью. И - точка.

* … Теперь я знаю о Востротине гораздо больше - если не все, то многое… Как в августе 1991 года по приказу Павла Грачева поднял в воздух Белградскую дивизию ВДВ и посадил ее на военном аэродроме в Кубинке. Как повел колонну десанта боевым порядком на Москву, - об этой тревожной новости только и разговоров было в пикетах вокруг Белого дома. Но люди в пикетах так и не узнали: это ведь Востротин, ни с кем не советуясь, принял решение остановить десантников у Московской кольцевой дороги и не идти на штурм Белого дома, - возможно, изменив тем самым ход новейшей истории России.

* Батальон Ушакова прикрывал дорогу до Анавы. Там комбат и простился с нами, обещав заглянуть в Москве, а мы двинулись дальше, вдоль мрачного каньона, которым заканчивается ущелье. Скалы стиснули реку, она зло рокотала в порогах, точила ржавеющие в русле остовы сожженных, подорванных танков. И вдруг, неожиданно, внезапно открылись залитая слепящим солнцем долина, изумрудная зелень полей, отводные каналы вдоль чистых, ухоженных кишлаков. Кладу руку на сердце: я не видел в этой стране места, хотя бы вполовину такого красивого, как это.

* * *

Хорошая книжка. Страшная.

Нагори. Тоска по уходящему сезону. Рёко Секигути. Перевод А. Поповой. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2022.

Читала много восхищённых отзывов об этой книге, в которых описывали и атмосферу, и слог, и стиль… Решила выяснить, что ж там такого. Что там за нагори, это щемящее чувство, отголосок уходящего.

После прочтения почти уж собралась написать, что книжка довольно проходная, словно заметка, напоминание, отвлеченное философствование, и я обещала писать обо всех, даже весьма посредственных книжках. Однако есть в ней некоторые мысли, которые хочется додумать после автора. Её нельзя назвать проходной, она - как вздох, всплеск мысли, отзвук эмоции. Эта книжка - само нагори. Наверное, это и есть задумка автора.

Цитатно.

* … В нагори есть смирение, покорность судьбе, которую мы не в силах изменить. Мы расстаёмся с частью себя, оставляя её в каком-то предмете, в мире, в его красоте или в сердце любимого человека. Сердце, способное испытать нагори, - щедрое и даже отважное: оно не боится размениваться на пустяки, не обязательно драматичные, но хрупкие и едва уловимые, из которых и состоит наша жизнь.

* Наши предки мечтали вырваться из круговорота сезонов, который казался им тюрьмой, не допускавшей побега. Научиться управлять природой было для них, вероятно, почти такой же заветной мечтой, как мечта о бессмертии - ведь и то, и другое сулит власть над временем. Вот почему у всех народов есть сказки о стремлении переместиться из зимы в лето (или наоборот).

* … Нам досталось не меньшее счастье, чем некогда - самым богатым султанам Каира или Багдада. И если мы пресытились им, то просто потому, что утратили ощущение чуда.

* Когда я навещала своего деда и мне пора было возвращаться, он тоже выходил меня проводить и смотрел мне вслед, пока я шла вверх по склону и он мог меня видеть. Взгляд продлевает встречу - объединяет людей ещё некоторое время после того, как они расстались.

* … главным было другое: целый год мы могли жить только для себя. Во взрослой жизни нам не достаётся подобного счастья, да и в детстве нередко тоже… Немудрено, если кому-то бывало не по себе от непрерывной и чистой до головокружения, чуть ли не до боли, сладости жизни в смеси с ностальгией по утекающему меж пальцев времени.

* * *

Довольно странная книжка. Удар в гонг.