Над Кабулом чужие звёзды. Михаил Кожухов. Издательство «Эксмо», 2010.
Про войну и разное на военную тематику в последнее время стараюсь читать поменьше - зудит… Но книжку Михаила Юрьевича прочитать хотела давно, особенно дневниковую часть. И именно сейчас мы с ней совпали.
Пишет Кожухов хорошо. Нравится, как он звучит с экрана, на видео? Тогда смело читайте - пишет ровно так же. Чаще по-доброму, но порой и чуть зубастно в сочетании с усталостью, образно, выхватывая из пробегающей, пролетающий мимо жизни не столько детали, сколько целостные ощущения. Хороший журналистский слог, нескучный, запоминающийся, как у Оруэлла в кратких заметках.
А вот тема тяжкая. Афганистан 80-х, нужная-ненужная война, миротворчество и направленный контингент, служба уходящему в Лету государству со знамёнами, членством в партии и недоступными льготами. Удивительной красоты горы, ущелья, зноем выжженные поселения, ржавеющая на обочинах дорог изуродованная взрывами техника и белые чалмы равнодушных старейшин. Зачем это всё?..
Цитатно.
* ...Темнеет мгновенно, холод сковывает горы. Закутавшись в спальники, мы лежим с Казанцевым на карнизе, крошечном даже по самым строгим альпинистским нормам. Прислушиваемся к затихающей стрельбе в горах, рассматриваем повисшее над нами созвездие Кассиопеи. Странно: здесь какие-то другие - чужие - звезды. Даже привычные глазу созвездия выглядят как-то не так, и будто светят не нам.
* Фахри переводит на дари какую-то очередную изданную в СССР прозу об Афганистане… Он рассказал любопытные вещи: в афганской литературе нет жанра романа как такового. После революции его нет тем более, как нет и повести. Литераторы, уверяет он, пишут рассказы, потому что торопятся получить гонорар. Революция, которая разломала, взорвала, изуродовала и вознесла тысячи судеб, художественно не осмыслена. Стихи - их с избытком. Восток всегда любил стихи - слащавые, с виньетками, про любовь. Но нет у этой революции ни своего Бабеля, ни Маяковского, ни Шолохова…
* Описывать события минувших дней - желания никакого. Лгать самому себе - такой необходимости у меня нет. Написать правду? Я и так запомню ее на всю жизнь. Мне только ясно теперь, что вся правда о войне не будет рассказана никогда, в этом и нет нужды. На войне происходит много такого, что находится за границей добра и зла, за границей того, что положено, что можно знать человеку. Тот, кто это видел, будет помалкивать. Кто не видел, пусть считает, что ему повезло. Правда о войне - красного цвета, и она пахнет кровью. И - точка.
* … Теперь я знаю о Востротине гораздо больше - если не все, то многое… Как в августе 1991 года по приказу Павла Грачева поднял в воздух Белградскую дивизию ВДВ и посадил ее на военном аэродроме в Кубинке. Как повел колонну десанта боевым порядком на Москву, - об этой тревожной новости только и разговоров было в пикетах вокруг Белого дома. Но люди в пикетах так и не узнали: это ведь Востротин, ни с кем не советуясь, принял решение остановить десантников у Московской кольцевой дороги и не идти на штурм Белого дома, - возможно, изменив тем самым ход новейшей истории России.
* Батальон Ушакова прикрывал дорогу до Анавы. Там комбат и простился с нами, обещав заглянуть в Москве, а мы двинулись дальше, вдоль мрачного каньона, которым заканчивается ущелье. Скалы стиснули реку, она зло рокотала в порогах, точила ржавеющие в русле остовы сожженных, подорванных танков. И вдруг, неожиданно, внезапно открылись залитая слепящим солнцем долина, изумрудная зелень полей, отводные каналы вдоль чистых, ухоженных кишлаков. Кладу руку на сердце: я не видел в этой стране места, хотя бы вполовину такого красивого, как это.
* * *
Хорошая книжка. Страшная.
Про войну и разное на военную тематику в последнее время стараюсь читать поменьше - зудит… Но книжку Михаила Юрьевича прочитать хотела давно, особенно дневниковую часть. И именно сейчас мы с ней совпали.
Пишет Кожухов хорошо. Нравится, как он звучит с экрана, на видео? Тогда смело читайте - пишет ровно так же. Чаще по-доброму, но порой и чуть зубастно в сочетании с усталостью, образно, выхватывая из пробегающей, пролетающий мимо жизни не столько детали, сколько целостные ощущения. Хороший журналистский слог, нескучный, запоминающийся, как у Оруэлла в кратких заметках.
А вот тема тяжкая. Афганистан 80-х, нужная-ненужная война, миротворчество и направленный контингент, служба уходящему в Лету государству со знамёнами, членством в партии и недоступными льготами. Удивительной красоты горы, ущелья, зноем выжженные поселения, ржавеющая на обочинах дорог изуродованная взрывами техника и белые чалмы равнодушных старейшин. Зачем это всё?..
Цитатно.
* ...Темнеет мгновенно, холод сковывает горы. Закутавшись в спальники, мы лежим с Казанцевым на карнизе, крошечном даже по самым строгим альпинистским нормам. Прислушиваемся к затихающей стрельбе в горах, рассматриваем повисшее над нами созвездие Кассиопеи. Странно: здесь какие-то другие - чужие - звезды. Даже привычные глазу созвездия выглядят как-то не так, и будто светят не нам.
* Фахри переводит на дари какую-то очередную изданную в СССР прозу об Афганистане… Он рассказал любопытные вещи: в афганской литературе нет жанра романа как такового. После революции его нет тем более, как нет и повести. Литераторы, уверяет он, пишут рассказы, потому что торопятся получить гонорар. Революция, которая разломала, взорвала, изуродовала и вознесла тысячи судеб, художественно не осмыслена. Стихи - их с избытком. Восток всегда любил стихи - слащавые, с виньетками, про любовь. Но нет у этой революции ни своего Бабеля, ни Маяковского, ни Шолохова…
* Описывать события минувших дней - желания никакого. Лгать самому себе - такой необходимости у меня нет. Написать правду? Я и так запомню ее на всю жизнь. Мне только ясно теперь, что вся правда о войне не будет рассказана никогда, в этом и нет нужды. На войне происходит много такого, что находится за границей добра и зла, за границей того, что положено, что можно знать человеку. Тот, кто это видел, будет помалкивать. Кто не видел, пусть считает, что ему повезло. Правда о войне - красного цвета, и она пахнет кровью. И - точка.
* … Теперь я знаю о Востротине гораздо больше - если не все, то многое… Как в августе 1991 года по приказу Павла Грачева поднял в воздух Белградскую дивизию ВДВ и посадил ее на военном аэродроме в Кубинке. Как повел колонну десанта боевым порядком на Москву, - об этой тревожной новости только и разговоров было в пикетах вокруг Белого дома. Но люди в пикетах так и не узнали: это ведь Востротин, ни с кем не советуясь, принял решение остановить десантников у Московской кольцевой дороги и не идти на штурм Белого дома, - возможно, изменив тем самым ход новейшей истории России.
* Батальон Ушакова прикрывал дорогу до Анавы. Там комбат и простился с нами, обещав заглянуть в Москве, а мы двинулись дальше, вдоль мрачного каньона, которым заканчивается ущелье. Скалы стиснули реку, она зло рокотала в порогах, точила ржавеющие в русле остовы сожженных, подорванных танков. И вдруг, неожиданно, внезапно открылись залитая слепящим солнцем долина, изумрудная зелень полей, отводные каналы вдоль чистых, ухоженных кишлаков. Кладу руку на сердце: я не видел в этой стране места, хотя бы вполовину такого красивого, как это.
* * *
Хорошая книжка. Страшная.
Нагори. Тоска по уходящему сезону. Рёко Секигути. Перевод А. Поповой. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2022.
Читала много восхищённых отзывов об этой книге, в которых описывали и атмосферу, и слог, и стиль… Решила выяснить, что ж там такого. Что там за нагори, это щемящее чувство, отголосок уходящего.
После прочтения почти уж собралась написать, что книжка довольно проходная, словно заметка, напоминание, отвлеченное философствование, и я обещала писать обо всех, даже весьма посредственных книжках. Однако есть в ней некоторые мысли, которые хочется додумать после автора. Её нельзя назвать проходной, она - как вздох, всплеск мысли, отзвук эмоции. Эта книжка - само нагори. Наверное, это и есть задумка автора.
Цитатно.
* … В нагори есть смирение, покорность судьбе, которую мы не в силах изменить. Мы расстаёмся с частью себя, оставляя её в каком-то предмете, в мире, в его красоте или в сердце любимого человека. Сердце, способное испытать нагори, - щедрое и даже отважное: оно не боится размениваться на пустяки, не обязательно драматичные, но хрупкие и едва уловимые, из которых и состоит наша жизнь.
* Наши предки мечтали вырваться из круговорота сезонов, который казался им тюрьмой, не допускавшей побега. Научиться управлять природой было для них, вероятно, почти такой же заветной мечтой, как мечта о бессмертии - ведь и то, и другое сулит власть над временем. Вот почему у всех народов есть сказки о стремлении переместиться из зимы в лето (или наоборот).
* … Нам досталось не меньшее счастье, чем некогда - самым богатым султанам Каира или Багдада. И если мы пресытились им, то просто потому, что утратили ощущение чуда.
* Когда я навещала своего деда и мне пора было возвращаться, он тоже выходил меня проводить и смотрел мне вслед, пока я шла вверх по склону и он мог меня видеть. Взгляд продлевает встречу - объединяет людей ещё некоторое время после того, как они расстались.
* … главным было другое: целый год мы могли жить только для себя. Во взрослой жизни нам не достаётся подобного счастья, да и в детстве нередко тоже… Немудрено, если кому-то бывало не по себе от непрерывной и чистой до головокружения, чуть ли не до боли, сладости жизни в смеси с ностальгией по утекающему меж пальцев времени.
* * *
Довольно странная книжка. Удар в гонг.
Читала много восхищённых отзывов об этой книге, в которых описывали и атмосферу, и слог, и стиль… Решила выяснить, что ж там такого. Что там за нагори, это щемящее чувство, отголосок уходящего.
После прочтения почти уж собралась написать, что книжка довольно проходная, словно заметка, напоминание, отвлеченное философствование, и я обещала писать обо всех, даже весьма посредственных книжках. Однако есть в ней некоторые мысли, которые хочется додумать после автора. Её нельзя назвать проходной, она - как вздох, всплеск мысли, отзвук эмоции. Эта книжка - само нагори. Наверное, это и есть задумка автора.
Цитатно.
* … В нагори есть смирение, покорность судьбе, которую мы не в силах изменить. Мы расстаёмся с частью себя, оставляя её в каком-то предмете, в мире, в его красоте или в сердце любимого человека. Сердце, способное испытать нагори, - щедрое и даже отважное: оно не боится размениваться на пустяки, не обязательно драматичные, но хрупкие и едва уловимые, из которых и состоит наша жизнь.
* Наши предки мечтали вырваться из круговорота сезонов, который казался им тюрьмой, не допускавшей побега. Научиться управлять природой было для них, вероятно, почти такой же заветной мечтой, как мечта о бессмертии - ведь и то, и другое сулит власть над временем. Вот почему у всех народов есть сказки о стремлении переместиться из зимы в лето (или наоборот).
* … Нам досталось не меньшее счастье, чем некогда - самым богатым султанам Каира или Багдада. И если мы пресытились им, то просто потому, что утратили ощущение чуда.
* Когда я навещала своего деда и мне пора было возвращаться, он тоже выходил меня проводить и смотрел мне вслед, пока я шла вверх по склону и он мог меня видеть. Взгляд продлевает встречу - объединяет людей ещё некоторое время после того, как они расстались.
* … главным было другое: целый год мы могли жить только для себя. Во взрослой жизни нам не достаётся подобного счастья, да и в детстве нередко тоже… Немудрено, если кому-то бывало не по себе от непрерывной и чистой до головокружения, чуть ли не до боли, сладости жизни в смеси с ностальгией по утекающему меж пальцев времени.
* * *
Довольно странная книжка. Удар в гонг.
Книги из дома-музея П. И. Чайковского в Клину, Московская область.
В библиотеке композитора было более 1200 книг. Чайковский любил Тургенева, тонко чувствовал лирику Фета, восхищался объективистом Аксаковым, но совершенно особое место отводил Л. Н. Толстому, которого называл «величайшим из всех художественных гениев», каких когда-либо знало человечество.
Более сложным было его отношение к Достоевскому: «жестокий талант» автора «Братьев Карамазовых» его подавлял и даже отпугивал. А из писателей более молодого поколения Чайковский испытывал особую симпатию к Чехову.
В библиотеке композитора было более 1200 книг. Чайковский любил Тургенева, тонко чувствовал лирику Фета, восхищался объективистом Аксаковым, но совершенно особое место отводил Л. Н. Толстому, которого называл «величайшим из всех художественных гениев», каких когда-либо знало человечество.
Более сложным было его отношение к Достоевскому: «жестокий талант» автора «Братьев Карамазовых» его подавлял и даже отпугивал. А из писателей более молодого поколения Чайковский испытывал особую симпатию к Чехову.
Эскадрон «Гильотина». Гильермо Арриага. Перевод Н. Мечтаевой. Издательство Ивана Лимбаха, 2009.
Книжка на непродолжительный перелёт, на поездку в ночь. Но что-то в ней очень цепляет, её хочется непременно дочитать и как можно скорее вернуться, если чтение прервали. «Так это ж опять латиноамериканцы!», заметите вы иронично, мол, ты же их любишь. Да. Особенно после Фуэнтеса. А вы не любите?
Арриага - мексиканец, и как все латиноамериканцы он стилистически прост, однако его подход нельзя назвать примитивным. Он игнорирует сложности передачи, оставляя сложность событийную.
Герои повести всего лишь куда-то ходят с армией, пьют-едят, празднуют, стреляют и рубят головы, когда вокруг - великая мексиканская Революция начала ХХ-го. И это наша читательская задача - не обмануться простотой и уловить, разобраться во всех скрытых причинах, течениях и пока не угадываемых последствиях описываемой истории.
Хотя вполне возможно, что автор ничего сложного и не подразумевал. И всё там просто. И все там очень простые… Цитатно.
* Операторы «Mutual Film Go» пришли к Вилье. В самых вежливых выражениях (как и подобает благовоспитанным гринго) они просили его ускорить проведение [казни], поскольку в семь часов уже будет недостаточно света для съёмок. Вилья пошёл им навстречу и объявил, что церемония начнётся ровно в четыре [а вот и перекличка с Фуэнтесом! а теперь читайте следующую цитату]
* Со времени взятия Торреона Северную дивизию сопровождал странный старый американец - высокий, худой, с изрезанным глубокими морщинами лицом и пронзительно-голубыми глазами. Он всё время что-то писал в блокноте и фотографировал… Ему не нравилось, когда его называли «гринго», и он не раз говорил, что очень жалеет, что не родился мексиканцем. Солдаты терпели его, потому что считали безобидным старым сумасшедшим…
* В ту ночь праздновали… приход революционных сил к власти, желанное обретение свободы. Обманчивой свободы. Все вокруг знали - в истории немало тому примеров, - что свобода продлится недолго, что скоро всё вернётся в прежнее русло и что народу снова придётся ждать века, чтобы пережить ещё один подобный момент. Так что нужно было пользоваться выпавшей возможностью и праздновать, насколько хватит сил.
* - У вас есть приговорённые к казни?
- По правде сказать, таких сейчас не имеется, но попробую кого-нибудь найти…
Через четыре минуты они вернулись с толстым краснолицым испанцем…
- Этот подойдёт? - спросил Сапата.
- Подойдёт, - ответил Вилья…
- Генерал Вилья, прежде чем казнить этого сеньора, следует судить его и вынести приговор. Нельзя убить его просто так.
- А ведь ты прав. Генерал Сапата, в чём обвиняется этот человек?
Сапата задумался.
- В том, что он испанец.
* Чувство, которое испытывает человек, когда что-то теряет, - одно из самых сильных человеческих чувств; возможно, потому, что потеря сродни смерти… Но нет большей потери и больше трагедии, чем утрата цели, к которой… мы должны были идти.
* * *
Хорошая книжка. Цельная.
Книжка на непродолжительный перелёт, на поездку в ночь. Но что-то в ней очень цепляет, её хочется непременно дочитать и как можно скорее вернуться, если чтение прервали. «Так это ж опять латиноамериканцы!», заметите вы иронично, мол, ты же их любишь. Да. Особенно после Фуэнтеса. А вы не любите?
Арриага - мексиканец, и как все латиноамериканцы он стилистически прост, однако его подход нельзя назвать примитивным. Он игнорирует сложности передачи, оставляя сложность событийную.
Герои повести всего лишь куда-то ходят с армией, пьют-едят, празднуют, стреляют и рубят головы, когда вокруг - великая мексиканская Революция начала ХХ-го. И это наша читательская задача - не обмануться простотой и уловить, разобраться во всех скрытых причинах, течениях и пока не угадываемых последствиях описываемой истории.
Хотя вполне возможно, что автор ничего сложного и не подразумевал. И всё там просто. И все там очень простые… Цитатно.
* Операторы «Mutual Film Go» пришли к Вилье. В самых вежливых выражениях (как и подобает благовоспитанным гринго) они просили его ускорить проведение [казни], поскольку в семь часов уже будет недостаточно света для съёмок. Вилья пошёл им навстречу и объявил, что церемония начнётся ровно в четыре [а вот и перекличка с Фуэнтесом! а теперь читайте следующую цитату]
* Со времени взятия Торреона Северную дивизию сопровождал странный старый американец - высокий, худой, с изрезанным глубокими морщинами лицом и пронзительно-голубыми глазами. Он всё время что-то писал в блокноте и фотографировал… Ему не нравилось, когда его называли «гринго», и он не раз говорил, что очень жалеет, что не родился мексиканцем. Солдаты терпели его, потому что считали безобидным старым сумасшедшим…
* В ту ночь праздновали… приход революционных сил к власти, желанное обретение свободы. Обманчивой свободы. Все вокруг знали - в истории немало тому примеров, - что свобода продлится недолго, что скоро всё вернётся в прежнее русло и что народу снова придётся ждать века, чтобы пережить ещё один подобный момент. Так что нужно было пользоваться выпавшей возможностью и праздновать, насколько хватит сил.
* - У вас есть приговорённые к казни?
- По правде сказать, таких сейчас не имеется, но попробую кого-нибудь найти…
Через четыре минуты они вернулись с толстым краснолицым испанцем…
- Этот подойдёт? - спросил Сапата.
- Подойдёт, - ответил Вилья…
- Генерал Вилья, прежде чем казнить этого сеньора, следует судить его и вынести приговор. Нельзя убить его просто так.
- А ведь ты прав. Генерал Сапата, в чём обвиняется этот человек?
Сапата задумался.
- В том, что он испанец.
* Чувство, которое испытывает человек, когда что-то теряет, - одно из самых сильных человеческих чувств; возможно, потому, что потеря сродни смерти… Но нет большей потери и больше трагедии, чем утрата цели, к которой… мы должны были идти.
* * *
Хорошая книжка. Цельная.