Три грустных тигра. Гильермо Кабрера Инфанте. Перевод Д. Синицыной. Издательство Ивана Лимбаха, 2014.

Почему я до сих пор не читала эту книгу - объяснений нет. Наверное, потому что до Дарьи Синицыной никто не рисковал дать ей русскоязычное рождение, никто не пробовал перенести испанские, простите, кубинские лингвистические игрища на тучные почвы великого русского. И напрасно!

Книга прекрасная. Временами печальная, порой лирично-трагичная, а иногда по-хорошему злая и хохочущая, с иронией и самосарказмом. И искренностью. Куба, жаркая Куба, с ливнями, ликёрами, знойным променадом, сожалением о прошлом, помпезными клубами, лихими авто, иллюзорным будущим, выжженными блондинками и пышнотелыми темнокожими дивами с завораживающим голосом, джазом и ромом, бачатой и румбой, эдакая «эйфория латиноамериканского дня» - как это можно вместить в одну книжку, в единый слог, в один сюжет? Никак. А Кабрера смог.

Конечно, это сожаление об ушедшем. О невозможном. О потерянном, как после революции (на самом деле не как, а так и было). И немножко - песнь о прекрасном, самом прекрасном, что лично вы таите глубоко в душе. И о дружбе, которая всегда немного больше, чем всё остальное в этом мире. Цитатно.

* Вид Гаваны с корабля ослеплял. Море было спокойное, голубое, почти небесного оттенка подчас, прорезанное широким лиловым швом - Гольфстримом, как кто-то объяснил. Маленькие пенистые волны напоминали чаек в опрокинутом небе. Город, белый, головокружительный, возник внезапно. По небу неслись грязные тучи, но солнце сияло, и Гавана казалась не городом, а миражом города, призраком…

* Бустрофедон вечно охотился за словами в словарях, уходил на семантические сафари, переставал появляться, запирался с каким угодно словарем, обедал с ним, в туалет ходил с ним, спал с ним, целыми днями гулял по полям (словаря), больше он никаких книг не читал и утверждал, рассказывал Сильвестре, что это лучше, чем сны, лучше, чем эротические фантазии, лучше, чем кино… Потому что в словаре царил саспенс слова, заблудившегося в лесу других слов (иголка не в стоге сена, где ее проще простого отыскать, а в игольнике)…

* … пешком, и прохожу мимо темного переулка, а в переулке гигиенические мусорные бачки, поставленные Службой здравоохранения, и я слышу, что из одного бачка несется песня, и брожу между ними, чтобы выяснить, какой именно бачок поющий, и представить его достопочтенной публике, обхожу один, второй, третий и понимаю, медовый голос льется с земли, из-под объедков, грязных бумажек и старых газет, опровергающих чистоплюйскую кличку этой помойки, и вижу, под газетами на тротуаре решетка, выход вентиляционной трубы какого-то заведения, которое, наверное, внизу, под улицей, или в подвале, или в жерле музыкального круга ада, я слышу пианино и удары тарелок и медленное прилипчивое влажное болеро и аплодисменты и другую музыку и другую песню, я стою и слушаю и чувствую, как слова и музыка и ритм зацепляются за низ моих брюк и проникают в меня, и, когда музыка смолкла, я уже знал, что через эту решетку выходит горячий воздух, гонимый кондиционером из кабаре «Тысяча Девятьсот»…

* Что сказал бы старый Бах, если бы узнал, что его музыка летит по Малекону в Гаване, в тропиках, со скоростью шестидесяти пяти километров в час? Что напугало бы его больше? Что стало бы для него кошмаром? Темп перемещения звучащего бассо континуо? Или пространство, расстояние, преодоленное его упорядоченными звуковыми волнами?..
- Бах, - продолжает Куэ, - который курил и пил кофе и трахался, как всякий гаванец, едет сейчас с нами. Ты знаешь, что он написал кантату о кофе… и кантату о табаке… Каков старикан, а? Это же почти наши народные песни. Мать его!

* Он принялся напевать, постукивать каблуком в доски причала…
- Не хватает Эрибо, подыграл бы, - сказал я.
- Получился бы плачевный дуэт. А так я один плачевный.
Так оно и было. Но я ему не сказал. Иногда я умею быть тактичным.

* * *

Прекрасная книжка с витиеватым языком. Но прекрасная.

Мулен Руж. Трагическая жизнь Тулуз-Лотрека. Пьер Ла Мюр. Перевод Н. Кролик, Г. Герасимовой. Издательство «Республика», 1994.

Книга, которую точно не стоит читать. Ну, не то чтоб она совсем плоха, но в ней слишком много авторских догадок и домысливания, романтичных витиеватостей, отвлечений и всё это такое розовое... Роман-с. Совсем бульварный.

Про содержание. Об упомянутом в названии книжки варьете - лишь чуть описания, ибо автор всё же пытался писать о Тулуз-Лотреке. А эта тема давно и серьёзно моя, с теми самыми варьете, абсентом, продажными женщинами и графским эпатажем, потому конкретно эту книжку - повторяю и настаиваю - не рекомендую. Однако! Однако француз не был бы французом, если б не умел красиво говорить. Вот, Пьер и говорит. Точнее, порой пишет.

Цитатно, предельно кратко.

* Жёлтый - самый опасный из всех цветов. Его можно употреблять лишь в самом крайнем случае - как цимбалы в музыке.

* Здесь будут объединены бар, дансинг и... бордель. С такой комбинацией ничто не сможет конкурировать.

* Кто станет пить, если и так счастлив?

* Человек, идущий на гильотину, интересен для художника.

* Рассудок многому мешает, он все депоэтизирует и одновременно не объясняет по-настоящему важных вещей.

* * *

Очень средняя книжка.

Выкрикивается лот 49. Томас Пинчон. Перевод Н. Махлаюка и С. Слободянюка (нашли друг друга). Издательство «Азбука», 2022.

Книжка, которую не могу рекомендовать. Вы Воннегута сразу приняли? С Сартром дружите? Стиль Ионеско вам близок? Ну, если на все эти вопросы вы ответили «да», тогда вам стоит читать и этот лайтовый, как считается экспертными литературоведами, роман Пинчона, и все остальные его книжки. Если же «нет»… давайте поговорим.

Пинчона читать непросто. И дело не в том, что читатель может не обладать всем тем интеллектуальным багажом, коим обладает автор. Пинчон - дитя своей эпохи, времени, а это - кайфовые шестидесятые, когда теперь-запрещенное ещё разрешено, а то, что совсем недавно считалось аморальным, вдруг стало протестно-демонстративным, выпячиваемым, объявляемым. Мы с вами уже не знаем это время. Оно для нас - почти как времена Ивана Грозного, и, пожалуй, только музыка может помочь, поспособствовать пониманию, что же чувствовали те, кто жил одновременно с Пинчоном. И о чём, о ком он писал. И почему писал так.

При этом не согласна с теми, кто заявляет, будто Пинчон всего лишь создал яркий коктейль, собрав всё самое модное. Нет. Пинчон горюет, иронизирует и сокрушается, осознавая, в каком мире он живёт. Цитатно.

* Где-то за сплошной чередой деревянных чистеньких трехспаленных домиков… [прятался] тот самый невообразимый Тихий океан, где не было места всяким серфингистам, пляжным постройкам, канализационным системам, нашествиям туристов, загорающим гомосексуалистам и чартерной рыбной ловле… не слышалось шума, не чуялось запаха, но океан был там… океан нёс искупление грехов южной Калифорнии… как бы мы ни резвились у его берегов, истинный океан остался неоскверненным, целостным и способным даже у берега обратить любое безобразие в более общую истину.

* - У вас есть акции?.. Вы можете влиять на политику компании, вносить предложения, от которых нельзя будет так просто отмахнуться?
- Да…
- А не могли бы вы… заставить их отменить положение о патентах?.. Это душит творческое начало в каждом настоящем инженере, где бы он ни работал.
- А мне казалось, что сейчас уже нет изобретателей… Таких, как Томас Эдисон, например. Сейчас ведь все основано на коллективном труде, верно?
- Коллективный труд, так это теперь называется, да. На самом деле это способ избежать ответственности. Симптом вырождения современного общества.

* … она огляделась по сторонам, ощущая себя как бы в центре многогранного кристалла, и произнесла.
- Боже мой.
- В определенные дни, при определенной температуре и атмосферном давлении я ощущаю его присутствие, - сказал мистер Тот. - Понимаете? Чувствую, что он рядом.
- Ваш дедушка?
- Нет, мой Бог.

* … подлил ей вина из одуванчиков.
- Сейчас вино стало прозрачнее… Несколько месяцев назад оно помутнело. Дело в том, что весной, когда зацветают одуванчики, вино вновь начинает бродить. Будто цветы, из которых оно сделано, вспоминают былое.
Нет, печально подумала Эдипа. Им кажется, будто кладбище, где они выросли, все еще существует и по нему можно бродить, и нет нужды в Восточной автостраде, и кости умерших покоятся в мире, питая призраки одуванчиков, которым ничто не угрожает. Будто мертвые действительно продолжают существовать хотя бы в бутылке вина.

* Америка, зашифрованная в завещании Инверэрити, - чья она? Эдипа вспомнила о незаконных поселенцах, которые устраивали брезентовые навесы позади рекламных щитов или ночевали на свалках в раскуроченных остовах «плимутов»… о бродягах-американцах, которые говорили с ней на своем языке так чисто и правильно, как будто были изгнанниками из какой-то иной земли, никому не известной и в то же время совпадающей с той хваленой страной, в которой она жила; вспомнила о странниках, внезапно возникающих и исчезающих в свете фар, бредущих ночью вдоль дороги, слишком далеко от каких-либо поселений, чтобы идти куда бы то ни было с определенной целью… дабы свершилось магическое соединение с Другой Душой и с ней установилась связь… [из которой] должно однажды родиться несказанное действие, признание, Слово.

* * *

Сложная, но занятная книжка.

Порт-Артур. А. Н. Степанов. Том I. Издательство «Правда», 1985.

Роман от Алексея Николаевича вновь разбудил нежные чувства к началу XX-го. Сложное, запутанное время, когда события нахлестывались, мешались, мучили, провоцировали. Много людей, много тайн, много лжи, крови, страха и трусости, но много же восхищающего, поражающего. Интересное время.

Оговорюсь: сухопутным существам читать книжку сложновато. Не потому, что история не привлекает, а потому, что морская тема - это морская тема, точнее даже военно-морская. Что может из себя представлять, допустим, щитовое укрепление на судне, шкафут и шканцы или кто такие флаг-офицер и фейерверкер… Но общая военно-морская безграмотность не мешает восхититься самой сутью морского боя. Как там всё... не-по-сухопутному. Другое движение, другая динамика, другие приемы. Удивительно.

Цитатно. В мелких диалогах.

* Никогда появление японцев не вызывало у нас такого волнения, - заметил он проходившему мимо Жуковскому, - как прибытие начальства. Можно подумать, что генералы и есть наш главный враг на войне!

* … Почему так происходит? Раскинь умом: тебе и мне эта китайская земля совсем даже ни к чему, а генералу, как война кончится, большую прирезку сделают, по тыще десятин, а то и поболе дадут... Выходит, есть генералу за что воевать. А нашему брату, крестьянину, кроме трех аршин да деревянного креста, ничего не причитается… За что же, спрашивается, солдату воевать?

* - Объегорили Вы меня совсем, Николай Иванович! За шапку сухарей скупили мои дома и заведения! - говорил Сахаров ему. - Пользуетесь затруднительным положением и обираете меня, как липку!
Тифонтай сощурил свои чёрные глаза и, одернув костюм, с вежливой улыбкой ответил:
- Не родился ещё на свете человек, который сумел бы Вас обойти, Василий Васильевич! Шутка ли сказать, построить город и порт стоимостью в двадцать миллионов рублей и составить себе на этом десятимиллионное состояние! Слава о Вас гремит по всему Дальнему Востоку. Такие доходы - и ни одной, даже самой паршивенькой, сенаторской ревизии? Поистине, Вы маг и чародей у нас в Квантуне!

* Особенно если Вы будете дразнить меня, несчастный трусишка. Как он от японцев удирал! Пятки так и сверкали.
- Вы, кажется, бежали со мной рядом?
- Так ведь я женщина, а не офицер, мне можно и струхнуть.

* … Родина – отвлеченное, но великое понятие. Его часто даже не сознаешь, но в конечном счете все делаешь именно для нее…

* * *

Язык специфичный, первые несколько страниц надо втянуться. А потом - сплошное наслаждение. Хорошая книжка.