Мулен Руж. Трагическая жизнь Тулуз-Лотрека. Пьер Ла Мюр. Перевод Н. Кролик, Г. Герасимовой. Издательство «Республика», 1994.

Книга, которую точно не стоит читать. Ну, не то чтоб она совсем плоха, но в ней слишком много авторских догадок и домысливания, романтичных витиеватостей, отвлечений и всё это такое розовое... Роман-с. Совсем бульварный.

Про содержание. Об упомянутом в названии книжки варьете - лишь чуть описания, ибо автор всё же пытался писать о Тулуз-Лотреке. А эта тема давно и серьёзно моя, с теми самыми варьете, абсентом, продажными женщинами и графским эпатажем, потому конкретно эту книжку - повторяю и настаиваю - не рекомендую. Однако! Однако француз не был бы французом, если б не умел красиво говорить. Вот, Пьер и говорит. Точнее, порой пишет.

Цитатно, предельно кратко.

* Жёлтый - самый опасный из всех цветов. Его можно употреблять лишь в самом крайнем случае - как цимбалы в музыке.

* Здесь будут объединены бар, дансинг и... бордель. С такой комбинацией ничто не сможет конкурировать.

* Кто станет пить, если и так счастлив?

* Человек, идущий на гильотину, интересен для художника.

* Рассудок многому мешает, он все депоэтизирует и одновременно не объясняет по-настоящему важных вещей.

* * *

Очень средняя книжка.

Выкрикивается лот 49. Томас Пинчон. Перевод Н. Махлаюка и С. Слободянюка (нашли друг друга). Издательство «Азбука», 2022.

Книжка, которую не могу рекомендовать. Вы Воннегута сразу приняли? С Сартром дружите? Стиль Ионеско вам близок? Ну, если на все эти вопросы вы ответили «да», тогда вам стоит читать и этот лайтовый, как считается экспертными литературоведами, роман Пинчона, и все остальные его книжки. Если же «нет»… давайте поговорим.

Пинчона читать непросто. И дело не в том, что читатель может не обладать всем тем интеллектуальным багажом, коим обладает автор. Пинчон - дитя своей эпохи, времени, а это - кайфовые шестидесятые, когда теперь-запрещенное ещё разрешено, а то, что совсем недавно считалось аморальным, вдруг стало протестно-демонстративным, выпячиваемым, объявляемым. Мы с вами уже не знаем это время. Оно для нас - почти как времена Ивана Грозного, и, пожалуй, только музыка может помочь, поспособствовать пониманию, что же чувствовали те, кто жил одновременно с Пинчоном. И о чём, о ком он писал. И почему писал так.

При этом не согласна с теми, кто заявляет, будто Пинчон всего лишь создал яркий коктейль, собрав всё самое модное. Нет. Пинчон горюет, иронизирует и сокрушается, осознавая, в каком мире он живёт. Цитатно.

* Где-то за сплошной чередой деревянных чистеньких трехспаленных домиков… [прятался] тот самый невообразимый Тихий океан, где не было места всяким серфингистам, пляжным постройкам, канализационным системам, нашествиям туристов, загорающим гомосексуалистам и чартерной рыбной ловле… не слышалось шума, не чуялось запаха, но океан был там… океан нёс искупление грехов южной Калифорнии… как бы мы ни резвились у его берегов, истинный океан остался неоскверненным, целостным и способным даже у берега обратить любое безобразие в более общую истину.

* - У вас есть акции?.. Вы можете влиять на политику компании, вносить предложения, от которых нельзя будет так просто отмахнуться?
- Да…
- А не могли бы вы… заставить их отменить положение о патентах?.. Это душит творческое начало в каждом настоящем инженере, где бы он ни работал.
- А мне казалось, что сейчас уже нет изобретателей… Таких, как Томас Эдисон, например. Сейчас ведь все основано на коллективном труде, верно?
- Коллективный труд, так это теперь называется, да. На самом деле это способ избежать ответственности. Симптом вырождения современного общества.

* … она огляделась по сторонам, ощущая себя как бы в центре многогранного кристалла, и произнесла.
- Боже мой.
- В определенные дни, при определенной температуре и атмосферном давлении я ощущаю его присутствие, - сказал мистер Тот. - Понимаете? Чувствую, что он рядом.
- Ваш дедушка?
- Нет, мой Бог.

* … подлил ей вина из одуванчиков.
- Сейчас вино стало прозрачнее… Несколько месяцев назад оно помутнело. Дело в том, что весной, когда зацветают одуванчики, вино вновь начинает бродить. Будто цветы, из которых оно сделано, вспоминают былое.
Нет, печально подумала Эдипа. Им кажется, будто кладбище, где они выросли, все еще существует и по нему можно бродить, и нет нужды в Восточной автостраде, и кости умерших покоятся в мире, питая призраки одуванчиков, которым ничто не угрожает. Будто мертвые действительно продолжают существовать хотя бы в бутылке вина.

* Америка, зашифрованная в завещании Инверэрити, - чья она? Эдипа вспомнила о незаконных поселенцах, которые устраивали брезентовые навесы позади рекламных щитов или ночевали на свалках в раскуроченных остовах «плимутов»… о бродягах-американцах, которые говорили с ней на своем языке так чисто и правильно, как будто были изгнанниками из какой-то иной земли, никому не известной и в то же время совпадающей с той хваленой страной, в которой она жила; вспомнила о странниках, внезапно возникающих и исчезающих в свете фар, бредущих ночью вдоль дороги, слишком далеко от каких-либо поселений, чтобы идти куда бы то ни было с определенной целью… дабы свершилось магическое соединение с Другой Душой и с ней установилась связь… [из которой] должно однажды родиться несказанное действие, признание, Слово.

* * *

Сложная, но занятная книжка.

Порт-Артур. А. Н. Степанов. Том I. Издательство «Правда», 1985.

Роман от Алексея Николаевича вновь разбудил нежные чувства к началу XX-го. Сложное, запутанное время, когда события нахлестывались, мешались, мучили, провоцировали. Много людей, много тайн, много лжи, крови, страха и трусости, но много же восхищающего, поражающего. Интересное время.

Оговорюсь: сухопутным существам читать книжку сложновато. Не потому, что история не привлекает, а потому, что морская тема - это морская тема, точнее даже военно-морская. Что может из себя представлять, допустим, щитовое укрепление на судне, шкафут и шканцы или кто такие флаг-офицер и фейерверкер… Но общая военно-морская безграмотность не мешает восхититься самой сутью морского боя. Как там всё... не-по-сухопутному. Другое движение, другая динамика, другие приемы. Удивительно.

Цитатно. В мелких диалогах.

* Никогда появление японцев не вызывало у нас такого волнения, - заметил он проходившему мимо Жуковскому, - как прибытие начальства. Можно подумать, что генералы и есть наш главный враг на войне!

* … Почему так происходит? Раскинь умом: тебе и мне эта китайская земля совсем даже ни к чему, а генералу, как война кончится, большую прирезку сделают, по тыще десятин, а то и поболе дадут... Выходит, есть генералу за что воевать. А нашему брату, крестьянину, кроме трех аршин да деревянного креста, ничего не причитается… За что же, спрашивается, солдату воевать?

* - Объегорили Вы меня совсем, Николай Иванович! За шапку сухарей скупили мои дома и заведения! - говорил Сахаров ему. - Пользуетесь затруднительным положением и обираете меня, как липку!
Тифонтай сощурил свои чёрные глаза и, одернув костюм, с вежливой улыбкой ответил:
- Не родился ещё на свете человек, который сумел бы Вас обойти, Василий Васильевич! Шутка ли сказать, построить город и порт стоимостью в двадцать миллионов рублей и составить себе на этом десятимиллионное состояние! Слава о Вас гремит по всему Дальнему Востоку. Такие доходы - и ни одной, даже самой паршивенькой, сенаторской ревизии? Поистине, Вы маг и чародей у нас в Квантуне!

* Особенно если Вы будете дразнить меня, несчастный трусишка. Как он от японцев удирал! Пятки так и сверкали.
- Вы, кажется, бежали со мной рядом?
- Так ведь я женщина, а не офицер, мне можно и струхнуть.

* … Родина – отвлеченное, но великое понятие. Его часто даже не сознаешь, но в конечном счете все делаешь именно для нее…

* * *

Язык специфичный, первые несколько страниц надо втянуться. А потом - сплошное наслаждение. Хорошая книжка.

Кантакларо. Ромуло Гальегос. Перевод В. Крыловой. Издательство «Художественная литература», 1966.

Продолжаем латиноамериканскую серию. Данную книжку в 1934 году написал… президент Венесуэлы. Да, Гальегос был ещё и учителем, журналистом, профессиональным революционером и министром просвещения, но также он был президентом, пусть и недолго (точнее - в 1948 году; потом был военный переворот, как это обычно случается в Латинской Америке). Родился же он в Португалии, пересиживал преследование в Испании, потом скрывался в Мексике и Кубе. Успел побывать номинантом Нобелевской премии, комиссаром и президентом Межамериканской комиссии по правам человека. Яркая биография.

Что касается книжки, то литературные эксперты считают её началом профессионального рассвета писателя. Мол, и сюжет, и посыл, и начало мистического реализма… Безусловно. Но тогда Гальегоса стоит читать до «бумовских» латиноамериканцев, либо как-то суметь выключить в своей памяти все эти деревни мертвецов, легенды и видения, праздники поминовения и мстительных призраков, что описаны в книгах Фуэнтеса, Лимы, Рульфо и прочих. Потому что книжка - как предтеча.

Про сюжет писать не буду, отмечу лишь, что он наполнен сожалением и горечью. «Буйных мало…» - ключевая мысль. Старые буйные разочаровались в борьбе и окружении, потеряли веру в лучшее, силу и мощь, а молодые - странненькие краснобаи, с нестабильным горением, увлекающиеся, мечущиеся, уходящие, растворяющиеся в саванне - «Флорентино унёс дьявол…». Цитатно.

* Он выехал поутру, и длинная тень бежит впереди по дороге; потом она переваливает через голову и опять, такая же длинная, протягивается по дороге за спиной. Но сколько бы ни ехал, он всегда в центре льяносов, в центре кольца миражей, в которых дрожит и плавится накалённая солнцем саванна, прежде чем стать небом.

* … Потому что в саванне слова - призраки… в этой мёртвой пустыне любые слова звучат загадочно и тревожно… призраками становятся не только имена собственные, а все слова, произнесённые человеком наедине, то есть в обычном для здешних жителей состоянии. В этой безмолвной пустыне висят в воздухе или, лучше сказать, в тишине, над обочинами дорог, все слова, которые были произнесены одинокими путниками и никем не услышаны и не подхвачены…

* … я понял истину: с такими вот людьми, с таким стадом, которое идёт, например, за этим болтуном [пророком], - с людьми, которые следовали за Бовесом, называя себя роялистами, потом следовали за Паэсом, называя себя патриотами, и снова поддержали бы Бовеса, если бы тот воскрес, - с такой толпой дикарей можно идти только к дикости, именуемой у нас демократией.

* В разговор вмешался Хуан Парао:
- Дело не в том, есть в человеке что-то особенное или нет, главное - чтобы другие находили в нём это особенное или прикидывались, будто находят.

* И всё же я надеялся на лучшее, по пословице: «Нет зла, которое бы длилось вечно…». Так и вышло, только по причине, о которой говорится во второй части пословицы: «… потому что нет человека, который бы это выдержал».

* * *

Книжка хорошая, но не для всех.

Моя жизнь. Константин Коровин. Издательство «Азбука-Аттикус», 2022.

Константин Алексеевич родился в год отмены крепостного права, в купеческой семье, чей дом находился в Москве в Рогожской слободе (приезжайте, проведу вам тут экскурсию). Некоторые, включая самого Коровина, утверждают, что семья была поповско-старообрядческой, но смею сомневаться. Однако уверена в другом: многим из вас Коровин знаком как талантливый художник, «русский импрессионист», декоратор и педагог, протеже Мамонтова, друг Серова и Врубеля, наставник Фалька, Машкова и Сарьяна… А ещё он замечательный мемуарист.

Рассказы и воспоминания из детства и юности автор начал создавать и записывать в довольно пожилом возрасте, смешивая реальные факты с вымыслом, домыслом и гиперболой, однако его жизнелюбие, незлобивость и искреннее восхищение красотой ладно сглаживают все утрирования и неточности. От книжки остаётся приятнейшее впечатление, словно сам ты - тот давний ребёнок, что приехал с дедом с ярмарки, где вы любовались лаковой шкатулкой, фарфоровой куколкой или глазурованным пряничком. И всё вокруг такое абсолютно настоящее, такое доброе и уместное, словно нет и никогда не было и не будет в мире потерь, несправедливости и горя…

А и не будет. Коровин не пишет о горе. Об этом пишут другие, а он - светлый. Цитатно.

* … У бабушки мне очень нравилось. Там было совсем другое, другое настроение. Сама бабушка и гости были приветливы, когда говорили, смотрели в глаза друг другу, говорили тихо, не было этих резких споров… А у нас в доме окружающие отца всегда как-то ни с чем не соглашались. Кричали: «не то», «ерунда», «яйца всмятку»…

* П. М. Третьяков приехал ко мне, в мою мастерскую, уже во время болезни Врубеля и спросил меня об эскизе Врубеля «Хождение по водам Христа». Я вынул этот эскиз… Павел Михайлович сказал мне, что он не понимает таких работ. Помню, когда вернулся Врубель, то я сказал ему:
- Как странно… Я показал твои эскизы… он сказал, что он не понимает.
Врубель засмеялся…
- А знаешь ли, я бы огорчился, если бы он сказал, что он его понимает.

* Лето… едем с Мельниковым и Левитаном в Кусково писать этюды…
- Константин! - позвал Левитан. - Посмотри, лес-то какой! Сущий рай. Как славно!
И в глазах Левитана показались слёзы.
- Что ты! - говорю я. - Опять реветь собрался.
- Я не реву, я - рыдаю! Послушай, не могу: тишина, таинственность, лес, травы райские!.. Но всё это обман!.. Обман - ведь за всем этим смерть, могила.
- Довольно, Исаак, - говорю я ему, - довольно. Сядем.
Мы сели, я вынул из сумки колбасу, бутылку кваса и ещё что-то завёрнутое в бумагу… Я смотрел на окружающий нас лес, на осинки и берёзы с листвой, рассыпанной на фоне тёмных сосен, как тончайший бисер.
- Написать это невозможно, - сказал Мельников и откусил пирога.
- Немыслимо, - согласился с ним Левитан и тоже стал есть пирог. - Надо на расстоянии…

* Я пишу о [своём псе] Фебе, а на столе предо мной стоит большой серебряный бокал. Это он получились выставке… Я взял с собой этот бокал, уезжая из России. Нет у меня теперь дома. И жалею я… Может быть, ещё в каких-то неведомых странах я возьму твою милую голову, Феб, погляжу, а ты мне пробормочешь по-собачьи, как прежде. Должно быть, Фебушка, ты хотел сказать мне, но не мог - хотел сказать, должно быть, про сердце чистое, про великую дружбу и святую верность.

* Ярко горит хворост в камине. Огонь веселит освещённые стены моей деревенской мастерской, и как красиво блестят золотые с синим фарфоровые вазы, стоящие на окне, за которым видны тёмные силуэты высоких елей. Всё вокруг одна симфония весенней ночи… Какая во мне жажда восхваления всего, что вижу я. И в картине - в молчании поёт весенняя ночь. А душа всё чает небывалой жизни, которая там… где-то там… Призрак счастья.

* * *

Замечательная книжка.

P. S.: в Крыму, в Гурзуфе на берегу моря у Коровина была дача, построенная по эскизу художника (ныне Дом творчества Художественного фонда). У дачи было имя, которое Константин Алексеевич дал ей в честь удачно законченной работы над декорациями к балету. Название постановки и дачи - «Саламбо».