Кантакларо. Ромуло Гальегос. Перевод В. Крыловой. Издательство «Художественная литература», 1966.

Продолжаем латиноамериканскую серию. Данную книжку в 1934 году написал… президент Венесуэлы. Да, Гальегос был ещё и учителем, журналистом, профессиональным революционером и министром просвещения, но также он был президентом, пусть и недолго (точнее - в 1948 году; потом был военный переворот, как это обычно случается в Латинской Америке). Родился же он в Португалии, пересиживал преследование в Испании, потом скрывался в Мексике и Кубе. Успел побывать номинантом Нобелевской премии, комиссаром и президентом Межамериканской комиссии по правам человека. Яркая биография.

Что касается книжки, то литературные эксперты считают её началом профессионального рассвета писателя. Мол, и сюжет, и посыл, и начало мистического реализма… Безусловно. Но тогда Гальегоса стоит читать до «бумовских» латиноамериканцев, либо как-то суметь выключить в своей памяти все эти деревни мертвецов, легенды и видения, праздники поминовения и мстительных призраков, что описаны в книгах Фуэнтеса, Лимы, Рульфо и прочих. Потому что книжка - как предтеча.

Про сюжет писать не буду, отмечу лишь, что он наполнен сожалением и горечью. «Буйных мало…» - ключевая мысль. Старые буйные разочаровались в борьбе и окружении, потеряли веру в лучшее, силу и мощь, а молодые - странненькие краснобаи, с нестабильным горением, увлекающиеся, мечущиеся, уходящие, растворяющиеся в саванне - «Флорентино унёс дьявол…». Цитатно.

* Он выехал поутру, и длинная тень бежит впереди по дороге; потом она переваливает через голову и опять, такая же длинная, протягивается по дороге за спиной. Но сколько бы ни ехал, он всегда в центре льяносов, в центре кольца миражей, в которых дрожит и плавится накалённая солнцем саванна, прежде чем стать небом.

* … Потому что в саванне слова - призраки… в этой мёртвой пустыне любые слова звучат загадочно и тревожно… призраками становятся не только имена собственные, а все слова, произнесённые человеком наедине, то есть в обычном для здешних жителей состоянии. В этой безмолвной пустыне висят в воздухе или, лучше сказать, в тишине, над обочинами дорог, все слова, которые были произнесены одинокими путниками и никем не услышаны и не подхвачены…

* … я понял истину: с такими вот людьми, с таким стадом, которое идёт, например, за этим болтуном [пророком], - с людьми, которые следовали за Бовесом, называя себя роялистами, потом следовали за Паэсом, называя себя патриотами, и снова поддержали бы Бовеса, если бы тот воскрес, - с такой толпой дикарей можно идти только к дикости, именуемой у нас демократией.

* В разговор вмешался Хуан Парао:
- Дело не в том, есть в человеке что-то особенное или нет, главное - чтобы другие находили в нём это особенное или прикидывались, будто находят.

* И всё же я надеялся на лучшее, по пословице: «Нет зла, которое бы длилось вечно…». Так и вышло, только по причине, о которой говорится во второй части пословицы: «… потому что нет человека, который бы это выдержал».

* * *

Книжка хорошая, но не для всех.

Моя жизнь. Константин Коровин. Издательство «Азбука-Аттикус», 2022.

Константин Алексеевич родился в год отмены крепостного права, в купеческой семье, чей дом находился в Москве в Рогожской слободе (приезжайте, проведу вам тут экскурсию). Некоторые, включая самого Коровина, утверждают, что семья была поповско-старообрядческой, но смею сомневаться. Однако уверена в другом: многим из вас Коровин знаком как талантливый художник, «русский импрессионист», декоратор и педагог, протеже Мамонтова, друг Серова и Врубеля, наставник Фалька, Машкова и Сарьяна… А ещё он замечательный мемуарист.

Рассказы и воспоминания из детства и юности автор начал создавать и записывать в довольно пожилом возрасте, смешивая реальные факты с вымыслом, домыслом и гиперболой, однако его жизнелюбие, незлобивость и искреннее восхищение красотой ладно сглаживают все утрирования и неточности. От книжки остаётся приятнейшее впечатление, словно сам ты - тот давний ребёнок, что приехал с дедом с ярмарки, где вы любовались лаковой шкатулкой, фарфоровой куколкой или глазурованным пряничком. И всё вокруг такое абсолютно настоящее, такое доброе и уместное, словно нет и никогда не было и не будет в мире потерь, несправедливости и горя…

А и не будет. Коровин не пишет о горе. Об этом пишут другие, а он - светлый. Цитатно.

* … У бабушки мне очень нравилось. Там было совсем другое, другое настроение. Сама бабушка и гости были приветливы, когда говорили, смотрели в глаза друг другу, говорили тихо, не было этих резких споров… А у нас в доме окружающие отца всегда как-то ни с чем не соглашались. Кричали: «не то», «ерунда», «яйца всмятку»…

* П. М. Третьяков приехал ко мне, в мою мастерскую, уже во время болезни Врубеля и спросил меня об эскизе Врубеля «Хождение по водам Христа». Я вынул этот эскиз… Павел Михайлович сказал мне, что он не понимает таких работ. Помню, когда вернулся Врубель, то я сказал ему:
- Как странно… Я показал твои эскизы… он сказал, что он не понимает.
Врубель засмеялся…
- А знаешь ли, я бы огорчился, если бы он сказал, что он его понимает.

* Лето… едем с Мельниковым и Левитаном в Кусково писать этюды…
- Константин! - позвал Левитан. - Посмотри, лес-то какой! Сущий рай. Как славно!
И в глазах Левитана показались слёзы.
- Что ты! - говорю я. - Опять реветь собрался.
- Я не реву, я - рыдаю! Послушай, не могу: тишина, таинственность, лес, травы райские!.. Но всё это обман!.. Обман - ведь за всем этим смерть, могила.
- Довольно, Исаак, - говорю я ему, - довольно. Сядем.
Мы сели, я вынул из сумки колбасу, бутылку кваса и ещё что-то завёрнутое в бумагу… Я смотрел на окружающий нас лес, на осинки и берёзы с листвой, рассыпанной на фоне тёмных сосен, как тончайший бисер.
- Написать это невозможно, - сказал Мельников и откусил пирога.
- Немыслимо, - согласился с ним Левитан и тоже стал есть пирог. - Надо на расстоянии…

* Я пишу о [своём псе] Фебе, а на столе предо мной стоит большой серебряный бокал. Это он получились выставке… Я взял с собой этот бокал, уезжая из России. Нет у меня теперь дома. И жалею я… Может быть, ещё в каких-то неведомых странах я возьму твою милую голову, Феб, погляжу, а ты мне пробормочешь по-собачьи, как прежде. Должно быть, Фебушка, ты хотел сказать мне, но не мог - хотел сказать, должно быть, про сердце чистое, про великую дружбу и святую верность.

* Ярко горит хворост в камине. Огонь веселит освещённые стены моей деревенской мастерской, и как красиво блестят золотые с синим фарфоровые вазы, стоящие на окне, за которым видны тёмные силуэты высоких елей. Всё вокруг одна симфония весенней ночи… Какая во мне жажда восхваления всего, что вижу я. И в картине - в молчании поёт весенняя ночь. А душа всё чает небывалой жизни, которая там… где-то там… Призрак счастья.

* * *

Замечательная книжка.

P. S.: в Крыму, в Гурзуфе на берегу моря у Коровина была дача, построенная по эскизу художника (ныне Дом творчества Художественного фонда). У дачи было имя, которое Константин Алексеевич дал ей в честь удачно законченной работы над декорациями к балету. Название постановки и дачи - «Саламбо».