Моя жизнь. Константин Коровин. Издательство «Азбука-Аттикус», 2022.

Константин Алексеевич родился в год отмены крепостного права, в купеческой семье, чей дом находился в Москве в Рогожской слободе (приезжайте, проведу вам тут экскурсию). Некоторые, включая самого Коровина, утверждают, что семья была поповско-старообрядческой, но смею сомневаться. Однако уверена в другом: многим из вас Коровин знаком как талантливый художник, «русский импрессионист», декоратор и педагог, протеже Мамонтова, друг Серова и Врубеля, наставник Фалька, Машкова и Сарьяна… А ещё он замечательный мемуарист.

Рассказы и воспоминания из детства и юности автор начал создавать и записывать в довольно пожилом возрасте, смешивая реальные факты с вымыслом, домыслом и гиперболой, однако его жизнелюбие, незлобивость и искреннее восхищение красотой ладно сглаживают все утрирования и неточности. От книжки остаётся приятнейшее впечатление, словно сам ты - тот давний ребёнок, что приехал с дедом с ярмарки, где вы любовались лаковой шкатулкой, фарфоровой куколкой или глазурованным пряничком. И всё вокруг такое абсолютно настоящее, такое доброе и уместное, словно нет и никогда не было и не будет в мире потерь, несправедливости и горя…

А и не будет. Коровин не пишет о горе. Об этом пишут другие, а он - светлый. Цитатно.

* … У бабушки мне очень нравилось. Там было совсем другое, другое настроение. Сама бабушка и гости были приветливы, когда говорили, смотрели в глаза друг другу, говорили тихо, не было этих резких споров… А у нас в доме окружающие отца всегда как-то ни с чем не соглашались. Кричали: «не то», «ерунда», «яйца всмятку»…

* П. М. Третьяков приехал ко мне, в мою мастерскую, уже во время болезни Врубеля и спросил меня об эскизе Врубеля «Хождение по водам Христа». Я вынул этот эскиз… Павел Михайлович сказал мне, что он не понимает таких работ. Помню, когда вернулся Врубель, то я сказал ему:
- Как странно… Я показал твои эскизы… он сказал, что он не понимает.
Врубель засмеялся…
- А знаешь ли, я бы огорчился, если бы он сказал, что он его понимает.

* Лето… едем с Мельниковым и Левитаном в Кусково писать этюды…
- Константин! - позвал Левитан. - Посмотри, лес-то какой! Сущий рай. Как славно!
И в глазах Левитана показались слёзы.
- Что ты! - говорю я. - Опять реветь собрался.
- Я не реву, я - рыдаю! Послушай, не могу: тишина, таинственность, лес, травы райские!.. Но всё это обман!.. Обман - ведь за всем этим смерть, могила.
- Довольно, Исаак, - говорю я ему, - довольно. Сядем.
Мы сели, я вынул из сумки колбасу, бутылку кваса и ещё что-то завёрнутое в бумагу… Я смотрел на окружающий нас лес, на осинки и берёзы с листвой, рассыпанной на фоне тёмных сосен, как тончайший бисер.
- Написать это невозможно, - сказал Мельников и откусил пирога.
- Немыслимо, - согласился с ним Левитан и тоже стал есть пирог. - Надо на расстоянии…

* Я пишу о [своём псе] Фебе, а на столе предо мной стоит большой серебряный бокал. Это он получились выставке… Я взял с собой этот бокал, уезжая из России. Нет у меня теперь дома. И жалею я… Может быть, ещё в каких-то неведомых странах я возьму твою милую голову, Феб, погляжу, а ты мне пробормочешь по-собачьи, как прежде. Должно быть, Фебушка, ты хотел сказать мне, но не мог - хотел сказать, должно быть, про сердце чистое, про великую дружбу и святую верность.

* Ярко горит хворост в камине. Огонь веселит освещённые стены моей деревенской мастерской, и как красиво блестят золотые с синим фарфоровые вазы, стоящие на окне, за которым видны тёмные силуэты высоких елей. Всё вокруг одна симфония весенней ночи… Какая во мне жажда восхваления всего, что вижу я. И в картине - в молчании поёт весенняя ночь. А душа всё чает небывалой жизни, которая там… где-то там… Призрак счастья.

* * *

Замечательная книжка.

P. S.: в Крыму, в Гурзуфе на берегу моря у Коровина была дача, построенная по эскизу художника (ныне Дом творчества Художественного фонда). У дачи было имя, которое Константин Алексеевич дал ей в честь удачно законченной работы над декорациями к балету. Название постановки и дачи - «Саламбо».

Сто миллионов лет и один день. Жан-Батист Андреа. Перевод А. Беляк. Издательство Polyandria NoAge, 2021.

Книжка начинается так, что кажется, что написал её советский писатель-научный-фантаст середины ХХ-го. Собственно, именно этот период - 50-е - вписан в сюжет, в котором палеонтология сочетается с детскими психологическими травмами и упёртой, упрямой верой в чудо, которое быть не может, но всё же может быть - если попробовать объяснить всё научно. Ну, гипотетически.

Стиль прекрасный. Пишет Андреа ладно, улыбчиво, ностальгически. Отчасти заметочно, дневниково, но с эпизодическими распространениями. И книжка получилась почти легкой. Если бы не эта внутренняя тоска и боль человека, который теряет. Надежду, спокойствие, дружбу, близких, себя… Но есть и преданность. И кажется, что она и спасёт. Хотя бы кажется.

Цитатно.

* Это край, где ссоры длятся тысячу лет… В самой глубине, недалеко от Италии, - деревенька, пришпиленная к горе огромным кипарисом… мы нигде, мы в чреве мира, и это место не принадлежит никому - кроме науки, которая привела меня сюда. В конце дня я поселился в номере, заказанном на моё имя в единственной деревенской локанде. В комнате веет седой стариной. Отсутствие комфорта - абсолютное. Ставни, покрытые сиреневыми корками отставшей краски, распахиваются, открывая вздыбленный горизонт. Он вертикален.

* Горного проводника можно узнать по безучастному присутствию, по манере существовать просто, явно, почти докучно, как скала, на которой он сидит. Остальные - вторглись, им здесь не место, они карикатурны, они учёные…

* Я в том поворотном моменте в жизни человека, в той точке перепада, когда в него уже никто не верит. Он может отступить, и все без исключения похвалят его за мудрость. Или снова пойти вперёд во имя своих убеждений. Если он окажется неправ, станет синонимом гордыни и слепоты. Он навсегда останется тем, кто не сумел вовремя остановиться. Если он прав, все воспоют его гений и упорство перед лицом невзгод. Суровый час, когда теряешь веру - или веришь во всё.

* Говорить бессмысленно… Это священники выдумали, чтоб заполнить дубовую тишь исповедален… Слова не имеют значения. Я умею прочесть на лице человека непоправимое, я знаю выражение, с которым вам говорят однажды, что это случилось с вашей матерью, с любимым синим псом, с теми, кого вы любите, или с теми, кого вы не знали, но кто был очень дорог другому человеку, - раз у него сейчас такое лицо.

* Разгибаю пальцы перед глазами… Где тут линия моей жизни? Мне говорили: один искатель приключений, сочтя свою линию жизни слишком короткой, взял и удлинил её - взмахом ножа. И что он выиграл? С ножом или без него, а край ладони случается довольно скоро. Продлить линию жизни, - придумали тоже. Наши ладони слишком малы, чтоб удержать хоть что-то важное.

* * *

Хорошая книжка.

Камешки на ладони. Сборник. Владимир Солоухин. Издательство «Детская литература», 2002.

Книжка попала в руки случайно. Хотелось почитать чего-то простого, понятного, отпускного. А тут ведь написано - детская литература…

И всё же считаю, что Солоухина нельзя назвать детским автором. Писатель своей эпохи, с тёмными пастернаковскими пятнами на судьбе и совести, с послевоенными вихрями, храмохристианскими идеями-раскаяниями, сумбуром и разочарованием перестройкой и прочее своевременное. С метким глазом и аккуратным, словно сдерживаемый стилем, когда пишешь по-простому не потому, что не умеешь сложно, а потому, что самое точное попадание в сердце - именно простыми словами. Когда ни убавить, ни заменить, не понять иначе. И тем хорош.

Цитатно.

* Велик и непреложен закон набата: старый ли ты, усталый ли, занятой ли ты человек - бросай все и беги на зовущий голос. Этот голос всегда означал только одно: другим людям нужна твоя немедленная, безотлагательная помощь. И бегут с топорами, с лопатами, с ведрами. Кое-кто с вилами - на всякий случай. Неизвестно, что за беда. Не ровен час, пригодятся и вилы. И поднимается в тебе (несмотря на беду) некое восторженное чувство, что ты не один, что, случись у тебя беда, и для тебя точно так же побегут люди, потому что непреложен и велик закон набата…

* Случалось ли вам встать однажды с постели раньше обыкновенного и встретить самое раннее утро не в доме, а где-нибудь у реки или в лесу? Значит, вам хорошо знакомо чувство раскаяния, запоздалого сожаления, что все предыдущие утра (сколько тысяч их было!) вы беззаботно и безвозвратно проспали. Проспали самое лучшее, что так просто и легко дарила вам жизнь.

* Я понимал, что она совершает сейчас героический, в некотором смысле даже великий поступок. Потому что подняться на ступеньку труднее, чем спуститься, вылезти из болота на сухое место труднее, чем с сухого места шагнуть в болото, а самое трудное во все времена и для каждого человека - переступить через самого себя.

* Музыка - духовная пища… До радио и телевидения, до патефонов и «Меломанов», то есть когда в мире стояла музыкальная тишина, человек мог сам распоряжаться потреблением такого сильного духовного экстракта, как музыка. Скажем, раз в неделю - концерт. Народное гулянье в праздники. Церковная служба, месса в определенные дни и часы. Ну, или как неожиданное лакомство - уличная скрипка, военный оркестр, шарманки, певички… [А теперь] музыка по радио, в телевидении, в кино, транзисторные приёмники, магнитолы… Мы обожрались музыкой, мы ею пресыщены, мы… перестаем ее воспринимать.

* Популярная песенка «С чего начинается Родина». Перечисляются разные факты и вещи, с которых Родина якобы могла бы начаться… Ни с какого футбольного мяча и скворца Родина начинаться не может. Любовь к родным местам действительно возникает по мере накопления личных жизненных впечатлений.

* * *

Очень занятная книжка.