Внезапное.
Книги из интерьера (!) бара «Black Swan Pub». Тут и Британика, и европейские конфликты Вилсона, и история Маккартни. Где-то выкупили, похоже.
Книги из интерьера (!) бара «Black Swan Pub». Тут и Британика, и европейские конфликты Вилсона, и история Маккартни. Где-то выкупили, похоже.
Сто бед. Рассказы. Эмир Кустурица. Перевод М. Брусовани. Издательство «Азбука-Аттикус», 2015.
На языке оригинала книжка вышла в 2013 году, так что в 2015-ом это был обжигающий пирожок, учитывая интерес и скорость наших среднестатистических переводов иностранной литературы (и дело тут совсем не в переводчиках). Впрочем, имя автора обязывало, издательства, должно быть, дрались за право публикации…
Кустурица пишет рассказы ровно так, как снимает фильмы, создаёт сценарии или задумывает декорации - колоритно, дерзко, атмосферно, тоскливо и смешно одновременно. Очень запоминающийся стиль, лихой, цыганский, но мудрый. Порой совсем не мой стиль. Но оторваться почему-то сложно.
Не могу сказать, что книжка понравилась. Есть несколько страниц, которые забрала в память с восторгом. Остальное же… много сомнений и вопросов. Но и к фильмам Кустурицы отношусь так же, при этом с большой любовью к визуальной и постановочной части. Потому - почитайте, вдруг ваше. Цитатно.
* Рыбе нет никакого резону болтать. Она ничего не говорит, потому что всё знает, а вовсе не потому, что, как думают некоторые, ей нечего сказать или она глупа.
* … мы все трое разглядывали жаркое по-боснийски.
- Глянь-ка, - сказал отец, - мясо разорвано в клочья. Как душа.
- Как это мясо может быть разорвано как душа?
- Я выражаюсь фигурально, господин философ.
- Нет, ну, правда, как это душа может разорваться?
- Под ударами вульгарности материализма.
* Из коридора я заметил лежащего на диване отца: он задыхался, хрипел и не видел меня… я обеими руками мял отца. Давил ему на грудь и один, и два, и три раза. Третий толчок оказался особенно сильным, он открыл глаза… У меня дрожали руки, я не мог бы объяснить, что произошло… От радости у меня сердце выпрыгивало из груди… Едва [отца] погрузили в машину «скорой помощи», завыла сирена. Этот момент показался мне самым трудным.
* … и вот однажды он пришёл туда, где провёл свою первую ночь в Белграде. И не встретил никого, с кем поздороваться. Какая-то женщина с удивлением остановилась, проводила его взглядом и едва заметно махнула рукой, когда он уже был на противоположном конце моста. Бранко тоже остановился. Прежде чем перекинуть ногу через перила, он увидел ту женщину, и взмах её руки, и желание поприветствовать его. Он обернулся, махнул в ответ и бросился в Саву.
* Косту всегда восхищала большая мельница, зачерпывающая и выливающая воду концами своих лопастей. Он в очередной раз подумал о том, что круг - это совершенная фигура. Ведь и космос имеет форму круга? Ему представлялось, что и его собственное существование выло из этой фигуры. Быть может, бескрайнее пространство - это в конечном счёте обычный круг.
* * *
Непростая книжка.
На языке оригинала книжка вышла в 2013 году, так что в 2015-ом это был обжигающий пирожок, учитывая интерес и скорость наших среднестатистических переводов иностранной литературы (и дело тут совсем не в переводчиках). Впрочем, имя автора обязывало, издательства, должно быть, дрались за право публикации…
Кустурица пишет рассказы ровно так, как снимает фильмы, создаёт сценарии или задумывает декорации - колоритно, дерзко, атмосферно, тоскливо и смешно одновременно. Очень запоминающийся стиль, лихой, цыганский, но мудрый. Порой совсем не мой стиль. Но оторваться почему-то сложно.
Не могу сказать, что книжка понравилась. Есть несколько страниц, которые забрала в память с восторгом. Остальное же… много сомнений и вопросов. Но и к фильмам Кустурицы отношусь так же, при этом с большой любовью к визуальной и постановочной части. Потому - почитайте, вдруг ваше. Цитатно.
* Рыбе нет никакого резону болтать. Она ничего не говорит, потому что всё знает, а вовсе не потому, что, как думают некоторые, ей нечего сказать или она глупа.
* … мы все трое разглядывали жаркое по-боснийски.
- Глянь-ка, - сказал отец, - мясо разорвано в клочья. Как душа.
- Как это мясо может быть разорвано как душа?
- Я выражаюсь фигурально, господин философ.
- Нет, ну, правда, как это душа может разорваться?
- Под ударами вульгарности материализма.
* Из коридора я заметил лежащего на диване отца: он задыхался, хрипел и не видел меня… я обеими руками мял отца. Давил ему на грудь и один, и два, и три раза. Третий толчок оказался особенно сильным, он открыл глаза… У меня дрожали руки, я не мог бы объяснить, что произошло… От радости у меня сердце выпрыгивало из груди… Едва [отца] погрузили в машину «скорой помощи», завыла сирена. Этот момент показался мне самым трудным.
* … и вот однажды он пришёл туда, где провёл свою первую ночь в Белграде. И не встретил никого, с кем поздороваться. Какая-то женщина с удивлением остановилась, проводила его взглядом и едва заметно махнула рукой, когда он уже был на противоположном конце моста. Бранко тоже остановился. Прежде чем перекинуть ногу через перила, он увидел ту женщину, и взмах её руки, и желание поприветствовать его. Он обернулся, махнул в ответ и бросился в Саву.
* Косту всегда восхищала большая мельница, зачерпывающая и выливающая воду концами своих лопастей. Он в очередной раз подумал о том, что круг - это совершенная фигура. Ведь и космос имеет форму круга? Ему представлялось, что и его собственное существование выло из этой фигуры. Быть может, бескрайнее пространство - это в конечном счёте обычный круг.
* * *
Непростая книжка.
Привет восьмой улице. Мортон Фелдман. Перевод А. Рябина. Издательство «Jaromir Hladik press», 2019.
Книжки музыкантов даются мне непросто, по разным причинам, одна из которых - нотная безграмотность. А Фелдман музыкант, композитор, новатор. Дико талантливый, гений (послушайте его «Капелла Ротко», например). Словами-буквами он тоже пишет чудесно, но ровно до того момента, как начинает рассуждать про регистры, тоновость, беззвучные доли…
Если вы во всём этом разбираетесь, то книжка вам точно понравится. А всем остальным - ну, если вам интересен Нью-Йорк (и не только) 1950-х, все эти по-новому мыслящие беккеты, кляйны, поллоки и стравинские, то читать надо обязательно. Фелдман - музыкант, который думал как художник. Или художник, писавший картины музыкой и пытавшийся объяснить, почему у него всё получается именно так. Или не объяснить. В общем, цитатно.
* Неужели всё, начиная с 1900 года, было таким безвкусным? Неужели всё было написано, чтобы услышать одобрение Дягилева? За исключением Веберна, сочинения, собранные Гюнтеров Шуллером, сработаны из одного и того же застенчивого «гуманизма», забальзамированного в ходе вымученных академических экспериментов, свойственных enfants terribles среднего возраста…
* Ошибка традиционалиста заключается в том, что он берёт из истории лишь то, что ему нужно, не понимая, что Бёрд без католицизма, Бах без протестантизма, а Бетховет без наполеоновского идеала были бы второстепенными фигурами. Именно этот элемент «пропаганды», точнее, это отражение духа времени наделили творчество этих людей мифологическим статусом.
* Музыка не живопись, но может у неё научиться большей восприимчивости, в силу которой она пристально вглядывается в тайну своего материала, тогда как композиторы слишком озабочены своим ремеслом. И поскольку у музыки никогда не было Рембрандта, мы так и остались всего лишь музыкантами.
* Помню долгую прогулку с Джоном Кейджем вдоль Ист-Ривер… В какой-то момент Джон воскликнул: «Посмотри на чаек! Боже, как они свободны!». Помню, понаблюдав за птицами, я сказал: «Они совсем не свободны - постоянно в поисках пищи». В этом основное различие между Кейджем и Гастоном. Кейдж видит результат, но игнорирует его причину. Гастон, одержимый исключительно причинностью, разрушает результат. Оба они правы. Я тоже, разумеется. Мы прекрасно дополняем друг друга. Кейдж глух, я глуп, Гастон слеп.
* Знакомые художники, почти все старше меня, вдохновляли не только своим искусством. Они могли голодать, но не сдавались, не подстраивались под рынок. Барни Ньюман рисовал свою вертикальную линию на холсте двадцать пять лет подряд, и люди наконец стали присматриваться. Понимаете, художников не заботит, как вещь сделана. Они делают… Художники научили меня многому, они научили меня устойчивости. Устойчивости к давлению, каким бы оно ни было, к давлению, вынуждающему заискивать перед публикой или исполнителями…
* * *
Хорошая умная книжка чуткого автора.
Книжки музыкантов даются мне непросто, по разным причинам, одна из которых - нотная безграмотность. А Фелдман музыкант, композитор, новатор. Дико талантливый, гений (послушайте его «Капелла Ротко», например). Словами-буквами он тоже пишет чудесно, но ровно до того момента, как начинает рассуждать про регистры, тоновость, беззвучные доли…
Если вы во всём этом разбираетесь, то книжка вам точно понравится. А всем остальным - ну, если вам интересен Нью-Йорк (и не только) 1950-х, все эти по-новому мыслящие беккеты, кляйны, поллоки и стравинские, то читать надо обязательно. Фелдман - музыкант, который думал как художник. Или художник, писавший картины музыкой и пытавшийся объяснить, почему у него всё получается именно так. Или не объяснить. В общем, цитатно.
* Неужели всё, начиная с 1900 года, было таким безвкусным? Неужели всё было написано, чтобы услышать одобрение Дягилева? За исключением Веберна, сочинения, собранные Гюнтеров Шуллером, сработаны из одного и того же застенчивого «гуманизма», забальзамированного в ходе вымученных академических экспериментов, свойственных enfants terribles среднего возраста…
* Ошибка традиционалиста заключается в том, что он берёт из истории лишь то, что ему нужно, не понимая, что Бёрд без католицизма, Бах без протестантизма, а Бетховет без наполеоновского идеала были бы второстепенными фигурами. Именно этот элемент «пропаганды», точнее, это отражение духа времени наделили творчество этих людей мифологическим статусом.
* Музыка не живопись, но может у неё научиться большей восприимчивости, в силу которой она пристально вглядывается в тайну своего материала, тогда как композиторы слишком озабочены своим ремеслом. И поскольку у музыки никогда не было Рембрандта, мы так и остались всего лишь музыкантами.
* Помню долгую прогулку с Джоном Кейджем вдоль Ист-Ривер… В какой-то момент Джон воскликнул: «Посмотри на чаек! Боже, как они свободны!». Помню, понаблюдав за птицами, я сказал: «Они совсем не свободны - постоянно в поисках пищи». В этом основное различие между Кейджем и Гастоном. Кейдж видит результат, но игнорирует его причину. Гастон, одержимый исключительно причинностью, разрушает результат. Оба они правы. Я тоже, разумеется. Мы прекрасно дополняем друг друга. Кейдж глух, я глуп, Гастон слеп.
* Знакомые художники, почти все старше меня, вдохновляли не только своим искусством. Они могли голодать, но не сдавались, не подстраивались под рынок. Барни Ньюман рисовал свою вертикальную линию на холсте двадцать пять лет подряд, и люди наконец стали присматриваться. Понимаете, художников не заботит, как вещь сделана. Они делают… Художники научили меня многому, они научили меня устойчивости. Устойчивости к давлению, каким бы оно ни было, к давлению, вынуждающему заискивать перед публикой или исполнителями…
* * *
Хорошая умная книжка чуткого автора.
Черчилль и Оруэлл. Битва за свободу. Томас Рикс. Перевод Н. Колпаковой. Издательство «Альпина нон-фикшн», 2022.
Не знаю, как автору пришло в голову смешать этих персонажей, но он таки смешал. Почему именно их? Двое великих, пишущих, нестандартно действующих, иррационально - на среднестатистический взгляд - мыслящих, не сдающихся и тут же впадающих в хандру и уныние, с военным прошлым и абсолютно разным будущим. Англичане. Хотя по Черчиллю есть оговорка, а Оруэлл родился в Индии. Как не смешать, да?
Знакомы главные герои не были. Дистанционно, заочно: Оруэлл уважал риторику и решительность Черчилля (даром, что раздражался в адрес всех властьимущих Великобритании, по разным причинам), а Черчилль знал произведения Оруэлла (про книжку «1984» заметил, что она замечательная и прочитал дважды).
Рикс замиксовал две биографии, переплетая периоды и значимые события. Получилось… странно. Черчилль - довольный жизнью, не довольный обстоятельствами, розовощекий баловень политической судьбы на рдеющем закате жизни, Оруэлл - несчастное чахоточное дитя то ли анархии, то ли социализма, создающее на первых порах откровенно плохие книжки, а под занавес - внезапно признанный современниками, а уж потом и канонизированный потомками. А так ли всё? Дискуссионно. Пока же лишь цитатно.
* Бывая на публике, Черчилль редко молчал, а публикой для него были почти все. Единственное в жизни, чем он, по воспоминаниям Вайолет Асквит, занимался молча, была живопись, которой он увлекся в зрелые годы, когда лишился должности и очутился в своего рода политической ссылке. В беседах, исчерпав собственные мысли, он продолжал говорить, цитируя огромные поэтические фрагменты, часто из Байрона или Поупа.
* «В Испании я впервые увидел газетные репортажи, не имевшие никакого отношения к реальности», написал Оруэлл через несколько лет. «Я видел сообщения о великих битвах там, где не было боёв, и полную тишину, когда были убиты сотни людей. Я видел, как храбро сражавшихся солдат клеймили как трусов и предателей, а тех, кто ни разу не слышал выстрела, прославляли как героев вымышленных побед; я также видел, как газеты в Лондоне пересказывают эту ложь и увлечённые интеллектуалы строят рассуждения на событиях, которые не происходили. Я видел, фактически, как пишется история, - не что происходило, а что должно было произойти согласно разным «партийным линиям».
* Оруэлл много лет размышлял об этой тенденции. «Характерная особенность тоталитарного государства заключается в том, что оно контролирует мысль, а не фиксирует ее, - в смысле, не делает ее неизменной, - писал он в 1941 г. - Оно устанавливает безусловные догмы и меняет их день за днем»… При такой власти реальность такова, какой считает её государство в конкретный день. Принятые факты меняются и становятся просто функцией власти… Позднее он придет к выводу: «Тоталитаризм требует, по сути, постоянного изменения прошлого, а в долгосрочной перспективе, вероятно, и неверия в само существование объективной истины».
* … [Черчилль] рассказывает, что бойцов из отрядов по обезвреживанию неразорвавшихся бомб, делом которых было забираться в воронки и взрывать немецкие боеприпасы, можно было опознать по лицу: «Исхудалые, изможденные, с синевой на лицах, с ярко блестящими глазами и необычайно плотно сжатыми губами... Описывая наши трудные времена, мы злоупотребляем словом «мрачный». Его следует приберечь для описания отрядов по обезвреживанию».
* … В мотивировках судебных решений нынешних членов Верховного суда США Оруэлл является третьим по цитируемости автором после Шекспира и Льюиса Кэрролла.
* * *
Хорошая, но спорная книжка.
Не знаю, как автору пришло в голову смешать этих персонажей, но он таки смешал. Почему именно их? Двое великих, пишущих, нестандартно действующих, иррационально - на среднестатистический взгляд - мыслящих, не сдающихся и тут же впадающих в хандру и уныние, с военным прошлым и абсолютно разным будущим. Англичане. Хотя по Черчиллю есть оговорка, а Оруэлл родился в Индии. Как не смешать, да?
Знакомы главные герои не были. Дистанционно, заочно: Оруэлл уважал риторику и решительность Черчилля (даром, что раздражался в адрес всех властьимущих Великобритании, по разным причинам), а Черчилль знал произведения Оруэлла (про книжку «1984» заметил, что она замечательная и прочитал дважды).
Рикс замиксовал две биографии, переплетая периоды и значимые события. Получилось… странно. Черчилль - довольный жизнью, не довольный обстоятельствами, розовощекий баловень политической судьбы на рдеющем закате жизни, Оруэлл - несчастное чахоточное дитя то ли анархии, то ли социализма, создающее на первых порах откровенно плохие книжки, а под занавес - внезапно признанный современниками, а уж потом и канонизированный потомками. А так ли всё? Дискуссионно. Пока же лишь цитатно.
* Бывая на публике, Черчилль редко молчал, а публикой для него были почти все. Единственное в жизни, чем он, по воспоминаниям Вайолет Асквит, занимался молча, была живопись, которой он увлекся в зрелые годы, когда лишился должности и очутился в своего рода политической ссылке. В беседах, исчерпав собственные мысли, он продолжал говорить, цитируя огромные поэтические фрагменты, часто из Байрона или Поупа.
* «В Испании я впервые увидел газетные репортажи, не имевшие никакого отношения к реальности», написал Оруэлл через несколько лет. «Я видел сообщения о великих битвах там, где не было боёв, и полную тишину, когда были убиты сотни людей. Я видел, как храбро сражавшихся солдат клеймили как трусов и предателей, а тех, кто ни разу не слышал выстрела, прославляли как героев вымышленных побед; я также видел, как газеты в Лондоне пересказывают эту ложь и увлечённые интеллектуалы строят рассуждения на событиях, которые не происходили. Я видел, фактически, как пишется история, - не что происходило, а что должно было произойти согласно разным «партийным линиям».
* Оруэлл много лет размышлял об этой тенденции. «Характерная особенность тоталитарного государства заключается в том, что оно контролирует мысль, а не фиксирует ее, - в смысле, не делает ее неизменной, - писал он в 1941 г. - Оно устанавливает безусловные догмы и меняет их день за днем»… При такой власти реальность такова, какой считает её государство в конкретный день. Принятые факты меняются и становятся просто функцией власти… Позднее он придет к выводу: «Тоталитаризм требует, по сути, постоянного изменения прошлого, а в долгосрочной перспективе, вероятно, и неверия в само существование объективной истины».
* … [Черчилль] рассказывает, что бойцов из отрядов по обезвреживанию неразорвавшихся бомб, делом которых было забираться в воронки и взрывать немецкие боеприпасы, можно было опознать по лицу: «Исхудалые, изможденные, с синевой на лицах, с ярко блестящими глазами и необычайно плотно сжатыми губами... Описывая наши трудные времена, мы злоупотребляем словом «мрачный». Его следует приберечь для описания отрядов по обезвреживанию».
* … В мотивировках судебных решений нынешних членов Верховного суда США Оруэлл является третьим по цитируемости автором после Шекспира и Льюиса Кэрролла.
* * *
Хорошая, но спорная книжка.
Кстати… Об искусстве и не только. Саша Окунь. Издательство «Слово/Slovo», 2020.
Книжка вышла во время пандемии, потому полноценной презентации у неё не случилось. Случилось презентационное интервью с довольно скучной девочкой из издательства, и хотя Окунь там замечательный, душевный и настоящий, но советую интервью не искать и не смотреть. Тоска. Лучше прочитайте книжку.
В ней, действительно, разговоры-беседы об искусстве и не только, по-честному, не без самолюбования, но автору прощаешь и самолюбование, и не совпадающие с твоими мнения, и резкости в адрес всяких-прочих личностей. Почему? А вот именно из-за честности. И меткости определений. И человеколюбия. И хрустальной прозрачности выводов. И всех тех прекрасных имён, что он напоминает и открывает этой книжкой.
Цитатно.
* … Очень просто и легко (профессионалу особенно) работать в соответствии с диктатом моды, времени и места, особенно в эпоху торжествующей политкорректности, когда слон и моська уравнены в правах. И очень непросто быть честным человеком, хранящим верность своей судьбе, себе самому и своей гильдии, даже если многие её члены забыли, что такое мастерство и что такое честь.
* … для меня художником, в котором русская традиция нашла своё самое адекватное и истинное продолжение, является Кузьма Петров-Водкин… «Русскость» Петрова-Водкина в эпичности, которая проявляется во всём: в ощущении безбрежного простора, вселенской шири, присутствующих у него в любом жанре, - от композиции до скромного натюрморта.
* Китч - одно из самых загадочных и ускользающих от определения явлений. Мы часто пользуемся этим словом, но что это такое, как правило, сформулировать затрудняемся. Вот одно из самых симпатичных определений: китч - это то, что все любят, но стесняются в этом признаться.
* … Как-то они встретились случайно на улице - Курбе и Домье.
- Я получил от правительства орден Почётного легиона, - объявил Курбе.
- Да что ты говоришь! - обрадовался Домье.
- И я швырнул им его назад! Прямо в их пакостные рожи!
- Надо же! - восхитился Домье и добавил, - а меня тоже наградили. Тоже Почётный легион.
- Смотри-ка, - удивился Курбе, - и что?
- Я его вернул.
- Но почему об этом никто не знает?
- Я думал, что это моё личное дело, - сказал Домье…
* … Я говорю именно об искусстве. Большинство роскошных [современных] инсталляций выдают тебе месседж на уровне, за который становится неловко… Проблема не в новых формах и не новых материалах, а в прискорбном уровне мышления… Политкорректность (озабоченная равенством и уравниванием) губительна для культуры, по природе своей элитарной и иерархичной. Отсутствие чётких границ, желание отнести к искусству всё, включая своё тело и свои физиологические отправления, является агрессивной формой антикультурной интенции, ибо культура вообще начинается с установки границ, с табу… мы живём в странном, очень-очень новом и странном мире.
* * *
Отличная книжка. Читать обязательно.
Книжка вышла во время пандемии, потому полноценной презентации у неё не случилось. Случилось презентационное интервью с довольно скучной девочкой из издательства, и хотя Окунь там замечательный, душевный и настоящий, но советую интервью не искать и не смотреть. Тоска. Лучше прочитайте книжку.
В ней, действительно, разговоры-беседы об искусстве и не только, по-честному, не без самолюбования, но автору прощаешь и самолюбование, и не совпадающие с твоими мнения, и резкости в адрес всяких-прочих личностей. Почему? А вот именно из-за честности. И меткости определений. И человеколюбия. И хрустальной прозрачности выводов. И всех тех прекрасных имён, что он напоминает и открывает этой книжкой.
Цитатно.
* … Очень просто и легко (профессионалу особенно) работать в соответствии с диктатом моды, времени и места, особенно в эпоху торжествующей политкорректности, когда слон и моська уравнены в правах. И очень непросто быть честным человеком, хранящим верность своей судьбе, себе самому и своей гильдии, даже если многие её члены забыли, что такое мастерство и что такое честь.
* … для меня художником, в котором русская традиция нашла своё самое адекватное и истинное продолжение, является Кузьма Петров-Водкин… «Русскость» Петрова-Водкина в эпичности, которая проявляется во всём: в ощущении безбрежного простора, вселенской шири, присутствующих у него в любом жанре, - от композиции до скромного натюрморта.
* Китч - одно из самых загадочных и ускользающих от определения явлений. Мы часто пользуемся этим словом, но что это такое, как правило, сформулировать затрудняемся. Вот одно из самых симпатичных определений: китч - это то, что все любят, но стесняются в этом признаться.
* … Как-то они встретились случайно на улице - Курбе и Домье.
- Я получил от правительства орден Почётного легиона, - объявил Курбе.
- Да что ты говоришь! - обрадовался Домье.
- И я швырнул им его назад! Прямо в их пакостные рожи!
- Надо же! - восхитился Домье и добавил, - а меня тоже наградили. Тоже Почётный легион.
- Смотри-ка, - удивился Курбе, - и что?
- Я его вернул.
- Но почему об этом никто не знает?
- Я думал, что это моё личное дело, - сказал Домье…
* … Я говорю именно об искусстве. Большинство роскошных [современных] инсталляций выдают тебе месседж на уровне, за который становится неловко… Проблема не в новых формах и не новых материалах, а в прискорбном уровне мышления… Политкорректность (озабоченная равенством и уравниванием) губительна для культуры, по природе своей элитарной и иерархичной. Отсутствие чётких границ, желание отнести к искусству всё, включая своё тело и свои физиологические отправления, является агрессивной формой антикультурной интенции, ибо культура вообще начинается с установки границ, с табу… мы живём в странном, очень-очень новом и странном мире.
* * *
Отличная книжка. Читать обязательно.
История жизни пройдохи по имени Дон Паблос, пример бродяг и зерцало мошенников. Франсиско Гомес де Кеведо-и-Вильегас. Перевод К. Державина. Государственное издательство художественной литературы, 1956.
Кто же не знает испанского писателя, поэта и философа Франсиско де Кеведо? А многие. С испаноязычной литературой, тем более XVI-XVII веков у нас сложности, точнее, несовпадения. Но вот эта книжка, наверное, должна быть известна, по крайней мере в 1956 году её напечатали скромным (не первым) тиражом в двести тысяч - где-то ж эти книжки осели.
Писал её де Кеведо в Сарагосе в 1604 году, куда его каким-то ветром занесло после получения сверх всякой меры академического образования в университете Алькалы-де-Энарес (ах, эти названия - бальзам для сердца). Потому-то в книжке достаточно много Алькалы и Мадрида, со всеми актуальностями начала XVII-го века. Увлекательно.
По сути это плутовской роман, но в очень симпатично-умной стилистике, что-то от Сервантеса, что-то от Потоцкого, чувствуется деликатное отношение к языку и «плутовская» начитанность. Де Кеведо литературно шалил, уже поддразнивая инквизицию и региональную знать, подчеркивая бытовое разгильдяйство и неприкаянность родной Испании. Потом тему развил, ему аукнулось, но это совсем другая история.
Цитатно.
* … кто бы ты ни был, похвали эту книжицу, так как она того поистине заслуживает, и, смеясь над её островами, воздай должное сочинителю, который отлично знает, что приятнее читать весело описанную жизнь бродяги и плута, нежели иные более глубокомысленные сочинения… Да хранит тебя бог от плохой книги, от альгвасилов и рыжей назойливой и круглолицей жены!
* … поэтому-то он и шёл [в Мадрид], туда, где была родина для всех, где всем находилось место и всегда найдётся бесплатный стол для искателя житейской удачи… ибо мошенничество и жульничество в Мадриде - это философский камень, который обращает в золото всё, что к нему прикасается.
* Глядя на мои высокие сапоги, как можно догадаться, что они сидят на голых ногах? Глядя на этот воротник, можно ли узнать, что я хожу без рубашки? Ибо всё может отсутствовать у дворянина, сеньор лисенсиат, всё, кроме роскошно накрахмаленного воротника, с одной стороны, потому что он служит величавшим украшением человеческой личности, а затем ещё и потому, что, вывернутый наизнанку, он может напитать человека, ибо крахмал есть съедобное вещество и его можно посасывать ловко и незаметно.
* Они пришли в назначенный час, и заявили хозяевам, что посланы святейшей инквизицией и что в сём случае требуется сохранение полной тайны. Все перетрусили, ибо я выдавал себя здесь за некроманта. Когда меня потащили, хозяева молчали, но когда дело дошло до моих вещей, то они попросили оставить их им в обеспечение моего долга [за жильё и питание], но получили в ответ, что это - достояние инквизиции. На это ни одна душа ни пикнула.
* Когда я убедился, что эта [преступная] канитель будет тянуться долго, а судьба ещё дольше будет упорствовать в преследовании меня, то не из предосторожности - ибо я не столько умён, - но просто устав от грехов, я… решил перебраться в Индию [испанские владения в Америке], дабы попробовать, не улучшится ли с переменой места и земли мой жребий. Обернулось, однако, всё это к худшему, ибо никогда не исправит своей участи тот, кто меняет место и не меняет своего образа жизни и своих привычек.
* * *
Хорошая книжка.
Кто же не знает испанского писателя, поэта и философа Франсиско де Кеведо? А многие. С испаноязычной литературой, тем более XVI-XVII веков у нас сложности, точнее, несовпадения. Но вот эта книжка, наверное, должна быть известна, по крайней мере в 1956 году её напечатали скромным (не первым) тиражом в двести тысяч - где-то ж эти книжки осели.
Писал её де Кеведо в Сарагосе в 1604 году, куда его каким-то ветром занесло после получения сверх всякой меры академического образования в университете Алькалы-де-Энарес (ах, эти названия - бальзам для сердца). Потому-то в книжке достаточно много Алькалы и Мадрида, со всеми актуальностями начала XVII-го века. Увлекательно.
По сути это плутовской роман, но в очень симпатично-умной стилистике, что-то от Сервантеса, что-то от Потоцкого, чувствуется деликатное отношение к языку и «плутовская» начитанность. Де Кеведо литературно шалил, уже поддразнивая инквизицию и региональную знать, подчеркивая бытовое разгильдяйство и неприкаянность родной Испании. Потом тему развил, ему аукнулось, но это совсем другая история.
Цитатно.
* … кто бы ты ни был, похвали эту книжицу, так как она того поистине заслуживает, и, смеясь над её островами, воздай должное сочинителю, который отлично знает, что приятнее читать весело описанную жизнь бродяги и плута, нежели иные более глубокомысленные сочинения… Да хранит тебя бог от плохой книги, от альгвасилов и рыжей назойливой и круглолицей жены!
* … поэтому-то он и шёл [в Мадрид], туда, где была родина для всех, где всем находилось место и всегда найдётся бесплатный стол для искателя житейской удачи… ибо мошенничество и жульничество в Мадриде - это философский камень, который обращает в золото всё, что к нему прикасается.
* Глядя на мои высокие сапоги, как можно догадаться, что они сидят на голых ногах? Глядя на этот воротник, можно ли узнать, что я хожу без рубашки? Ибо всё может отсутствовать у дворянина, сеньор лисенсиат, всё, кроме роскошно накрахмаленного воротника, с одной стороны, потому что он служит величавшим украшением человеческой личности, а затем ещё и потому, что, вывернутый наизнанку, он может напитать человека, ибо крахмал есть съедобное вещество и его можно посасывать ловко и незаметно.
* Они пришли в назначенный час, и заявили хозяевам, что посланы святейшей инквизицией и что в сём случае требуется сохранение полной тайны. Все перетрусили, ибо я выдавал себя здесь за некроманта. Когда меня потащили, хозяева молчали, но когда дело дошло до моих вещей, то они попросили оставить их им в обеспечение моего долга [за жильё и питание], но получили в ответ, что это - достояние инквизиции. На это ни одна душа ни пикнула.
* Когда я убедился, что эта [преступная] канитель будет тянуться долго, а судьба ещё дольше будет упорствовать в преследовании меня, то не из предосторожности - ибо я не столько умён, - но просто устав от грехов, я… решил перебраться в Индию [испанские владения в Америке], дабы попробовать, не улучшится ли с переменой места и земли мой жребий. Обернулось, однако, всё это к худшему, ибо никогда не исправит своей участи тот, кто меняет место и не меняет своего образа жизни и своих привычек.
* * *
Хорошая книжка.