Забыла поделиться - книги из экспозиции Музея книги. Тут и один из первых «Апостолов», и первое прижизненное издание «Онегина», и «Облако в штанах» с автографом Маяковского.
Ваша честь. Жауме Кабре. Перевод А. Гребенниковой. Издательство «Азбука-Аттикус», 2022.
Первая книжка этого автора в моей читательской истории. И довольно странная книжка. Начинается как удачная попытка использования актуальной стилистики, присущей европейским романам XVIII века, но потом в описание реалий старой Барселоны вдруг встраивается современный нам язык, со всеми неприкрытыми скабрезностями и сальностями. И к Кабре возникают вопросы…
Впрочем, он - профессор литературы и словесности, может, он так, кхм, профессионально-профессорски развлекается. С другой стороны, никто не может утверждать, что барселонское общество того времени было пуританским или хотя бы благонравным. А потому - да, все грехи весело тусили там: разврат и возжелания, мздоимство и казнокрадство, жадность и зависть, лень и чревоугодие. И главный над ними, во всех смыслах - председатель Королевского верховного суда, или же Аудиенсии. Почему бы и не написать об этом современным нам и порой предельно откровенным языком?
Цитатно.
* - Ну что? - спросил он у дозорного солдата, как кол стоявшего на лестничной площадке.
Солдат вытянулся по стойке смирно и отрапортовал:
- Не знаю, сеньор. Я сам не видел. Говорят, ей голову отрезали.
- Это называется обезглавили.
- Говорят, ей голову обезглавили, сеньор.
* … Мне кажется, что истинный путешественник должен уметь тосковать… если б я не был способен чувствовать ностальгию, путешествовать для меня было бы невозможно. Истинный скиталец - это тот, кто пускается в путь, жаждая встречи с новыми мирами, и каждый вечер плачет о мирах, которые оставил позади, и особенно о родном крае…
* Дождь на заре всегда идёт тише; он не хочет тревожить пробуждающийся мир и моросит ласково и неспешно. А ещё говорят, что он не шумит, потому что на заре очень подходящее время для смерти; а то зачем бы стольким людям умирать именно в этот час…
* … жизнь нам даётся только раз. И что же тогда происходит, если мы её испортили по ошибке? Нужно жить дальше. А если ошибка чудовищна, то, возможно, с нами навсегда останется зловещее сознание того, что мы ошиблись безвозвратно.
* - … Я знаю всё о человеческом правосудии. В нём нет ни силы, ни справедливости, его вершат люди, которые тоже способны на преступление…
- ... Люди, творящие правосудие, делают всё возможное, чтобы быть справедливыми… Они следуют законам…
- Я не доверяю людям. А законы созданы людьми, отец мой.
- Да. Но блюстители закона - люди благородные. Доверьтесь им. Они честные люди.
- Не стоит на это рассчитывать.
- Но почему вы так в этом уверены?
- Я - судья, отец мой.
* * *
Занятная, но странная книжка. Попробую почитать у него что-нибудь ещё.
Первая книжка этого автора в моей читательской истории. И довольно странная книжка. Начинается как удачная попытка использования актуальной стилистики, присущей европейским романам XVIII века, но потом в описание реалий старой Барселоны вдруг встраивается современный нам язык, со всеми неприкрытыми скабрезностями и сальностями. И к Кабре возникают вопросы…
Впрочем, он - профессор литературы и словесности, может, он так, кхм, профессионально-профессорски развлекается. С другой стороны, никто не может утверждать, что барселонское общество того времени было пуританским или хотя бы благонравным. А потому - да, все грехи весело тусили там: разврат и возжелания, мздоимство и казнокрадство, жадность и зависть, лень и чревоугодие. И главный над ними, во всех смыслах - председатель Королевского верховного суда, или же Аудиенсии. Почему бы и не написать об этом современным нам и порой предельно откровенным языком?
Цитатно.
* - Ну что? - спросил он у дозорного солдата, как кол стоявшего на лестничной площадке.
Солдат вытянулся по стойке смирно и отрапортовал:
- Не знаю, сеньор. Я сам не видел. Говорят, ей голову отрезали.
- Это называется обезглавили.
- Говорят, ей голову обезглавили, сеньор.
* … Мне кажется, что истинный путешественник должен уметь тосковать… если б я не был способен чувствовать ностальгию, путешествовать для меня было бы невозможно. Истинный скиталец - это тот, кто пускается в путь, жаждая встречи с новыми мирами, и каждый вечер плачет о мирах, которые оставил позади, и особенно о родном крае…
* Дождь на заре всегда идёт тише; он не хочет тревожить пробуждающийся мир и моросит ласково и неспешно. А ещё говорят, что он не шумит, потому что на заре очень подходящее время для смерти; а то зачем бы стольким людям умирать именно в этот час…
* … жизнь нам даётся только раз. И что же тогда происходит, если мы её испортили по ошибке? Нужно жить дальше. А если ошибка чудовищна, то, возможно, с нами навсегда останется зловещее сознание того, что мы ошиблись безвозвратно.
* - … Я знаю всё о человеческом правосудии. В нём нет ни силы, ни справедливости, его вершат люди, которые тоже способны на преступление…
- ... Люди, творящие правосудие, делают всё возможное, чтобы быть справедливыми… Они следуют законам…
- Я не доверяю людям. А законы созданы людьми, отец мой.
- Да. Но блюстители закона - люди благородные. Доверьтесь им. Они честные люди.
- Не стоит на это рассчитывать.
- Но почему вы так в этом уверены?
- Я - судья, отец мой.
* * *
Занятная, но странная книжка. Попробую почитать у него что-нибудь ещё.
Внезапное.
Книги из интерьера (!) бара «Black Swan Pub». Тут и Британика, и европейские конфликты Вилсона, и история Маккартни. Где-то выкупили, похоже.
Книги из интерьера (!) бара «Black Swan Pub». Тут и Британика, и европейские конфликты Вилсона, и история Маккартни. Где-то выкупили, похоже.
Сто бед. Рассказы. Эмир Кустурица. Перевод М. Брусовани. Издательство «Азбука-Аттикус», 2015.
На языке оригинала книжка вышла в 2013 году, так что в 2015-ом это был обжигающий пирожок, учитывая интерес и скорость наших среднестатистических переводов иностранной литературы (и дело тут совсем не в переводчиках). Впрочем, имя автора обязывало, издательства, должно быть, дрались за право публикации…
Кустурица пишет рассказы ровно так, как снимает фильмы, создаёт сценарии или задумывает декорации - колоритно, дерзко, атмосферно, тоскливо и смешно одновременно. Очень запоминающийся стиль, лихой, цыганский, но мудрый. Порой совсем не мой стиль. Но оторваться почему-то сложно.
Не могу сказать, что книжка понравилась. Есть несколько страниц, которые забрала в память с восторгом. Остальное же… много сомнений и вопросов. Но и к фильмам Кустурицы отношусь так же, при этом с большой любовью к визуальной и постановочной части. Потому - почитайте, вдруг ваше. Цитатно.
* Рыбе нет никакого резону болтать. Она ничего не говорит, потому что всё знает, а вовсе не потому, что, как думают некоторые, ей нечего сказать или она глупа.
* … мы все трое разглядывали жаркое по-боснийски.
- Глянь-ка, - сказал отец, - мясо разорвано в клочья. Как душа.
- Как это мясо может быть разорвано как душа?
- Я выражаюсь фигурально, господин философ.
- Нет, ну, правда, как это душа может разорваться?
- Под ударами вульгарности материализма.
* Из коридора я заметил лежащего на диване отца: он задыхался, хрипел и не видел меня… я обеими руками мял отца. Давил ему на грудь и один, и два, и три раза. Третий толчок оказался особенно сильным, он открыл глаза… У меня дрожали руки, я не мог бы объяснить, что произошло… От радости у меня сердце выпрыгивало из груди… Едва [отца] погрузили в машину «скорой помощи», завыла сирена. Этот момент показался мне самым трудным.
* … и вот однажды он пришёл туда, где провёл свою первую ночь в Белграде. И не встретил никого, с кем поздороваться. Какая-то женщина с удивлением остановилась, проводила его взглядом и едва заметно махнула рукой, когда он уже был на противоположном конце моста. Бранко тоже остановился. Прежде чем перекинуть ногу через перила, он увидел ту женщину, и взмах её руки, и желание поприветствовать его. Он обернулся, махнул в ответ и бросился в Саву.
* Косту всегда восхищала большая мельница, зачерпывающая и выливающая воду концами своих лопастей. Он в очередной раз подумал о том, что круг - это совершенная фигура. Ведь и космос имеет форму круга? Ему представлялось, что и его собственное существование выло из этой фигуры. Быть может, бескрайнее пространство - это в конечном счёте обычный круг.
* * *
Непростая книжка.
На языке оригинала книжка вышла в 2013 году, так что в 2015-ом это был обжигающий пирожок, учитывая интерес и скорость наших среднестатистических переводов иностранной литературы (и дело тут совсем не в переводчиках). Впрочем, имя автора обязывало, издательства, должно быть, дрались за право публикации…
Кустурица пишет рассказы ровно так, как снимает фильмы, создаёт сценарии или задумывает декорации - колоритно, дерзко, атмосферно, тоскливо и смешно одновременно. Очень запоминающийся стиль, лихой, цыганский, но мудрый. Порой совсем не мой стиль. Но оторваться почему-то сложно.
Не могу сказать, что книжка понравилась. Есть несколько страниц, которые забрала в память с восторгом. Остальное же… много сомнений и вопросов. Но и к фильмам Кустурицы отношусь так же, при этом с большой любовью к визуальной и постановочной части. Потому - почитайте, вдруг ваше. Цитатно.
* Рыбе нет никакого резону болтать. Она ничего не говорит, потому что всё знает, а вовсе не потому, что, как думают некоторые, ей нечего сказать или она глупа.
* … мы все трое разглядывали жаркое по-боснийски.
- Глянь-ка, - сказал отец, - мясо разорвано в клочья. Как душа.
- Как это мясо может быть разорвано как душа?
- Я выражаюсь фигурально, господин философ.
- Нет, ну, правда, как это душа может разорваться?
- Под ударами вульгарности материализма.
* Из коридора я заметил лежащего на диване отца: он задыхался, хрипел и не видел меня… я обеими руками мял отца. Давил ему на грудь и один, и два, и три раза. Третий толчок оказался особенно сильным, он открыл глаза… У меня дрожали руки, я не мог бы объяснить, что произошло… От радости у меня сердце выпрыгивало из груди… Едва [отца] погрузили в машину «скорой помощи», завыла сирена. Этот момент показался мне самым трудным.
* … и вот однажды он пришёл туда, где провёл свою первую ночь в Белграде. И не встретил никого, с кем поздороваться. Какая-то женщина с удивлением остановилась, проводила его взглядом и едва заметно махнула рукой, когда он уже был на противоположном конце моста. Бранко тоже остановился. Прежде чем перекинуть ногу через перила, он увидел ту женщину, и взмах её руки, и желание поприветствовать его. Он обернулся, махнул в ответ и бросился в Саву.
* Косту всегда восхищала большая мельница, зачерпывающая и выливающая воду концами своих лопастей. Он в очередной раз подумал о том, что круг - это совершенная фигура. Ведь и космос имеет форму круга? Ему представлялось, что и его собственное существование выло из этой фигуры. Быть может, бескрайнее пространство - это в конечном счёте обычный круг.
* * *
Непростая книжка.
Привет восьмой улице. Мортон Фелдман. Перевод А. Рябина. Издательство «Jaromir Hladik press», 2019.
Книжки музыкантов даются мне непросто, по разным причинам, одна из которых - нотная безграмотность. А Фелдман музыкант, композитор, новатор. Дико талантливый, гений (послушайте его «Капелла Ротко», например). Словами-буквами он тоже пишет чудесно, но ровно до того момента, как начинает рассуждать про регистры, тоновость, беззвучные доли…
Если вы во всём этом разбираетесь, то книжка вам точно понравится. А всем остальным - ну, если вам интересен Нью-Йорк (и не только) 1950-х, все эти по-новому мыслящие беккеты, кляйны, поллоки и стравинские, то читать надо обязательно. Фелдман - музыкант, который думал как художник. Или художник, писавший картины музыкой и пытавшийся объяснить, почему у него всё получается именно так. Или не объяснить. В общем, цитатно.
* Неужели всё, начиная с 1900 года, было таким безвкусным? Неужели всё было написано, чтобы услышать одобрение Дягилева? За исключением Веберна, сочинения, собранные Гюнтеров Шуллером, сработаны из одного и того же застенчивого «гуманизма», забальзамированного в ходе вымученных академических экспериментов, свойственных enfants terribles среднего возраста…
* Ошибка традиционалиста заключается в том, что он берёт из истории лишь то, что ему нужно, не понимая, что Бёрд без католицизма, Бах без протестантизма, а Бетховет без наполеоновского идеала были бы второстепенными фигурами. Именно этот элемент «пропаганды», точнее, это отражение духа времени наделили творчество этих людей мифологическим статусом.
* Музыка не живопись, но может у неё научиться большей восприимчивости, в силу которой она пристально вглядывается в тайну своего материала, тогда как композиторы слишком озабочены своим ремеслом. И поскольку у музыки никогда не было Рембрандта, мы так и остались всего лишь музыкантами.
* Помню долгую прогулку с Джоном Кейджем вдоль Ист-Ривер… В какой-то момент Джон воскликнул: «Посмотри на чаек! Боже, как они свободны!». Помню, понаблюдав за птицами, я сказал: «Они совсем не свободны - постоянно в поисках пищи». В этом основное различие между Кейджем и Гастоном. Кейдж видит результат, но игнорирует его причину. Гастон, одержимый исключительно причинностью, разрушает результат. Оба они правы. Я тоже, разумеется. Мы прекрасно дополняем друг друга. Кейдж глух, я глуп, Гастон слеп.
* Знакомые художники, почти все старше меня, вдохновляли не только своим искусством. Они могли голодать, но не сдавались, не подстраивались под рынок. Барни Ньюман рисовал свою вертикальную линию на холсте двадцать пять лет подряд, и люди наконец стали присматриваться. Понимаете, художников не заботит, как вещь сделана. Они делают… Художники научили меня многому, они научили меня устойчивости. Устойчивости к давлению, каким бы оно ни было, к давлению, вынуждающему заискивать перед публикой или исполнителями…
* * *
Хорошая умная книжка чуткого автора.
Книжки музыкантов даются мне непросто, по разным причинам, одна из которых - нотная безграмотность. А Фелдман музыкант, композитор, новатор. Дико талантливый, гений (послушайте его «Капелла Ротко», например). Словами-буквами он тоже пишет чудесно, но ровно до того момента, как начинает рассуждать про регистры, тоновость, беззвучные доли…
Если вы во всём этом разбираетесь, то книжка вам точно понравится. А всем остальным - ну, если вам интересен Нью-Йорк (и не только) 1950-х, все эти по-новому мыслящие беккеты, кляйны, поллоки и стравинские, то читать надо обязательно. Фелдман - музыкант, который думал как художник. Или художник, писавший картины музыкой и пытавшийся объяснить, почему у него всё получается именно так. Или не объяснить. В общем, цитатно.
* Неужели всё, начиная с 1900 года, было таким безвкусным? Неужели всё было написано, чтобы услышать одобрение Дягилева? За исключением Веберна, сочинения, собранные Гюнтеров Шуллером, сработаны из одного и того же застенчивого «гуманизма», забальзамированного в ходе вымученных академических экспериментов, свойственных enfants terribles среднего возраста…
* Ошибка традиционалиста заключается в том, что он берёт из истории лишь то, что ему нужно, не понимая, что Бёрд без католицизма, Бах без протестантизма, а Бетховет без наполеоновского идеала были бы второстепенными фигурами. Именно этот элемент «пропаганды», точнее, это отражение духа времени наделили творчество этих людей мифологическим статусом.
* Музыка не живопись, но может у неё научиться большей восприимчивости, в силу которой она пристально вглядывается в тайну своего материала, тогда как композиторы слишком озабочены своим ремеслом. И поскольку у музыки никогда не было Рембрандта, мы так и остались всего лишь музыкантами.
* Помню долгую прогулку с Джоном Кейджем вдоль Ист-Ривер… В какой-то момент Джон воскликнул: «Посмотри на чаек! Боже, как они свободны!». Помню, понаблюдав за птицами, я сказал: «Они совсем не свободны - постоянно в поисках пищи». В этом основное различие между Кейджем и Гастоном. Кейдж видит результат, но игнорирует его причину. Гастон, одержимый исключительно причинностью, разрушает результат. Оба они правы. Я тоже, разумеется. Мы прекрасно дополняем друг друга. Кейдж глух, я глуп, Гастон слеп.
* Знакомые художники, почти все старше меня, вдохновляли не только своим искусством. Они могли голодать, но не сдавались, не подстраивались под рынок. Барни Ньюман рисовал свою вертикальную линию на холсте двадцать пять лет подряд, и люди наконец стали присматриваться. Понимаете, художников не заботит, как вещь сделана. Они делают… Художники научили меня многому, они научили меня устойчивости. Устойчивости к давлению, каким бы оно ни было, к давлению, вынуждающему заискивать перед публикой или исполнителями…
* * *
Хорошая умная книжка чуткого автора.