Избранная лирика. Мигель де Унамуно. Перевод С. Гончаренко. Издательство «Молодая гвардия», 1980.
Поэзия - не частый гость этого канала, да и в мою реальную жизнь тоже редко приходит. Тем более переводная поэзия, которая кажется мне стихосложением по мотивам (впрочем, иногда очень талантливым). Однако пройти мимо крохотной книжицы баскского философа, написавшего «Житие дона Кихота…» и восставшего против Франко и одноглазо-однорукого генерала Мильяна Астрая я не смогла (см. наброски осуждающей речи Унамуно 1936-го года в комментариях).
Повторюсь, считаю, что переводная поэзия - это что-то не-авторское, что может лишь примерно передать атмосферу, идею, образы иноязычного автора. То же могу сказать и про этот сборник, однако отмечу, что наша испанская переводческая школа всегда радует. Так что славные стихотворные эпизоды, радующие мыслью, найдены, Унамуно подтвердил статус вдумчивого гения, а книжица тиражом в шестьдесят пять тысяч экземпляров (!) уже давно может жить в вашей домашней библиотеке. А вы и не знали )
Цитатно.
* Не ты ли, рифма, виновата в том,
что стих - телега, а не колесница,
и в том, что заменил рифмач-возница
Пегаса своего ломовиком?
* О чистом искусстве?
Не надо.
Оно невозможно,
покуда
поэзия -
не клоунада,
не фокусничество,
а чудо.
* До чего же он жуток,
смех с рыданьем вослед!
Ничего горше шуток
у Испании нет.
* Вы и под небом родины
живёте, как в изгнании.
Во мне - под небом-родиной
живёт моя Испания.
* На горизонте -
горы
древним кастильским
швом,
соединил который
небо
и краснозём.
Где ещё место,
где бы
столько вместить
смогли
камни земные - неба,
а небеса -
земли?
* * *
Хорошая книжка.
В комментариях - интересное об авторе.
Поэзия - не частый гость этого канала, да и в мою реальную жизнь тоже редко приходит. Тем более переводная поэзия, которая кажется мне стихосложением по мотивам (впрочем, иногда очень талантливым). Однако пройти мимо крохотной книжицы баскского философа, написавшего «Житие дона Кихота…» и восставшего против Франко и одноглазо-однорукого генерала Мильяна Астрая я не смогла (см. наброски осуждающей речи Унамуно 1936-го года в комментариях).
Повторюсь, считаю, что переводная поэзия - это что-то не-авторское, что может лишь примерно передать атмосферу, идею, образы иноязычного автора. То же могу сказать и про этот сборник, однако отмечу, что наша испанская переводческая школа всегда радует. Так что славные стихотворные эпизоды, радующие мыслью, найдены, Унамуно подтвердил статус вдумчивого гения, а книжица тиражом в шестьдесят пять тысяч экземпляров (!) уже давно может жить в вашей домашней библиотеке. А вы и не знали )
Цитатно.
* Не ты ли, рифма, виновата в том,
что стих - телега, а не колесница,
и в том, что заменил рифмач-возница
Пегаса своего ломовиком?
* О чистом искусстве?
Не надо.
Оно невозможно,
покуда
поэзия -
не клоунада,
не фокусничество,
а чудо.
* До чего же он жуток,
смех с рыданьем вослед!
Ничего горше шуток
у Испании нет.
* Вы и под небом родины
живёте, как в изгнании.
Во мне - под небом-родиной
живёт моя Испания.
* На горизонте -
горы
древним кастильским
швом,
соединил который
небо
и краснозём.
Где ещё место,
где бы
столько вместить
смогли
камни земные - неба,
а небеса -
земли?
* * *
Хорошая книжка.
В комментариях - интересное об авторе.
Продолжаем читать
Звук падающих вещей. Хуан Габриэль Васкес. Перевод М. Кожухова (выбираю именно этот вариант перевода, а не М. Малинской). Издательство «Лайвбук», 2022. Повторюсь, что моей литературной слабостью являются латиноамериканцы. Вижу книжку колумбийца, чилийца,…
Вчера имела честь выразить личную благодарность и признательность переводчику сей замечательной книжки.
Довольна до жути 🙂
Довольна до жути 🙂
Записки библиофила. Почему книги имеют власть над нами. Эмма Смит. Перевод Т. Камышниковой. Издательство «КоЛибри, Азбука-Аттикус», 2023.
Начну с занудства. Почему оригинальное название «Portable Magic. A History of Books and Their Readers» - и словосочетание
portable magic неоднократно встречается на страницах книги - так примитивно исказили для русскоязычной обложки? Ну что за маркетинговые гримасы? Нелепость же.
Про суть. Эмма Смит, профессор Оксфорда и фанат Шекспира, написала книжку о книжках. Тут и история, и собственная рефлексия, книжные сплетни, книжные авантюристы, книжные открытия и откровения. Текст разбит на независимые главы, с «мостиками»-переходами от темы к теме. Хорошо написано? Хорошо, словно писал усердный отличник. Интересно ли? Мм… не всегда. Хотя допускаю, что на английском воспринимается иначе.
Впрочем, книжка точно полезная. Напомнила-познакомила с рядом моментов, о которых я забыла или вовсе не знала. Но всё же это не та книга, которую хочется перечитать.
Цитатно.
* В VIII веке раннехристианский миссионер, святой Бонифаций, попросил монахов переписать послания святого апостола Петра золотыми буквами, чтобы ценность этой новой религии хорошо поняли богатые жители Франкского государства, не обращённые в веру.
* В основе собирательства, замечает Белк, лежит стяжательство и обладание, но эти импульсы, бывает, маскируются высокой эстетической или культурной ценностью его объектов. Это, пожалуй, знакомо и нам: человек, покупающий книг больше, чем в состоянии прочитать, в анатомии консьюмеризма занимает совсем не такое место, как неистовый приобретатель дизайнерских сумок, крутых машин или, на худой конец, фирменных кроссовок.
* История открытия Синайского кодекса [IV век н. э.] и его последующих странствий оказалась очень запутанной. Немецкий учёный Константин фон Тишендорф, работавший под покровительством русского царя, вывез кодекс из монастыря Святой Екатерины в середине XIX века… фон Тишендорф преподнёс кодекс в знак благодарности своему покровителю, защитнику православного христианства… передал рукопись в Императорскую библиотек. Следующий крутой поворот в судьбе кодекса случился в 1933 году, когда его продал Сталин, которому нужна была твёрдая валюта…
* … фраза, которая навсегда связала [Генриха Гейне] с книжными кострами… она прозвучала в ранней, неудачной пьесе Гейне под названием «Альманзор» (1821-1822), восточной любовной истории, разворачивавшейся в мавританской Гранаде в правление Фердинанда и Изабеллы; герой, именем которого и названа пьеса, сообщает, что «сгорел Священный в пламени Коран». Ответ его слуги, Гасана: «Начало только это. Там, где сжигают книги, в конце концов сжигают и людей»…
* Сохранившиеся Библии Элиота [XVII век]… переведённые на язык индейцев, хранят на себе следы двойственной, болезненной и даже озадаченной реакции вождей индейских племён… [рукописные] заметки [индейцев] разбросаны почти по всем свободным местам книги: полям, форзацам, пустым страницам между книгами Библии; иногда они написаны сбоку, а иногда… даже написаны «вверх ногами». Они как будто разговаривают, а может быть, и спорят с формой книги, даже когда они, кажется, пользуются её свободными местами без особого внимания к тому, что в ней написано…
У этнографов есть термин «транскультурация» для обозначения способов, которыми подчинённые группы реагируют на материалы доминирующей культуры, иногда используя их для самоутверждения и совершенно противоположно намерениям колонизаторов… На свободных местах этих печатных книг мы можем вычертить целые карты поисков компромисса индейской идентичности, самоутверждения, духовности…
* * *
Развивающая книжка. Готова отдать в хорошие руки - пишите, если желаете забрать.
Начну с занудства. Почему оригинальное название «Portable Magic. A History of Books and Their Readers» - и словосочетание
portable magic неоднократно встречается на страницах книги - так примитивно исказили для русскоязычной обложки? Ну что за маркетинговые гримасы? Нелепость же.
Про суть. Эмма Смит, профессор Оксфорда и фанат Шекспира, написала книжку о книжках. Тут и история, и собственная рефлексия, книжные сплетни, книжные авантюристы, книжные открытия и откровения. Текст разбит на независимые главы, с «мостиками»-переходами от темы к теме. Хорошо написано? Хорошо, словно писал усердный отличник. Интересно ли? Мм… не всегда. Хотя допускаю, что на английском воспринимается иначе.
Впрочем, книжка точно полезная. Напомнила-познакомила с рядом моментов, о которых я забыла или вовсе не знала. Но всё же это не та книга, которую хочется перечитать.
Цитатно.
* В VIII веке раннехристианский миссионер, святой Бонифаций, попросил монахов переписать послания святого апостола Петра золотыми буквами, чтобы ценность этой новой религии хорошо поняли богатые жители Франкского государства, не обращённые в веру.
* В основе собирательства, замечает Белк, лежит стяжательство и обладание, но эти импульсы, бывает, маскируются высокой эстетической или культурной ценностью его объектов. Это, пожалуй, знакомо и нам: человек, покупающий книг больше, чем в состоянии прочитать, в анатомии консьюмеризма занимает совсем не такое место, как неистовый приобретатель дизайнерских сумок, крутых машин или, на худой конец, фирменных кроссовок.
* История открытия Синайского кодекса [IV век н. э.] и его последующих странствий оказалась очень запутанной. Немецкий учёный Константин фон Тишендорф, работавший под покровительством русского царя, вывез кодекс из монастыря Святой Екатерины в середине XIX века… фон Тишендорф преподнёс кодекс в знак благодарности своему покровителю, защитнику православного христианства… передал рукопись в Императорскую библиотек. Следующий крутой поворот в судьбе кодекса случился в 1933 году, когда его продал Сталин, которому нужна была твёрдая валюта…
* … фраза, которая навсегда связала [Генриха Гейне] с книжными кострами… она прозвучала в ранней, неудачной пьесе Гейне под названием «Альманзор» (1821-1822), восточной любовной истории, разворачивавшейся в мавританской Гранаде в правление Фердинанда и Изабеллы; герой, именем которого и названа пьеса, сообщает, что «сгорел Священный в пламени Коран». Ответ его слуги, Гасана: «Начало только это. Там, где сжигают книги, в конце концов сжигают и людей»…
* Сохранившиеся Библии Элиота [XVII век]… переведённые на язык индейцев, хранят на себе следы двойственной, болезненной и даже озадаченной реакции вождей индейских племён… [рукописные] заметки [индейцев] разбросаны почти по всем свободным местам книги: полям, форзацам, пустым страницам между книгами Библии; иногда они написаны сбоку, а иногда… даже написаны «вверх ногами». Они как будто разговаривают, а может быть, и спорят с формой книги, даже когда они, кажется, пользуются её свободными местами без особого внимания к тому, что в ней написано…
У этнографов есть термин «транскультурация» для обозначения способов, которыми подчинённые группы реагируют на материалы доминирующей культуры, иногда используя их для самоутверждения и совершенно противоположно намерениям колонизаторов… На свободных местах этих печатных книг мы можем вычертить целые карты поисков компромисса индейской идентичности, самоутверждения, духовности…
* * *
Развивающая книжка. Готова отдать в хорошие руки - пишите, если желаете забрать.
Залив Терпения. Мария Ныркова. Издательства «Polyandria NoAge» и «Есть смысл», 2023.
Чуть позже размещу ещё один отзыв, как продолжение и не-продолжение этого - порадую олдскульную аудиторию, пока же об этой книжке. Её мне посоветовали, с предыханием. Узнаваемая топонимика, дальневосточные корни автора (примерно на той же глубине, что и мои собственные), силуэт вечно зудящего душу острова на алой обложке - естессно, я взялась читать.
Мария - юный филолог, с достойным образованием, начитанностью и классическим чувством языка. Это почти физически ощущаешь при чтении её книжки. Стройно, гармонично, с уважением к столпам нашей литературы, включая мастеров советского периода (тут я и Шукшина, и Троепольского вспомнила). И, в целом, книжка производит хорошее впечатление.
Чего ж я такая сдержанная? Эмоциональный калейдоскоп романа ни одним своим фрагментом со мной не совпал. Все утомительные атрибуты современного нежного поколения - боязнь всех и вся, избегание контакта (ментального и тем более физического), панические атаки от всего встречающегося, желание самоутверждения и нежелание ответственности - присутствуют ровно в той мере, чтобы роман стал отпечатком неспокойной реальности 2020-х.
Это… ну, наверное, это хорошо. И уже точно вошло в историю. И даже хорошо, что вошло. Но это не моя книга. Цитатно.
* американский интервент вылечил её носком и травяным отваром. мне кажется, самым эффективным в этом лечении было присутствие доктора - существа почти мифического, недосягаемого, исцеляющего одним своим прикосновением. на Дальнем Востоке врач был отчасти магом, пророком и святым. он или она берутся из ниоткуда, доходят до слуха байкой, совпадением, случайной перебранкой в тот самый час, когда чья-то жизнь оказывается на волоске…
* - спасибо, - говорю я. - а вы тут [на Сахалине] не чувствуете себя на краю света?
- я здесь чувствую себя в центре света, в самой устойчивой его середине. а ты?
- вообще ничего не чувствую.
скорее, здесь я понимаю, как кругла Земля. и в этом не то чтобы совершенство, но какой-то законченный, устаканившийся характер, с которым я никак не могу соперничать.
* меня вдруг осеняет. я мечтала об этом всю свою маленькую жизнь. я мечтала посмотреть на этот едва различимый горизонт ледяного моря, врезаться в него с разбегу, разлететься на морские раковины, пену у берега и солёную воду. потом я прочту у Пруста о том кельтском поверье, согласно которому души умерших вселяются в животных, растения или камни, чтобы их узнал кто-то прежде общавшийся с ними и возвратил к жизни.
* перед тем как лечь, я умываюсь ледяной водой: мои щёки красные, и к горлу подступает тошнота - не из-за вина, а из-за желания никуда завтра не улетать и навсегда, навсегда остаться здесь, в этом не родном, но материнском, не своём, но таком вязко полюбившемся месте, где земля хранит кости моих предков.
* наша родина не построила нам сейсмоустойчивых домов. наша родина ссылала нас в лагеря, травила нас медным паром, отнимала наш скот. наша родина ставила нас в угол, связанных по рукам и ногам на несколько дней, пока у нас не лопнут сапоги. наша родина убивала нас из-за золота, добытого на прииске. наша родина грабила наши квартиры. наша родина гнобила нас за мечты. наша родина не давала нам пенсий. наша родина так неистово нас любила, что кутала, кутала, кутала в алую занавесь. они говорят, украли нашу родину. да нет же, вот она, вся как встарь.
* * *
Хорошая книжка. Спорная, но важно не спугнуть автора. Пусть растёт, хоть даже и в тишине.
Чуть позже размещу ещё один отзыв, как продолжение и не-продолжение этого - порадую олдскульную аудиторию, пока же об этой книжке. Её мне посоветовали, с предыханием. Узнаваемая топонимика, дальневосточные корни автора (примерно на той же глубине, что и мои собственные), силуэт вечно зудящего душу острова на алой обложке - естессно, я взялась читать.
Мария - юный филолог, с достойным образованием, начитанностью и классическим чувством языка. Это почти физически ощущаешь при чтении её книжки. Стройно, гармонично, с уважением к столпам нашей литературы, включая мастеров советского периода (тут я и Шукшина, и Троепольского вспомнила). И, в целом, книжка производит хорошее впечатление.
Чего ж я такая сдержанная? Эмоциональный калейдоскоп романа ни одним своим фрагментом со мной не совпал. Все утомительные атрибуты современного нежного поколения - боязнь всех и вся, избегание контакта (ментального и тем более физического), панические атаки от всего встречающегося, желание самоутверждения и нежелание ответственности - присутствуют ровно в той мере, чтобы роман стал отпечатком неспокойной реальности 2020-х.
Это… ну, наверное, это хорошо. И уже точно вошло в историю. И даже хорошо, что вошло. Но это не моя книга. Цитатно.
* американский интервент вылечил её носком и травяным отваром. мне кажется, самым эффективным в этом лечении было присутствие доктора - существа почти мифического, недосягаемого, исцеляющего одним своим прикосновением. на Дальнем Востоке врач был отчасти магом, пророком и святым. он или она берутся из ниоткуда, доходят до слуха байкой, совпадением, случайной перебранкой в тот самый час, когда чья-то жизнь оказывается на волоске…
* - спасибо, - говорю я. - а вы тут [на Сахалине] не чувствуете себя на краю света?
- я здесь чувствую себя в центре света, в самой устойчивой его середине. а ты?
- вообще ничего не чувствую.
скорее, здесь я понимаю, как кругла Земля. и в этом не то чтобы совершенство, но какой-то законченный, устаканившийся характер, с которым я никак не могу соперничать.
* меня вдруг осеняет. я мечтала об этом всю свою маленькую жизнь. я мечтала посмотреть на этот едва различимый горизонт ледяного моря, врезаться в него с разбегу, разлететься на морские раковины, пену у берега и солёную воду. потом я прочту у Пруста о том кельтском поверье, согласно которому души умерших вселяются в животных, растения или камни, чтобы их узнал кто-то прежде общавшийся с ними и возвратил к жизни.
* перед тем как лечь, я умываюсь ледяной водой: мои щёки красные, и к горлу подступает тошнота - не из-за вина, а из-за желания никуда завтра не улетать и навсегда, навсегда остаться здесь, в этом не родном, но материнском, не своём, но таком вязко полюбившемся месте, где земля хранит кости моих предков.
* наша родина не построила нам сейсмоустойчивых домов. наша родина ссылала нас в лагеря, травила нас медным паром, отнимала наш скот. наша родина ставила нас в угол, связанных по рукам и ногам на несколько дней, пока у нас не лопнут сапоги. наша родина убивала нас из-за золота, добытого на прииске. наша родина грабила наши квартиры. наша родина гнобила нас за мечты. наша родина не давала нам пенсий. наша родина так неистово нас любила, что кутала, кутала, кутала в алую занавесь. они говорят, украли нашу родину. да нет же, вот она, вся как встарь.
* * *
Хорошая книжка. Спорная, но важно не спугнуть автора. Пусть растёт, хоть даже и в тишине.
Залив Терпения. Борис Бондаренко. Издательство «Современник», 1980.
Дежавю, да? Вот, и я не смогла пройти мимо книжки с таким ярким и повторяющимся названием, тем более что Бондаренко был первым. Интересно же, что он написал о Сахалине (а название, как вы понимаете, не оставляет шансов другой географической привязке) на излёте прошлого века.
Книжка, действительно, оказалась о Сахалине, море, крушениях судов и надежд, рыбаках, моряках, вахтах, южных загулах после удачных островных сезонов, но не только. Это сборник повестей, и не все они морские-сахалинские. При этом довольно раскрепощены, свободнонравны, своевольны, однако нигде не нашла маркера «18+», точнее, рекомендацию по аудитории и возрасту; позднесоветским детям позволялось узнать из литературы гораздо больше интимных подробностей, чем современным.
Пишет Борис Егорович хорошо, актуально своему времени и очень по-мужски, потому женские душевные метания в его подаче немножко… переиграны. А вот всякие суровые мужики со сложной судьбой, несчастной, разумеется, любовью и тихой сухонькой старушкой-матерью в деревне или на морском берегу получаются крайне убедительными. Им веришь, доверяешь и думаешь, что если б я была суровым мужиком… Цитатно.
* … А четверо ни о чём не догадывались, хотя любой мало-мальчик опытный моряк сразу увидел бы, что положение их пиковое. Но в них сработал неистребимый инстинкт всех сухопутных людей, наивно полагающих, что берег, даже такой негостеприимный, как этот, всегда лучше и надежнее моря…
* [Сыновья] Григорий и Илья ушли на фронт в один день… Первая в деревне похоронка пришла в её дом - Илья погиб… Дарья Андреевна уже почти и не помнила, как она пережила эту смерть. Помнилась длинная вереница скорбно повязанных чёрным женщин, - оплакивать Илью приходила к ней вся деревня, - густая, без привычного стука ходиков тишина в ночном доме, - часы Дарья Андреевна остановила, будто и впрямь покойник лежал здесь, - а что чувствовала она тогда, о чём думала - этого Дарья Андреевна не знала, и как иногда ни силилась потом вспомнить, не удавалось…
* … А когда открылось перед нею море, она вздрогнула и попятилась назад, - так страшно было то, что увидела она. Там, где совсем недавно была спокойная солнечная гладь, теперь медленно двигались стальные холодные горы воды и с тяжким грохотом разбивались о берег, и от эти ударов земля под ногами… гудела и вздрагивала, словно от боли. И страшно было даже не от огромности воле, а от той неотвратимости, с которой накатывались они на берег, - казалось, не может быть такой силы, что способна была бы остановить эти непоротливые, бесконечно идущие друг за другом валы.
* … Ведь мы действительно отдали тогда друг другу всё, что у нас было, - вспомни, как часто у нас обоих бывало такое чувство, что я и ты - это одно и то же и в моём «я» нет ничего такого, что не было бы твоим? А может быть, это не нужно, нельзя, неестественно? Наверно, есть какая-то вершина, после которой начинается неизбежный и мучительный спад, - но ведь об этой вершине всегда помнишь, всегда хочешь вернуться к ней, а это невозможно…
* … И по прежнему много читал. Даже книги он брал теперь в руки не так, как прежде, - осторожно, любовно, и страницы переворачивал медленно, они казались ему весовыми, как будто слова, заполнившие их, обладали какой-то ощутимой тяжестью. И продолжалось беспрерывное открытие нового для него мира людей, живших задолго до него, этот мир иногда представлялся ему более реальным, чем его собственный…
* * *
Вполне достойная, честная советская книжка.
P. S.: буквально на второй странице книги Бондаренко пишет, что герой «… вернувшись из очередного рейса или экспедиции, брал расчёт, уезжал в Россию…». И ведь никто не говорил «сепаратизм» )
Дежавю, да? Вот, и я не смогла пройти мимо книжки с таким ярким и повторяющимся названием, тем более что Бондаренко был первым. Интересно же, что он написал о Сахалине (а название, как вы понимаете, не оставляет шансов другой географической привязке) на излёте прошлого века.
Книжка, действительно, оказалась о Сахалине, море, крушениях судов и надежд, рыбаках, моряках, вахтах, южных загулах после удачных островных сезонов, но не только. Это сборник повестей, и не все они морские-сахалинские. При этом довольно раскрепощены, свободнонравны, своевольны, однако нигде не нашла маркера «18+», точнее, рекомендацию по аудитории и возрасту; позднесоветским детям позволялось узнать из литературы гораздо больше интимных подробностей, чем современным.
Пишет Борис Егорович хорошо, актуально своему времени и очень по-мужски, потому женские душевные метания в его подаче немножко… переиграны. А вот всякие суровые мужики со сложной судьбой, несчастной, разумеется, любовью и тихой сухонькой старушкой-матерью в деревне или на морском берегу получаются крайне убедительными. Им веришь, доверяешь и думаешь, что если б я была суровым мужиком… Цитатно.
* … А четверо ни о чём не догадывались, хотя любой мало-мальчик опытный моряк сразу увидел бы, что положение их пиковое. Но в них сработал неистребимый инстинкт всех сухопутных людей, наивно полагающих, что берег, даже такой негостеприимный, как этот, всегда лучше и надежнее моря…
* [Сыновья] Григорий и Илья ушли на фронт в один день… Первая в деревне похоронка пришла в её дом - Илья погиб… Дарья Андреевна уже почти и не помнила, как она пережила эту смерть. Помнилась длинная вереница скорбно повязанных чёрным женщин, - оплакивать Илью приходила к ней вся деревня, - густая, без привычного стука ходиков тишина в ночном доме, - часы Дарья Андреевна остановила, будто и впрямь покойник лежал здесь, - а что чувствовала она тогда, о чём думала - этого Дарья Андреевна не знала, и как иногда ни силилась потом вспомнить, не удавалось…
* … А когда открылось перед нею море, она вздрогнула и попятилась назад, - так страшно было то, что увидела она. Там, где совсем недавно была спокойная солнечная гладь, теперь медленно двигались стальные холодные горы воды и с тяжким грохотом разбивались о берег, и от эти ударов земля под ногами… гудела и вздрагивала, словно от боли. И страшно было даже не от огромности воле, а от той неотвратимости, с которой накатывались они на берег, - казалось, не может быть такой силы, что способна была бы остановить эти непоротливые, бесконечно идущие друг за другом валы.
* … Ведь мы действительно отдали тогда друг другу всё, что у нас было, - вспомни, как часто у нас обоих бывало такое чувство, что я и ты - это одно и то же и в моём «я» нет ничего такого, что не было бы твоим? А может быть, это не нужно, нельзя, неестественно? Наверно, есть какая-то вершина, после которой начинается неизбежный и мучительный спад, - но ведь об этой вершине всегда помнишь, всегда хочешь вернуться к ней, а это невозможно…
* … И по прежнему много читал. Даже книги он брал теперь в руки не так, как прежде, - осторожно, любовно, и страницы переворачивал медленно, они казались ему весовыми, как будто слова, заполнившие их, обладали какой-то ощутимой тяжестью. И продолжалось беспрерывное открытие нового для него мира людей, живших задолго до него, этот мир иногда представлялся ему более реальным, чем его собственный…
* * *
Вполне достойная, честная советская книжка.
P. S.: буквально на второй странице книги Бондаренко пишет, что герой «… вернувшись из очередного рейса или экспедиции, брал расчёт, уезжал в Россию…». И ведь никто не говорил «сепаратизм» )
Книга смеха и забвения. Милан Кундера. Перевод Н. Шульгиной. Издательство «Иностранка», «Азбука-Аттикус», 2022.
Одна из тех книг Кундеры, которые признаны классикой чешской и не только литературы ХХ века (в отношении ХХ-го уже можно использовать понятие «классика»?). Кундеры, который не соглашался, протестовал, изгонялся, диссидентствовал, лишался гражданства, профессорствовал, писал о музыке, истории, полиязычии и полифонии, смерти, тишине и эротизме жизни. Кундера, тихо ушедший от нас в июле 2023-го года. Непростая, конечно, личность.
Перевод своих книжек на «крупные» мировые языки, к коим относится и русский, Кундера контролировал лично. Проблемы у него были с переводами и переводчиками, не доверял он им. Потому можно надеяться, что русскоязычный вариант романа-сборника-новелл получился максимально приближенным в авторскому оригиналу. Каким же получился?
Неоднозначным. Есть эпизоды яркие, мастерские, наполненные. Есть непонятно-авангардные, шизофреничные, довольно мерзкие. Учитывая частичную автобиографичность и мучительную вынужденную, навязанную эмигрантскую тоску (книжка появилась в 1978 году, когда Кундера уже довольно продолжительное время жил во Франции), хочется проявить снисходительность, но… это не та книжка, которую я готова рекомендовать.
Цитатно.
* Я тогда впервые осознал магическое значение круга. Если вы выйдете из ряда, вы снова можете в него встать. Ряд - это открытое образование. Но круг замыкается, и в него нет возврата… Подобно оторвавшемуся метеориту вылетел из круга и я, да так и лечу по сей день. Есть люди, которым суждено умереть в кружении, но есть и такие, что в конце падения разбиваются вдребезги. И эти вторые (к ним отношусь и я) постоянно ощущают в душе тихую тоску по утраченному танцу в коло…
* Графомания (страсть писать книги) закономерно становится массовой эпидемией при наличии трёх условий развития общества:
1) высокого уровня всеобщего благосостояния, дающего возможность людям отдаваться бесполезной деятельности;
2) высокой степени атомизации общественной жизни и вытекающей отсюда тотальной разобщённости индивидуумов;
3) радикального отсутствия больших общественных изменений во внутренней жизни народа…
* По улицам, не знающим своего названия, бродят призраки поверженных памятников. Поверженных чешской Реформацией, поверженных австрийской контрреформацией, поверженных Чехословацкой республикой, поверженных коммунистами; наконец повержены были даже статуи Сталина. Вместо этих уничтоженных памятников по всей Чехии растут… статуи Ленина, они растут, как трава на развалинах, как меланхолические цветы забвения.
* - Если хотят ликвидировать народ, - говорит Гюбл, - у него прежде всего отнимают память. Уничтожают его книги, его культуру, его историю. И кто-то другой напишет для него другие книги, навяжет другую культуру и придумает другую историю. Так постепенно народ начнёт забывать, кто он и кем был. Мир вокруг него забудет об этом ещё намного раньше.
- А язык?
- А зачем кому-то у нас его отнимать? Он станет просто фольклором и раньше или позже отомрёт естественной смертью.
* … Постоянно общаться только с Бетховеном опасно, как опасны все привилегированные положения.
* * *
Книжка непростая и неоднозначная.
P. S.: очень понравилась новелла «Литость», про поэтов )
Одна из тех книг Кундеры, которые признаны классикой чешской и не только литературы ХХ века (в отношении ХХ-го уже можно использовать понятие «классика»?). Кундеры, который не соглашался, протестовал, изгонялся, диссидентствовал, лишался гражданства, профессорствовал, писал о музыке, истории, полиязычии и полифонии, смерти, тишине и эротизме жизни. Кундера, тихо ушедший от нас в июле 2023-го года. Непростая, конечно, личность.
Перевод своих книжек на «крупные» мировые языки, к коим относится и русский, Кундера контролировал лично. Проблемы у него были с переводами и переводчиками, не доверял он им. Потому можно надеяться, что русскоязычный вариант романа-сборника-новелл получился максимально приближенным в авторскому оригиналу. Каким же получился?
Неоднозначным. Есть эпизоды яркие, мастерские, наполненные. Есть непонятно-авангардные, шизофреничные, довольно мерзкие. Учитывая частичную автобиографичность и мучительную вынужденную, навязанную эмигрантскую тоску (книжка появилась в 1978 году, когда Кундера уже довольно продолжительное время жил во Франции), хочется проявить снисходительность, но… это не та книжка, которую я готова рекомендовать.
Цитатно.
* Я тогда впервые осознал магическое значение круга. Если вы выйдете из ряда, вы снова можете в него встать. Ряд - это открытое образование. Но круг замыкается, и в него нет возврата… Подобно оторвавшемуся метеориту вылетел из круга и я, да так и лечу по сей день. Есть люди, которым суждено умереть в кружении, но есть и такие, что в конце падения разбиваются вдребезги. И эти вторые (к ним отношусь и я) постоянно ощущают в душе тихую тоску по утраченному танцу в коло…
* Графомания (страсть писать книги) закономерно становится массовой эпидемией при наличии трёх условий развития общества:
1) высокого уровня всеобщего благосостояния, дающего возможность людям отдаваться бесполезной деятельности;
2) высокой степени атомизации общественной жизни и вытекающей отсюда тотальной разобщённости индивидуумов;
3) радикального отсутствия больших общественных изменений во внутренней жизни народа…
* По улицам, не знающим своего названия, бродят призраки поверженных памятников. Поверженных чешской Реформацией, поверженных австрийской контрреформацией, поверженных Чехословацкой республикой, поверженных коммунистами; наконец повержены были даже статуи Сталина. Вместо этих уничтоженных памятников по всей Чехии растут… статуи Ленина, они растут, как трава на развалинах, как меланхолические цветы забвения.
* - Если хотят ликвидировать народ, - говорит Гюбл, - у него прежде всего отнимают память. Уничтожают его книги, его культуру, его историю. И кто-то другой напишет для него другие книги, навяжет другую культуру и придумает другую историю. Так постепенно народ начнёт забывать, кто он и кем был. Мир вокруг него забудет об этом ещё намного раньше.
- А язык?
- А зачем кому-то у нас его отнимать? Он станет просто фольклором и раньше или позже отомрёт естественной смертью.
* … Постоянно общаться только с Бетховеном опасно, как опасны все привилегированные положения.
* * *
Книжка непростая и неоднозначная.
P. S.: очень понравилась новелла «Литость», про поэтов )