Записки библиофила. Почему книги имеют власть над нами. Эмма Смит. Перевод Т. Камышниковой. Издательство «КоЛибри, Азбука-Аттикус», 2023.
Начну с занудства. Почему оригинальное название «Portable Magic. A History of Books and Their Readers» - и словосочетание
portable magic неоднократно встречается на страницах книги - так примитивно исказили для русскоязычной обложки? Ну что за маркетинговые гримасы? Нелепость же.
Про суть. Эмма Смит, профессор Оксфорда и фанат Шекспира, написала книжку о книжках. Тут и история, и собственная рефлексия, книжные сплетни, книжные авантюристы, книжные открытия и откровения. Текст разбит на независимые главы, с «мостиками»-переходами от темы к теме. Хорошо написано? Хорошо, словно писал усердный отличник. Интересно ли? Мм… не всегда. Хотя допускаю, что на английском воспринимается иначе.
Впрочем, книжка точно полезная. Напомнила-познакомила с рядом моментов, о которых я забыла или вовсе не знала. Но всё же это не та книга, которую хочется перечитать.
Цитатно.
* В VIII веке раннехристианский миссионер, святой Бонифаций, попросил монахов переписать послания святого апостола Петра золотыми буквами, чтобы ценность этой новой религии хорошо поняли богатые жители Франкского государства, не обращённые в веру.
* В основе собирательства, замечает Белк, лежит стяжательство и обладание, но эти импульсы, бывает, маскируются высокой эстетической или культурной ценностью его объектов. Это, пожалуй, знакомо и нам: человек, покупающий книг больше, чем в состоянии прочитать, в анатомии консьюмеризма занимает совсем не такое место, как неистовый приобретатель дизайнерских сумок, крутых машин или, на худой конец, фирменных кроссовок.
* История открытия Синайского кодекса [IV век н. э.] и его последующих странствий оказалась очень запутанной. Немецкий учёный Константин фон Тишендорф, работавший под покровительством русского царя, вывез кодекс из монастыря Святой Екатерины в середине XIX века… фон Тишендорф преподнёс кодекс в знак благодарности своему покровителю, защитнику православного христианства… передал рукопись в Императорскую библиотек. Следующий крутой поворот в судьбе кодекса случился в 1933 году, когда его продал Сталин, которому нужна была твёрдая валюта…
* … фраза, которая навсегда связала [Генриха Гейне] с книжными кострами… она прозвучала в ранней, неудачной пьесе Гейне под названием «Альманзор» (1821-1822), восточной любовной истории, разворачивавшейся в мавританской Гранаде в правление Фердинанда и Изабеллы; герой, именем которого и названа пьеса, сообщает, что «сгорел Священный в пламени Коран». Ответ его слуги, Гасана: «Начало только это. Там, где сжигают книги, в конце концов сжигают и людей»…
* Сохранившиеся Библии Элиота [XVII век]… переведённые на язык индейцев, хранят на себе следы двойственной, болезненной и даже озадаченной реакции вождей индейских племён… [рукописные] заметки [индейцев] разбросаны почти по всем свободным местам книги: полям, форзацам, пустым страницам между книгами Библии; иногда они написаны сбоку, а иногда… даже написаны «вверх ногами». Они как будто разговаривают, а может быть, и спорят с формой книги, даже когда они, кажется, пользуются её свободными местами без особого внимания к тому, что в ней написано…
У этнографов есть термин «транскультурация» для обозначения способов, которыми подчинённые группы реагируют на материалы доминирующей культуры, иногда используя их для самоутверждения и совершенно противоположно намерениям колонизаторов… На свободных местах этих печатных книг мы можем вычертить целые карты поисков компромисса индейской идентичности, самоутверждения, духовности…
* * *
Развивающая книжка. Готова отдать в хорошие руки - пишите, если желаете забрать.
Начну с занудства. Почему оригинальное название «Portable Magic. A History of Books and Their Readers» - и словосочетание
portable magic неоднократно встречается на страницах книги - так примитивно исказили для русскоязычной обложки? Ну что за маркетинговые гримасы? Нелепость же.
Про суть. Эмма Смит, профессор Оксфорда и фанат Шекспира, написала книжку о книжках. Тут и история, и собственная рефлексия, книжные сплетни, книжные авантюристы, книжные открытия и откровения. Текст разбит на независимые главы, с «мостиками»-переходами от темы к теме. Хорошо написано? Хорошо, словно писал усердный отличник. Интересно ли? Мм… не всегда. Хотя допускаю, что на английском воспринимается иначе.
Впрочем, книжка точно полезная. Напомнила-познакомила с рядом моментов, о которых я забыла или вовсе не знала. Но всё же это не та книга, которую хочется перечитать.
Цитатно.
* В VIII веке раннехристианский миссионер, святой Бонифаций, попросил монахов переписать послания святого апостола Петра золотыми буквами, чтобы ценность этой новой религии хорошо поняли богатые жители Франкского государства, не обращённые в веру.
* В основе собирательства, замечает Белк, лежит стяжательство и обладание, но эти импульсы, бывает, маскируются высокой эстетической или культурной ценностью его объектов. Это, пожалуй, знакомо и нам: человек, покупающий книг больше, чем в состоянии прочитать, в анатомии консьюмеризма занимает совсем не такое место, как неистовый приобретатель дизайнерских сумок, крутых машин или, на худой конец, фирменных кроссовок.
* История открытия Синайского кодекса [IV век н. э.] и его последующих странствий оказалась очень запутанной. Немецкий учёный Константин фон Тишендорф, работавший под покровительством русского царя, вывез кодекс из монастыря Святой Екатерины в середине XIX века… фон Тишендорф преподнёс кодекс в знак благодарности своему покровителю, защитнику православного христианства… передал рукопись в Императорскую библиотек. Следующий крутой поворот в судьбе кодекса случился в 1933 году, когда его продал Сталин, которому нужна была твёрдая валюта…
* … фраза, которая навсегда связала [Генриха Гейне] с книжными кострами… она прозвучала в ранней, неудачной пьесе Гейне под названием «Альманзор» (1821-1822), восточной любовной истории, разворачивавшейся в мавританской Гранаде в правление Фердинанда и Изабеллы; герой, именем которого и названа пьеса, сообщает, что «сгорел Священный в пламени Коран». Ответ его слуги, Гасана: «Начало только это. Там, где сжигают книги, в конце концов сжигают и людей»…
* Сохранившиеся Библии Элиота [XVII век]… переведённые на язык индейцев, хранят на себе следы двойственной, болезненной и даже озадаченной реакции вождей индейских племён… [рукописные] заметки [индейцев] разбросаны почти по всем свободным местам книги: полям, форзацам, пустым страницам между книгами Библии; иногда они написаны сбоку, а иногда… даже написаны «вверх ногами». Они как будто разговаривают, а может быть, и спорят с формой книги, даже когда они, кажется, пользуются её свободными местами без особого внимания к тому, что в ней написано…
У этнографов есть термин «транскультурация» для обозначения способов, которыми подчинённые группы реагируют на материалы доминирующей культуры, иногда используя их для самоутверждения и совершенно противоположно намерениям колонизаторов… На свободных местах этих печатных книг мы можем вычертить целые карты поисков компромисса индейской идентичности, самоутверждения, духовности…
* * *
Развивающая книжка. Готова отдать в хорошие руки - пишите, если желаете забрать.
Залив Терпения. Мария Ныркова. Издательства «Polyandria NoAge» и «Есть смысл», 2023.
Чуть позже размещу ещё один отзыв, как продолжение и не-продолжение этого - порадую олдскульную аудиторию, пока же об этой книжке. Её мне посоветовали, с предыханием. Узнаваемая топонимика, дальневосточные корни автора (примерно на той же глубине, что и мои собственные), силуэт вечно зудящего душу острова на алой обложке - естессно, я взялась читать.
Мария - юный филолог, с достойным образованием, начитанностью и классическим чувством языка. Это почти физически ощущаешь при чтении её книжки. Стройно, гармонично, с уважением к столпам нашей литературы, включая мастеров советского периода (тут я и Шукшина, и Троепольского вспомнила). И, в целом, книжка производит хорошее впечатление.
Чего ж я такая сдержанная? Эмоциональный калейдоскоп романа ни одним своим фрагментом со мной не совпал. Все утомительные атрибуты современного нежного поколения - боязнь всех и вся, избегание контакта (ментального и тем более физического), панические атаки от всего встречающегося, желание самоутверждения и нежелание ответственности - присутствуют ровно в той мере, чтобы роман стал отпечатком неспокойной реальности 2020-х.
Это… ну, наверное, это хорошо. И уже точно вошло в историю. И даже хорошо, что вошло. Но это не моя книга. Цитатно.
* американский интервент вылечил её носком и травяным отваром. мне кажется, самым эффективным в этом лечении было присутствие доктора - существа почти мифического, недосягаемого, исцеляющего одним своим прикосновением. на Дальнем Востоке врач был отчасти магом, пророком и святым. он или она берутся из ниоткуда, доходят до слуха байкой, совпадением, случайной перебранкой в тот самый час, когда чья-то жизнь оказывается на волоске…
* - спасибо, - говорю я. - а вы тут [на Сахалине] не чувствуете себя на краю света?
- я здесь чувствую себя в центре света, в самой устойчивой его середине. а ты?
- вообще ничего не чувствую.
скорее, здесь я понимаю, как кругла Земля. и в этом не то чтобы совершенство, но какой-то законченный, устаканившийся характер, с которым я никак не могу соперничать.
* меня вдруг осеняет. я мечтала об этом всю свою маленькую жизнь. я мечтала посмотреть на этот едва различимый горизонт ледяного моря, врезаться в него с разбегу, разлететься на морские раковины, пену у берега и солёную воду. потом я прочту у Пруста о том кельтском поверье, согласно которому души умерших вселяются в животных, растения или камни, чтобы их узнал кто-то прежде общавшийся с ними и возвратил к жизни.
* перед тем как лечь, я умываюсь ледяной водой: мои щёки красные, и к горлу подступает тошнота - не из-за вина, а из-за желания никуда завтра не улетать и навсегда, навсегда остаться здесь, в этом не родном, но материнском, не своём, но таком вязко полюбившемся месте, где земля хранит кости моих предков.
* наша родина не построила нам сейсмоустойчивых домов. наша родина ссылала нас в лагеря, травила нас медным паром, отнимала наш скот. наша родина ставила нас в угол, связанных по рукам и ногам на несколько дней, пока у нас не лопнут сапоги. наша родина убивала нас из-за золота, добытого на прииске. наша родина грабила наши квартиры. наша родина гнобила нас за мечты. наша родина не давала нам пенсий. наша родина так неистово нас любила, что кутала, кутала, кутала в алую занавесь. они говорят, украли нашу родину. да нет же, вот она, вся как встарь.
* * *
Хорошая книжка. Спорная, но важно не спугнуть автора. Пусть растёт, хоть даже и в тишине.
Чуть позже размещу ещё один отзыв, как продолжение и не-продолжение этого - порадую олдскульную аудиторию, пока же об этой книжке. Её мне посоветовали, с предыханием. Узнаваемая топонимика, дальневосточные корни автора (примерно на той же глубине, что и мои собственные), силуэт вечно зудящего душу острова на алой обложке - естессно, я взялась читать.
Мария - юный филолог, с достойным образованием, начитанностью и классическим чувством языка. Это почти физически ощущаешь при чтении её книжки. Стройно, гармонично, с уважением к столпам нашей литературы, включая мастеров советского периода (тут я и Шукшина, и Троепольского вспомнила). И, в целом, книжка производит хорошее впечатление.
Чего ж я такая сдержанная? Эмоциональный калейдоскоп романа ни одним своим фрагментом со мной не совпал. Все утомительные атрибуты современного нежного поколения - боязнь всех и вся, избегание контакта (ментального и тем более физического), панические атаки от всего встречающегося, желание самоутверждения и нежелание ответственности - присутствуют ровно в той мере, чтобы роман стал отпечатком неспокойной реальности 2020-х.
Это… ну, наверное, это хорошо. И уже точно вошло в историю. И даже хорошо, что вошло. Но это не моя книга. Цитатно.
* американский интервент вылечил её носком и травяным отваром. мне кажется, самым эффективным в этом лечении было присутствие доктора - существа почти мифического, недосягаемого, исцеляющего одним своим прикосновением. на Дальнем Востоке врач был отчасти магом, пророком и святым. он или она берутся из ниоткуда, доходят до слуха байкой, совпадением, случайной перебранкой в тот самый час, когда чья-то жизнь оказывается на волоске…
* - спасибо, - говорю я. - а вы тут [на Сахалине] не чувствуете себя на краю света?
- я здесь чувствую себя в центре света, в самой устойчивой его середине. а ты?
- вообще ничего не чувствую.
скорее, здесь я понимаю, как кругла Земля. и в этом не то чтобы совершенство, но какой-то законченный, устаканившийся характер, с которым я никак не могу соперничать.
* меня вдруг осеняет. я мечтала об этом всю свою маленькую жизнь. я мечтала посмотреть на этот едва различимый горизонт ледяного моря, врезаться в него с разбегу, разлететься на морские раковины, пену у берега и солёную воду. потом я прочту у Пруста о том кельтском поверье, согласно которому души умерших вселяются в животных, растения или камни, чтобы их узнал кто-то прежде общавшийся с ними и возвратил к жизни.
* перед тем как лечь, я умываюсь ледяной водой: мои щёки красные, и к горлу подступает тошнота - не из-за вина, а из-за желания никуда завтра не улетать и навсегда, навсегда остаться здесь, в этом не родном, но материнском, не своём, но таком вязко полюбившемся месте, где земля хранит кости моих предков.
* наша родина не построила нам сейсмоустойчивых домов. наша родина ссылала нас в лагеря, травила нас медным паром, отнимала наш скот. наша родина ставила нас в угол, связанных по рукам и ногам на несколько дней, пока у нас не лопнут сапоги. наша родина убивала нас из-за золота, добытого на прииске. наша родина грабила наши квартиры. наша родина гнобила нас за мечты. наша родина не давала нам пенсий. наша родина так неистово нас любила, что кутала, кутала, кутала в алую занавесь. они говорят, украли нашу родину. да нет же, вот она, вся как встарь.
* * *
Хорошая книжка. Спорная, но важно не спугнуть автора. Пусть растёт, хоть даже и в тишине.
Залив Терпения. Борис Бондаренко. Издательство «Современник», 1980.
Дежавю, да? Вот, и я не смогла пройти мимо книжки с таким ярким и повторяющимся названием, тем более что Бондаренко был первым. Интересно же, что он написал о Сахалине (а название, как вы понимаете, не оставляет шансов другой географической привязке) на излёте прошлого века.
Книжка, действительно, оказалась о Сахалине, море, крушениях судов и надежд, рыбаках, моряках, вахтах, южных загулах после удачных островных сезонов, но не только. Это сборник повестей, и не все они морские-сахалинские. При этом довольно раскрепощены, свободнонравны, своевольны, однако нигде не нашла маркера «18+», точнее, рекомендацию по аудитории и возрасту; позднесоветским детям позволялось узнать из литературы гораздо больше интимных подробностей, чем современным.
Пишет Борис Егорович хорошо, актуально своему времени и очень по-мужски, потому женские душевные метания в его подаче немножко… переиграны. А вот всякие суровые мужики со сложной судьбой, несчастной, разумеется, любовью и тихой сухонькой старушкой-матерью в деревне или на морском берегу получаются крайне убедительными. Им веришь, доверяешь и думаешь, что если б я была суровым мужиком… Цитатно.
* … А четверо ни о чём не догадывались, хотя любой мало-мальчик опытный моряк сразу увидел бы, что положение их пиковое. Но в них сработал неистребимый инстинкт всех сухопутных людей, наивно полагающих, что берег, даже такой негостеприимный, как этот, всегда лучше и надежнее моря…
* [Сыновья] Григорий и Илья ушли на фронт в один день… Первая в деревне похоронка пришла в её дом - Илья погиб… Дарья Андреевна уже почти и не помнила, как она пережила эту смерть. Помнилась длинная вереница скорбно повязанных чёрным женщин, - оплакивать Илью приходила к ней вся деревня, - густая, без привычного стука ходиков тишина в ночном доме, - часы Дарья Андреевна остановила, будто и впрямь покойник лежал здесь, - а что чувствовала она тогда, о чём думала - этого Дарья Андреевна не знала, и как иногда ни силилась потом вспомнить, не удавалось…
* … А когда открылось перед нею море, она вздрогнула и попятилась назад, - так страшно было то, что увидела она. Там, где совсем недавно была спокойная солнечная гладь, теперь медленно двигались стальные холодные горы воды и с тяжким грохотом разбивались о берег, и от эти ударов земля под ногами… гудела и вздрагивала, словно от боли. И страшно было даже не от огромности воле, а от той неотвратимости, с которой накатывались они на берег, - казалось, не может быть такой силы, что способна была бы остановить эти непоротливые, бесконечно идущие друг за другом валы.
* … Ведь мы действительно отдали тогда друг другу всё, что у нас было, - вспомни, как часто у нас обоих бывало такое чувство, что я и ты - это одно и то же и в моём «я» нет ничего такого, что не было бы твоим? А может быть, это не нужно, нельзя, неестественно? Наверно, есть какая-то вершина, после которой начинается неизбежный и мучительный спад, - но ведь об этой вершине всегда помнишь, всегда хочешь вернуться к ней, а это невозможно…
* … И по прежнему много читал. Даже книги он брал теперь в руки не так, как прежде, - осторожно, любовно, и страницы переворачивал медленно, они казались ему весовыми, как будто слова, заполнившие их, обладали какой-то ощутимой тяжестью. И продолжалось беспрерывное открытие нового для него мира людей, живших задолго до него, этот мир иногда представлялся ему более реальным, чем его собственный…
* * *
Вполне достойная, честная советская книжка.
P. S.: буквально на второй странице книги Бондаренко пишет, что герой «… вернувшись из очередного рейса или экспедиции, брал расчёт, уезжал в Россию…». И ведь никто не говорил «сепаратизм» )
Дежавю, да? Вот, и я не смогла пройти мимо книжки с таким ярким и повторяющимся названием, тем более что Бондаренко был первым. Интересно же, что он написал о Сахалине (а название, как вы понимаете, не оставляет шансов другой географической привязке) на излёте прошлого века.
Книжка, действительно, оказалась о Сахалине, море, крушениях судов и надежд, рыбаках, моряках, вахтах, южных загулах после удачных островных сезонов, но не только. Это сборник повестей, и не все они морские-сахалинские. При этом довольно раскрепощены, свободнонравны, своевольны, однако нигде не нашла маркера «18+», точнее, рекомендацию по аудитории и возрасту; позднесоветским детям позволялось узнать из литературы гораздо больше интимных подробностей, чем современным.
Пишет Борис Егорович хорошо, актуально своему времени и очень по-мужски, потому женские душевные метания в его подаче немножко… переиграны. А вот всякие суровые мужики со сложной судьбой, несчастной, разумеется, любовью и тихой сухонькой старушкой-матерью в деревне или на морском берегу получаются крайне убедительными. Им веришь, доверяешь и думаешь, что если б я была суровым мужиком… Цитатно.
* … А четверо ни о чём не догадывались, хотя любой мало-мальчик опытный моряк сразу увидел бы, что положение их пиковое. Но в них сработал неистребимый инстинкт всех сухопутных людей, наивно полагающих, что берег, даже такой негостеприимный, как этот, всегда лучше и надежнее моря…
* [Сыновья] Григорий и Илья ушли на фронт в один день… Первая в деревне похоронка пришла в её дом - Илья погиб… Дарья Андреевна уже почти и не помнила, как она пережила эту смерть. Помнилась длинная вереница скорбно повязанных чёрным женщин, - оплакивать Илью приходила к ней вся деревня, - густая, без привычного стука ходиков тишина в ночном доме, - часы Дарья Андреевна остановила, будто и впрямь покойник лежал здесь, - а что чувствовала она тогда, о чём думала - этого Дарья Андреевна не знала, и как иногда ни силилась потом вспомнить, не удавалось…
* … А когда открылось перед нею море, она вздрогнула и попятилась назад, - так страшно было то, что увидела она. Там, где совсем недавно была спокойная солнечная гладь, теперь медленно двигались стальные холодные горы воды и с тяжким грохотом разбивались о берег, и от эти ударов земля под ногами… гудела и вздрагивала, словно от боли. И страшно было даже не от огромности воле, а от той неотвратимости, с которой накатывались они на берег, - казалось, не может быть такой силы, что способна была бы остановить эти непоротливые, бесконечно идущие друг за другом валы.
* … Ведь мы действительно отдали тогда друг другу всё, что у нас было, - вспомни, как часто у нас обоих бывало такое чувство, что я и ты - это одно и то же и в моём «я» нет ничего такого, что не было бы твоим? А может быть, это не нужно, нельзя, неестественно? Наверно, есть какая-то вершина, после которой начинается неизбежный и мучительный спад, - но ведь об этой вершине всегда помнишь, всегда хочешь вернуться к ней, а это невозможно…
* … И по прежнему много читал. Даже книги он брал теперь в руки не так, как прежде, - осторожно, любовно, и страницы переворачивал медленно, они казались ему весовыми, как будто слова, заполнившие их, обладали какой-то ощутимой тяжестью. И продолжалось беспрерывное открытие нового для него мира людей, живших задолго до него, этот мир иногда представлялся ему более реальным, чем его собственный…
* * *
Вполне достойная, честная советская книжка.
P. S.: буквально на второй странице книги Бондаренко пишет, что герой «… вернувшись из очередного рейса или экспедиции, брал расчёт, уезжал в Россию…». И ведь никто не говорил «сепаратизм» )
Книга смеха и забвения. Милан Кундера. Перевод Н. Шульгиной. Издательство «Иностранка», «Азбука-Аттикус», 2022.
Одна из тех книг Кундеры, которые признаны классикой чешской и не только литературы ХХ века (в отношении ХХ-го уже можно использовать понятие «классика»?). Кундеры, который не соглашался, протестовал, изгонялся, диссидентствовал, лишался гражданства, профессорствовал, писал о музыке, истории, полиязычии и полифонии, смерти, тишине и эротизме жизни. Кундера, тихо ушедший от нас в июле 2023-го года. Непростая, конечно, личность.
Перевод своих книжек на «крупные» мировые языки, к коим относится и русский, Кундера контролировал лично. Проблемы у него были с переводами и переводчиками, не доверял он им. Потому можно надеяться, что русскоязычный вариант романа-сборника-новелл получился максимально приближенным в авторскому оригиналу. Каким же получился?
Неоднозначным. Есть эпизоды яркие, мастерские, наполненные. Есть непонятно-авангардные, шизофреничные, довольно мерзкие. Учитывая частичную автобиографичность и мучительную вынужденную, навязанную эмигрантскую тоску (книжка появилась в 1978 году, когда Кундера уже довольно продолжительное время жил во Франции), хочется проявить снисходительность, но… это не та книжка, которую я готова рекомендовать.
Цитатно.
* Я тогда впервые осознал магическое значение круга. Если вы выйдете из ряда, вы снова можете в него встать. Ряд - это открытое образование. Но круг замыкается, и в него нет возврата… Подобно оторвавшемуся метеориту вылетел из круга и я, да так и лечу по сей день. Есть люди, которым суждено умереть в кружении, но есть и такие, что в конце падения разбиваются вдребезги. И эти вторые (к ним отношусь и я) постоянно ощущают в душе тихую тоску по утраченному танцу в коло…
* Графомания (страсть писать книги) закономерно становится массовой эпидемией при наличии трёх условий развития общества:
1) высокого уровня всеобщего благосостояния, дающего возможность людям отдаваться бесполезной деятельности;
2) высокой степени атомизации общественной жизни и вытекающей отсюда тотальной разобщённости индивидуумов;
3) радикального отсутствия больших общественных изменений во внутренней жизни народа…
* По улицам, не знающим своего названия, бродят призраки поверженных памятников. Поверженных чешской Реформацией, поверженных австрийской контрреформацией, поверженных Чехословацкой республикой, поверженных коммунистами; наконец повержены были даже статуи Сталина. Вместо этих уничтоженных памятников по всей Чехии растут… статуи Ленина, они растут, как трава на развалинах, как меланхолические цветы забвения.
* - Если хотят ликвидировать народ, - говорит Гюбл, - у него прежде всего отнимают память. Уничтожают его книги, его культуру, его историю. И кто-то другой напишет для него другие книги, навяжет другую культуру и придумает другую историю. Так постепенно народ начнёт забывать, кто он и кем был. Мир вокруг него забудет об этом ещё намного раньше.
- А язык?
- А зачем кому-то у нас его отнимать? Он станет просто фольклором и раньше или позже отомрёт естественной смертью.
* … Постоянно общаться только с Бетховеном опасно, как опасны все привилегированные положения.
* * *
Книжка непростая и неоднозначная.
P. S.: очень понравилась новелла «Литость», про поэтов )
Одна из тех книг Кундеры, которые признаны классикой чешской и не только литературы ХХ века (в отношении ХХ-го уже можно использовать понятие «классика»?). Кундеры, который не соглашался, протестовал, изгонялся, диссидентствовал, лишался гражданства, профессорствовал, писал о музыке, истории, полиязычии и полифонии, смерти, тишине и эротизме жизни. Кундера, тихо ушедший от нас в июле 2023-го года. Непростая, конечно, личность.
Перевод своих книжек на «крупные» мировые языки, к коим относится и русский, Кундера контролировал лично. Проблемы у него были с переводами и переводчиками, не доверял он им. Потому можно надеяться, что русскоязычный вариант романа-сборника-новелл получился максимально приближенным в авторскому оригиналу. Каким же получился?
Неоднозначным. Есть эпизоды яркие, мастерские, наполненные. Есть непонятно-авангардные, шизофреничные, довольно мерзкие. Учитывая частичную автобиографичность и мучительную вынужденную, навязанную эмигрантскую тоску (книжка появилась в 1978 году, когда Кундера уже довольно продолжительное время жил во Франции), хочется проявить снисходительность, но… это не та книжка, которую я готова рекомендовать.
Цитатно.
* Я тогда впервые осознал магическое значение круга. Если вы выйдете из ряда, вы снова можете в него встать. Ряд - это открытое образование. Но круг замыкается, и в него нет возврата… Подобно оторвавшемуся метеориту вылетел из круга и я, да так и лечу по сей день. Есть люди, которым суждено умереть в кружении, но есть и такие, что в конце падения разбиваются вдребезги. И эти вторые (к ним отношусь и я) постоянно ощущают в душе тихую тоску по утраченному танцу в коло…
* Графомания (страсть писать книги) закономерно становится массовой эпидемией при наличии трёх условий развития общества:
1) высокого уровня всеобщего благосостояния, дающего возможность людям отдаваться бесполезной деятельности;
2) высокой степени атомизации общественной жизни и вытекающей отсюда тотальной разобщённости индивидуумов;
3) радикального отсутствия больших общественных изменений во внутренней жизни народа…
* По улицам, не знающим своего названия, бродят призраки поверженных памятников. Поверженных чешской Реформацией, поверженных австрийской контрреформацией, поверженных Чехословацкой республикой, поверженных коммунистами; наконец повержены были даже статуи Сталина. Вместо этих уничтоженных памятников по всей Чехии растут… статуи Ленина, они растут, как трава на развалинах, как меланхолические цветы забвения.
* - Если хотят ликвидировать народ, - говорит Гюбл, - у него прежде всего отнимают память. Уничтожают его книги, его культуру, его историю. И кто-то другой напишет для него другие книги, навяжет другую культуру и придумает другую историю. Так постепенно народ начнёт забывать, кто он и кем был. Мир вокруг него забудет об этом ещё намного раньше.
- А язык?
- А зачем кому-то у нас его отнимать? Он станет просто фольклором и раньше или позже отомрёт естественной смертью.
* … Постоянно общаться только с Бетховеном опасно, как опасны все привилегированные положения.
* * *
Книжка непростая и неоднозначная.
P. S.: очень понравилась новелла «Литость», про поэтов )