Залив Терпения. Мария Ныркова. Издательства «Polyandria NoAge» и «Есть смысл», 2023.

Чуть позже размещу ещё один отзыв, как продолжение и не-продолжение этого - порадую олдскульную аудиторию, пока же об этой книжке. Её мне посоветовали, с предыханием. Узнаваемая топонимика, дальневосточные корни автора (примерно на той же глубине, что и мои собственные), силуэт вечно зудящего душу острова на алой обложке - естессно, я взялась читать.

Мария - юный филолог, с достойным образованием, начитанностью и классическим чувством языка. Это почти физически ощущаешь при чтении её книжки. Стройно, гармонично, с уважением к столпам нашей литературы, включая мастеров советского периода (тут я и Шукшина, и Троепольского вспомнила). И, в целом, книжка производит хорошее впечатление.

Чего ж я такая сдержанная? Эмоциональный калейдоскоп романа ни одним своим фрагментом со мной не совпал. Все утомительные атрибуты современного нежного поколения - боязнь всех и вся, избегание контакта (ментального и тем более физического), панические атаки от всего встречающегося, желание самоутверждения и нежелание ответственности - присутствуют ровно в той мере, чтобы роман стал отпечатком неспокойной реальности 2020-х.

Это… ну, наверное, это хорошо. И уже точно вошло в историю. И даже хорошо, что вошло. Но это не моя книга. Цитатно.

* американский интервент вылечил её носком и травяным отваром. мне кажется, самым эффективным в этом лечении было присутствие доктора - существа почти мифического, недосягаемого, исцеляющего одним своим прикосновением. на Дальнем Востоке врач был отчасти магом, пророком и святым. он или она берутся из ниоткуда, доходят до слуха байкой, совпадением, случайной перебранкой в тот самый час, когда чья-то жизнь оказывается на волоске…

* - спасибо, - говорю я. - а вы тут [на Сахалине] не чувствуете себя на краю света?
- я здесь чувствую себя в центре света, в самой устойчивой его середине. а ты?
- вообще ничего не чувствую.
скорее, здесь я понимаю, как кругла Земля. и в этом не то чтобы совершенство, но какой-то законченный, устаканившийся характер, с которым я никак не могу соперничать.

* меня вдруг осеняет. я мечтала об этом всю свою маленькую жизнь. я мечтала посмотреть на этот едва различимый горизонт ледяного моря, врезаться в него с разбегу, разлететься на морские раковины, пену у берега и солёную воду. потом я прочту у Пруста о том кельтском поверье, согласно которому души умерших вселяются в животных, растения или камни, чтобы их узнал кто-то прежде общавшийся с ними и возвратил к жизни.

* перед тем как лечь, я умываюсь ледяной водой: мои щёки красные, и к горлу подступает тошнота - не из-за вина, а из-за желания никуда завтра не улетать и навсегда, навсегда остаться здесь, в этом не родном, но материнском, не своём, но таком вязко полюбившемся месте, где земля хранит кости моих предков.

* наша родина не построила нам сейсмоустойчивых домов. наша родина ссылала нас в лагеря, травила нас медным паром, отнимала наш скот. наша родина ставила нас в угол, связанных по рукам и ногам на несколько дней, пока у нас не лопнут сапоги. наша родина убивала нас из-за золота, добытого на прииске. наша родина грабила наши квартиры. наша родина гнобила нас за мечты. наша родина не давала нам пенсий. наша родина так неистово нас любила, что кутала, кутала, кутала в алую занавесь. они говорят, украли нашу родину. да нет же, вот она, вся как встарь.

* * *

Хорошая книжка. Спорная, но важно не спугнуть автора. Пусть растёт, хоть даже и в тишине.

Залив Терпения. Борис Бондаренко. Издательство «Современник», 1980.

Дежавю, да? Вот, и я не смогла пройти мимо книжки с таким ярким и повторяющимся названием, тем более что Бондаренко был первым. Интересно же, что он написал о Сахалине (а название, как вы понимаете, не оставляет шансов другой географической привязке) на излёте прошлого века.

Книжка, действительно, оказалась о Сахалине, море, крушениях судов и надежд, рыбаках, моряках, вахтах, южных загулах после удачных островных сезонов, но не только. Это сборник повестей, и не все они морские-сахалинские. При этом довольно раскрепощены, свободнонравны, своевольны, однако нигде не нашла маркера «18+», точнее, рекомендацию по аудитории и возрасту; позднесоветским детям позволялось узнать из литературы гораздо больше интимных подробностей, чем современным.

Пишет Борис Егорович хорошо, актуально своему времени и очень по-мужски, потому женские душевные метания в его подаче немножко… переиграны. А вот всякие суровые мужики со сложной судьбой, несчастной, разумеется, любовью и тихой сухонькой старушкой-матерью в деревне или на морском берегу получаются крайне убедительными. Им веришь, доверяешь и думаешь, что если б я была суровым мужиком… Цитатно.

* … А четверо ни о чём не догадывались, хотя любой мало-мальчик опытный моряк сразу увидел бы, что положение их пиковое. Но в них сработал неистребимый инстинкт всех сухопутных людей, наивно полагающих, что берег, даже такой негостеприимный, как этот, всегда лучше и надежнее моря…

* [Сыновья] Григорий и Илья ушли на фронт в один день… Первая в деревне похоронка пришла в её дом - Илья погиб… Дарья Андреевна уже почти и не помнила, как она пережила эту смерть. Помнилась длинная вереница скорбно повязанных чёрным женщин, - оплакивать Илью приходила к ней вся деревня, - густая, без привычного стука ходиков тишина в ночном доме, - часы Дарья Андреевна остановила, будто и впрямь покойник лежал здесь, - а что чувствовала она тогда, о чём думала - этого Дарья Андреевна не знала, и как иногда ни силилась потом вспомнить, не удавалось…

* … А когда открылось перед нею море, она вздрогнула и попятилась назад, - так страшно было то, что увидела она. Там, где совсем недавно была спокойная солнечная гладь, теперь медленно двигались стальные холодные горы воды и с тяжким грохотом разбивались о берег, и от эти ударов земля под ногами… гудела и вздрагивала, словно от боли. И страшно было даже не от огромности воле, а от той неотвратимости, с которой накатывались они на берег, - казалось, не может быть такой силы, что способна была бы остановить эти непоротливые, бесконечно идущие друг за другом валы.

* … Ведь мы действительно отдали тогда друг другу всё, что у нас было, - вспомни, как часто у нас обоих бывало такое чувство, что я и ты - это одно и то же и в моём «я» нет ничего такого, что не было бы твоим? А может быть, это не нужно, нельзя, неестественно? Наверно, есть какая-то вершина, после которой начинается неизбежный и мучительный спад, - но ведь об этой вершине всегда помнишь, всегда хочешь вернуться к ней, а это невозможно…

* … И по прежнему много читал. Даже книги он брал теперь в руки не так, как прежде, - осторожно, любовно, и страницы переворачивал медленно, они казались ему весовыми, как будто слова, заполнившие их, обладали какой-то ощутимой тяжестью. И продолжалось беспрерывное открытие нового для него мира людей, живших задолго до него, этот мир иногда представлялся ему более реальным, чем его собственный…

* * *

Вполне достойная, честная советская книжка.

P. S.: буквально на второй странице книги Бондаренко пишет, что герой «… вернувшись из очередного рейса или экспедиции, брал расчёт, уезжал в Россию…». И ведь никто не говорил «сепаратизм» )

Книга смеха и забвения. Милан Кундера. Перевод Н. Шульгиной. Издательство «Иностранка», «Азбука-Аттикус», 2022.

Одна из тех книг Кундеры, которые признаны классикой чешской и не только литературы ХХ века (в отношении ХХ-го уже можно использовать понятие «классика»?). Кундеры, который не соглашался, протестовал, изгонялся, диссидентствовал, лишался гражданства, профессорствовал, писал о музыке, истории, полиязычии и полифонии, смерти, тишине и эротизме жизни. Кундера, тихо ушедший от нас в июле 2023-го года. Непростая, конечно, личность.

Перевод своих книжек на «крупные» мировые языки, к коим относится и русский, Кундера контролировал лично. Проблемы у него были с переводами и переводчиками, не доверял он им. Потому можно надеяться, что русскоязычный вариант романа-сборника-новелл получился максимально приближенным в авторскому оригиналу. Каким же получился?

Неоднозначным. Есть эпизоды яркие, мастерские, наполненные. Есть непонятно-авангардные, шизофреничные, довольно мерзкие. Учитывая частичную автобиографичность и мучительную вынужденную, навязанную эмигрантскую тоску (книжка появилась в 1978 году, когда Кундера уже довольно продолжительное время жил во Франции), хочется проявить снисходительность, но… это не та книжка, которую я готова рекомендовать.

Цитатно.

* Я тогда впервые осознал магическое значение круга. Если вы выйдете из ряда, вы снова можете в него встать. Ряд - это открытое образование. Но круг замыкается, и в него нет возврата… Подобно оторвавшемуся метеориту вылетел из круга и я, да так и лечу по сей день. Есть люди, которым суждено умереть в кружении, но есть и такие, что в конце падения разбиваются вдребезги. И эти вторые (к ним отношусь и я) постоянно ощущают в душе тихую тоску по утраченному танцу в коло…

* Графомания (страсть писать книги) закономерно становится массовой эпидемией при наличии трёх условий развития общества:
1) высокого уровня всеобщего благосостояния, дающего возможность людям отдаваться бесполезной деятельности;
2) высокой степени атомизации общественной жизни и вытекающей отсюда тотальной разобщённости индивидуумов;
3) радикального отсутствия больших общественных изменений во внутренней жизни народа…

* По улицам, не знающим своего названия, бродят призраки поверженных памятников. Поверженных чешской Реформацией, поверженных австрийской контрреформацией, поверженных Чехословацкой республикой, поверженных коммунистами; наконец повержены были даже статуи Сталина. Вместо этих уничтоженных памятников по всей Чехии растут… статуи Ленина, они растут, как трава на развалинах, как меланхолические цветы забвения.

* - Если хотят ликвидировать народ, - говорит Гюбл, - у него прежде всего отнимают память. Уничтожают его книги, его культуру, его историю. И кто-то другой напишет для него другие книги, навяжет другую культуру и придумает другую историю. Так постепенно народ начнёт забывать, кто он и кем был. Мир вокруг него забудет об этом ещё намного раньше.
- А язык?
- А зачем кому-то у нас его отнимать? Он станет просто фольклором и раньше или позже отомрёт естественной смертью.

* … Постоянно общаться только с Бетховеном опасно, как опасны все привилегированные положения.

* * *

Книжка непростая и неоднозначная.

P. S.: очень понравилась новелла «Литость», про поэтов )

Три года этому блогу.
Спасибо, что читаете )

Теневая сторона. Адольфо Бьой Касарес. Перевод В. Спасской. Издательство «Известия» (библиотека журнала «Иностранная литература»), 1987.

В этой книжке Касарес пишет про небыль. Это не моё мнение, и я не согласна. Касарес пишет о пограничном, когда не совсем понимаешь, реальность вокруг тебя или бредовый сон. Когда в жизнь, такую понятную, привычную, нейтральную, вдруг вторгается (вторгается ли? скорее, втягивается) нечто невозможное. Нелогичное. Но - кто б думал! - желаемое.

Некоторые эксперты считают, что это тот самый магический реализм, свойственный многим латиноамериканцам (если не всем). И опять же не согласна. Касарес отличается. Он… не сказочный. В нём гораздо больше обычного, обыденного, чем в любом другом аргентинском писателе. И рассказывает, пишет он о самом обычном невозможном возможном.

В книжке собраны небольшие рассказы о параллельных мирах (по слухам, где-то именно там и пропал Экзюпери), порталах в пространстве, случайных совпадениях и сознательной жестокости. Об упущенных возможностях. Об имитации гибели или превращении в животное. Плюс чрезвычайно реалистичная стилистика начала и середины прошлого века. В общем, своеобразная книжка. Цитатно.

* Дождливым утром его высадили из какого-то допотопного автомобиля. В Паломаре его поджидала важная комиссия, состоявшая из военных и чиновников. «Это напоминало дуэль, - сказал Моррис, - дуэль либо казнь».

* … Потом мы все погрузились в клетку лифта - свежеокрашенную, в причудливых завитках, - поднялись в бельэтаж, пошли широкими коридорами (отель строился в те годы, когда в мире ещё было просторно)…

* -… они предложили мне опознать [её] труп… я почти ничего не помню… Обескураживало [ли это меня]? Я собирался это сказать, но теперь понимаю: можно точнее выразить то, что я чувствовал тогда и чувствую до сих пор. Увидев её мёртвой, я был обескуражен, но куда меньше, чем при мысли, что уже никогда её не увижу. Самое невероятное в смерти то, что люди исчезают.

* … Хозяин промыл ему раны перекисью водорода и заботливо отёр его лицо.
- Жжётся, - сказал Корреа.
- Ничего страшного, - заверил его господин.
- Это потому, что жжёт не вас.

* … Год был дождливый… Мы объезжали поля, но работать могли лишь под навесом; значит, времени было предостаточно, чтобы подумать о надвигавшейся долгой зиме. Будущее рисовалось в мрачных красках, и, чтобы отвлечься, мы почти ежедневно собирались в лавке, невзирая на холод и дождь. Нас почему-то согревала встреча с друзьями и знакомыми, попавшими в такую же беду. А может, нас согревал джин, как ехидничали женщины. Кто лучше их умеет сеять чёрную клевету? Когда один из нас шлёпался в грязь, они уверяли, что виною тому не скользкая глина, а лишний стаканчик.

* * *

Занятная книжка.