Судьба. Лу Яо. Перевод В. Семанова. Издательство «Шанс», 2018.
Китайские книжки читать непросто. Особенно книжки эпохи становления «нового человека», 1960-1980-х. Особенно книжки тех писателей, которых взрастили на одобренной и, безусловно, великой советской литературе, вроде «Как закалялась сталь». И даже принимая и понимая, мм, изгибы китайской истории, уверенно владея русским и что-то понимая по-китайски, читаешь эти книжки и думаешь «ох, лучше б ты писал о природе».
Славный китайский писатель Лу Яо (路遥) о природе пишет замечательно. Классично, в стиле старых мастеров. Все эти горы, воздух, облака, зыбкие очертания, манящая прозрачность. Эпизоды с описанием природы получаются у него похожими на традиционные китайские акварели, стилистически узнаваемые, гармоничные. Честные.
А что с остальным? Нет, в остальном он не притворяется. Но язык… язык хромает. Он рубленый, угловатый, жёсткий, кирпичеподобный. И это не нюансы перевода и не маяковская рубленность. Кажется, будто язык, слог ещё не сформировался, не заострился, и нужно время, усердие и таланты, чтобы выйти на тот же уровень, что у эпизодов о природе. И это задача не только для Лу Яо - для поколения. Потому «Судьба» (人生) - книжка для снисходительного читателя. Или для седых социалистов.
Цитатно.
* Цзялинь… не уважал [Гао Минлоу] и тем более не завидовал [ему]. Гао Минлоу несправедлив и, пользуясь данной ему властью, обижает подчинённых, обманывает начальство, словом, ведёт себя как мелкий князёк. Он заграбастал даже все способности, отпущенные природой его семье: оба его сына на удивление глупы…
* На западном краю неба, как огромный красный цветок, полыхала заря. Горные вершины окрасились в бледно-оранжевый цвет, на долину опустилась густая чёрная тень, заметно похолодало. По берегам реки колосились кукуруза и гаолян - уже выше человеческого роста; цвели бобы, и в воздухе плыл их чистый тонкий аромат…
* Цяочжэнь начала чистить зубы. Вся деревня судачила об этом. Крестьяне считали, что чистят зубы только грамотные люди и кадровые работники, а простому народу это ни к чему.
- Смотрите, средняя дочка Лю Либэня не иначе, как на самое небо метит! Хорошая девка была, а теперь во что превратилась?
- Да света не видала, ни одного иероглифа не знает, а всё туда же, гигиене учится!
* [Лю Либэнь] был самым решительным поборником морали во всей деревне. Правда, в торговле шёл на любые жульничества, но лишь до тех пор, пока они не затрагивали его авторитета. Лю Либэнь считал, что человек живёт только ради двух вещей: денег и славы. Деньги в итоге тоже нужны для завоевания славы.
* Жизнь в одно мгновение резко переменилась. Односельчане, уже привыкшие к таким делам, ничему не удивлялись. Их не удивило, когда Цзялинь из учителя превратился в крестьянина, чтобы освободить место для сынка Гао Минлоу. Сейчас Цзялинь получил работу в уезде, но это тоже было естественно, потому что его дядя - начальник окружного отдела трудовых ресурсов. Работая в полях и горах, они порой сетовали на социальную несправедливость, однако сетованиями и ограничивались.
* * *
Книжка далеко не для всех.
Китайские книжки читать непросто. Особенно книжки эпохи становления «нового человека», 1960-1980-х. Особенно книжки тех писателей, которых взрастили на одобренной и, безусловно, великой советской литературе, вроде «Как закалялась сталь». И даже принимая и понимая, мм, изгибы китайской истории, уверенно владея русским и что-то понимая по-китайски, читаешь эти книжки и думаешь «ох, лучше б ты писал о природе».
Славный китайский писатель Лу Яо (路遥) о природе пишет замечательно. Классично, в стиле старых мастеров. Все эти горы, воздух, облака, зыбкие очертания, манящая прозрачность. Эпизоды с описанием природы получаются у него похожими на традиционные китайские акварели, стилистически узнаваемые, гармоничные. Честные.
А что с остальным? Нет, в остальном он не притворяется. Но язык… язык хромает. Он рубленый, угловатый, жёсткий, кирпичеподобный. И это не нюансы перевода и не маяковская рубленность. Кажется, будто язык, слог ещё не сформировался, не заострился, и нужно время, усердие и таланты, чтобы выйти на тот же уровень, что у эпизодов о природе. И это задача не только для Лу Яо - для поколения. Потому «Судьба» (人生) - книжка для снисходительного читателя. Или для седых социалистов.
Цитатно.
* Цзялинь… не уважал [Гао Минлоу] и тем более не завидовал [ему]. Гао Минлоу несправедлив и, пользуясь данной ему властью, обижает подчинённых, обманывает начальство, словом, ведёт себя как мелкий князёк. Он заграбастал даже все способности, отпущенные природой его семье: оба его сына на удивление глупы…
* На западном краю неба, как огромный красный цветок, полыхала заря. Горные вершины окрасились в бледно-оранжевый цвет, на долину опустилась густая чёрная тень, заметно похолодало. По берегам реки колосились кукуруза и гаолян - уже выше человеческого роста; цвели бобы, и в воздухе плыл их чистый тонкий аромат…
* Цяочжэнь начала чистить зубы. Вся деревня судачила об этом. Крестьяне считали, что чистят зубы только грамотные люди и кадровые работники, а простому народу это ни к чему.
- Смотрите, средняя дочка Лю Либэня не иначе, как на самое небо метит! Хорошая девка была, а теперь во что превратилась?
- Да света не видала, ни одного иероглифа не знает, а всё туда же, гигиене учится!
* [Лю Либэнь] был самым решительным поборником морали во всей деревне. Правда, в торговле шёл на любые жульничества, но лишь до тех пор, пока они не затрагивали его авторитета. Лю Либэнь считал, что человек живёт только ради двух вещей: денег и славы. Деньги в итоге тоже нужны для завоевания славы.
* Жизнь в одно мгновение резко переменилась. Односельчане, уже привыкшие к таким делам, ничему не удивлялись. Их не удивило, когда Цзялинь из учителя превратился в крестьянина, чтобы освободить место для сынка Гао Минлоу. Сейчас Цзялинь получил работу в уезде, но это тоже было естественно, потому что его дядя - начальник окружного отдела трудовых ресурсов. Работая в полях и горах, они порой сетовали на социальную несправедливость, однако сетованиями и ограничивались.
* * *
Книжка далеко не для всех.
Зима в Лиссабоне. Антонио Муньос Молина. Перевод А. Горбова. Издательство «Polyandria NoAge», 2021.
Вы же любите джаз? Ну, хотя бы тогда, когда он звучит в небольшом баре с локализованным в разных точках пространства тёплым, чуть приглушённым светом, слышится аромат чего-то приятно-алкогольного и кофе, и похоже, тут всё ещё курят, а на улице - уходящий в ночь промозглый октябрь или даже зима и мятый снег. Джаз для своих, камерный, с шуршанием записи и оберегаемый эгоизмом.
А фильмы в жанре нуар любите? Такие, в серо-чёрной стилистике «Города грехов», со злодеями словно из комиксов, прекрасными беззащитными героинями и обречёнными героями, которым уже нечего терять. Вокруг, разумеется, ночь, портовый город, мафия и бандиты, убийства, погони, слежка. И любовь, конечно. Без шансов на финальное счастье. Любите?
Тогда книжка точно ваша. Испанец Молина пишет так, что хочется участвовать в этой лишенной благосклонности небес истории, сидеть возле истёртой барной стойки, потягивая ледяной джин, потом выходить в темноту ночи, под дождь, поднимая воротник пальто, и фатально-печальным взглядом провожать авто, в котором в последний раз видите силуэт человека, с кем готовы были разделить одиночество… Жизнь - боль, всё - тлен, и лишь слабая надежда на возможную встречу в будущем поддерживает наше существование. Ах.
Пишет отлично. Можно не верить в историю, не разделять эмоции, но не признать пусть и своеобразный талант автора невозможно. Цитатно.
* - Но музыкант-то знает, что прошлого не существует, - произнёс он вдруг, будто опровергая мысль, которую я ещё не успел высказать. - Художники и писатели только и делают, что навьючиваются прошлым - картинами, словами. А музыканта всегда окружает пустота. Музыка перестаёт существовать в тот самый миг, когда прекращаешь играть. Это чистое настоящее.
* В такую же ночь, очень поздно, почти на рассвете, мы с Биральбо, вдохновлённые выпитым джином и освобождённые им ото всех грехов, шли запросто, без зонтов под спокойным и будто бы даже милосердным дождём, пахнущим водорослями и солью, настойчивым, как ласка, как знакомые улицы города, по которым мы ступали. Биральбо остановился под голыми ветвями тамариндов, подставил лицо под капли дождя и сказал: «Мне бы следовало быть негром, играть на фортепиано, как Телониус Монк, родиться в Мемфисе, в штате Теннеси, целовать сейчас Лукрецию, умереть».
* … есть города и люди, с которыми знакомишься только для того, чтобы потерять. К нам ничто никогда не возвращается, ни то, что у нас было когда-то, ни то, что мы заслужили.
* … Билли Сван часто повторял ему, что в музыке главное не мастерство, а резонанс: в пустоте, в баре, полном дыма и голосов, в чьей-то душе.
* - Девять, - сказал Оскар. - Пора выходить. - Очень близко, за сценой, слышался гул толпы…
- Я сорок лет зарабатываю этим на жизнь. - Билли Сван шёл, опираясь на локоть Биральбо и крепко, будто боясь потерять, прижимая трубу к груди. - Но до сих пор не понимаю, ни зачем они приходят нас слушать, ни зачем мы им играем.
- Мы играем не им, Билли, - возразил Оскар.
* * *
Хорошая книжка. Люблю испанцев. Люблю Лиссабон.
P. S.: «… я помню, как однажды он сказал, что Лиссабон - родина его души, что это единственная возможная родина для тех, кто с рождения всюду чужак». Воистину.
Вы же любите джаз? Ну, хотя бы тогда, когда он звучит в небольшом баре с локализованным в разных точках пространства тёплым, чуть приглушённым светом, слышится аромат чего-то приятно-алкогольного и кофе, и похоже, тут всё ещё курят, а на улице - уходящий в ночь промозглый октябрь или даже зима и мятый снег. Джаз для своих, камерный, с шуршанием записи и оберегаемый эгоизмом.
А фильмы в жанре нуар любите? Такие, в серо-чёрной стилистике «Города грехов», со злодеями словно из комиксов, прекрасными беззащитными героинями и обречёнными героями, которым уже нечего терять. Вокруг, разумеется, ночь, портовый город, мафия и бандиты, убийства, погони, слежка. И любовь, конечно. Без шансов на финальное счастье. Любите?
Тогда книжка точно ваша. Испанец Молина пишет так, что хочется участвовать в этой лишенной благосклонности небес истории, сидеть возле истёртой барной стойки, потягивая ледяной джин, потом выходить в темноту ночи, под дождь, поднимая воротник пальто, и фатально-печальным взглядом провожать авто, в котором в последний раз видите силуэт человека, с кем готовы были разделить одиночество… Жизнь - боль, всё - тлен, и лишь слабая надежда на возможную встречу в будущем поддерживает наше существование. Ах.
Пишет отлично. Можно не верить в историю, не разделять эмоции, но не признать пусть и своеобразный талант автора невозможно. Цитатно.
* - Но музыкант-то знает, что прошлого не существует, - произнёс он вдруг, будто опровергая мысль, которую я ещё не успел высказать. - Художники и писатели только и делают, что навьючиваются прошлым - картинами, словами. А музыканта всегда окружает пустота. Музыка перестаёт существовать в тот самый миг, когда прекращаешь играть. Это чистое настоящее.
* В такую же ночь, очень поздно, почти на рассвете, мы с Биральбо, вдохновлённые выпитым джином и освобождённые им ото всех грехов, шли запросто, без зонтов под спокойным и будто бы даже милосердным дождём, пахнущим водорослями и солью, настойчивым, как ласка, как знакомые улицы города, по которым мы ступали. Биральбо остановился под голыми ветвями тамариндов, подставил лицо под капли дождя и сказал: «Мне бы следовало быть негром, играть на фортепиано, как Телониус Монк, родиться в Мемфисе, в штате Теннеси, целовать сейчас Лукрецию, умереть».
* … есть города и люди, с которыми знакомишься только для того, чтобы потерять. К нам ничто никогда не возвращается, ни то, что у нас было когда-то, ни то, что мы заслужили.
* … Билли Сван часто повторял ему, что в музыке главное не мастерство, а резонанс: в пустоте, в баре, полном дыма и голосов, в чьей-то душе.
* - Девять, - сказал Оскар. - Пора выходить. - Очень близко, за сценой, слышался гул толпы…
- Я сорок лет зарабатываю этим на жизнь. - Билли Сван шёл, опираясь на локоть Биральбо и крепко, будто боясь потерять, прижимая трубу к груди. - Но до сих пор не понимаю, ни зачем они приходят нас слушать, ни зачем мы им играем.
- Мы играем не им, Билли, - возразил Оскар.
* * *
Хорошая книжка. Люблю испанцев. Люблю Лиссабон.
P. S.: «… я помню, как однажды он сказал, что Лиссабон - родина его души, что это единственная возможная родина для тех, кто с рождения всюду чужак». Воистину.
Айгун. Записки русского офицера с маньчжурской границы. А. В. Калачинский. Общество изучения Амурского края, 2023.
Есть темы, которые исследую уже довольно давно, некоторые - даже не один десяток лет. К ним относятся бунт ихэтуаней в Китае, последующий стремительный проход наших войск по Маньчжурии и начало войны с Японией. И если японские источники для меня, в силу языковых ограничений, недоступны, то русские, китайские, английские и французские немного освоены. И какое же в них всё непохожее, разное!
Вот и новый русскоязычный источник появился. Андрей Калачинский написал (литературно обработал?) роман, по подаче и стилистике продолжающий череду прочих творений «от лица метрополии». Главный герой - офицер царской армии Дубровский, поляк, полиглот, шпион, любитель женщин, философии и Дальнего Востока в целом. Он, вроде, уважает и китайцев, и японцев, и корейцев, но в этом уважении довольно много «бремени белого человека». И непонятно, так было в исходном материале (письма и записки некоего русского офицера) или это личная позиция Калачинского?
Читается роман как описание невозможного, неслучившегося, придуманного прошлого «в пейзажах» Благовещенска, Хабаровска, Владивостока и - внезапно - Чемульпо 1900-х годов. А ведь события реальны… Предполагаю, что без знания дальневосточной истории указанного периода читать книжку не очень интересно. Плюс к этому удивительно хамский барон Будберг, слезливый губернатор Грибской, мягкотелый поручик Арсеньев… В общем, странное впечатление. Цитатно.
* … на той стене [кабинета], что всё время была у губернатора [Гродекова] перед глазами, висела карта Восточной Сибири вплоть до Аляски и с Маньчжурией понизу. Собственно, не обычная карта, печатанная на бумаге, а маркетри из разных пород дерева по границам областей. Заметив мой взгляд, губернатор поспешил объяснить:
- Подарок купца Чурина…
* … [в Хабаровске] я отправился в фотоателье на улице Поповской, дом 36, которую содержал Эмиль Нино. Этот господин давно меня интересовал, как и все иностранцы, сующие свой нос в гарнизонные города. Только представьте: они с братом через Шанхай проникли в Китай, прошли его насквозь до восточных границ, чтобы оказаться в Николаевске-на-Амуре, как раз тогда, когда там был штаб всех наших сил на Дальнем Востоке. И было Эмилю всего двадцать лет. Прибыли пушнину скупать. Вот какой купец из тёплого, богатого Китая поедет в холодный и нищий Николаевск? А потом окажется, что он ещё и фотоаппарат с собой притащил и очерки в европейские журналы посылает.
* Айгунский договор с Цинами 1858 года о наших правах на Амур у нас мало кто помнит, он заслонён европейскими делами. И приобретение земель размером с Францию прошло незаметно, словно на заднем дворе страны вскопали ещё одну грядку. И по сей день в петербургских министерствах с удивлением обнаруживают, что мы соседи Японии и Кореи…
* … Линевич, получив на меня рекомендации Гродекова и Грибского, после нескольких осторожных прощупываний, открыл карты. Ему нужны были весомые причины оставить войска в Маньчжурии «ещё лет на пять, а лучше навсегда. И если для этого надо биться с японцами, то тем лучше. С китайцами биться мне уже не интересно».
* - Какая Родина? - негромко сказал мне старый сослуживец, - когда кругом Маньчжурия?
- Будет, будет эта земля нам Родиной, - так же негромко ответил кто-то из-за спины.
- Ну мы же за границей, - обернулся к подсказчику мой товарищ.
- А у России нет границ, только горизонты. Какие пределы есть у бури? - веско обронил тот.
Тут и я не выдержал и обернулся посмотреть на этого философа. На меня добродушно смотрел совсем пьяненький улыбающийся капитан…
* * *
Занятная, но странная книжка.
P. S.: Айгун так толком и не появился в романе. И Мукден. Жаль.
Есть темы, которые исследую уже довольно давно, некоторые - даже не один десяток лет. К ним относятся бунт ихэтуаней в Китае, последующий стремительный проход наших войск по Маньчжурии и начало войны с Японией. И если японские источники для меня, в силу языковых ограничений, недоступны, то русские, китайские, английские и французские немного освоены. И какое же в них всё непохожее, разное!
Вот и новый русскоязычный источник появился. Андрей Калачинский написал (литературно обработал?) роман, по подаче и стилистике продолжающий череду прочих творений «от лица метрополии». Главный герой - офицер царской армии Дубровский, поляк, полиглот, шпион, любитель женщин, философии и Дальнего Востока в целом. Он, вроде, уважает и китайцев, и японцев, и корейцев, но в этом уважении довольно много «бремени белого человека». И непонятно, так было в исходном материале (письма и записки некоего русского офицера) или это личная позиция Калачинского?
Читается роман как описание невозможного, неслучившегося, придуманного прошлого «в пейзажах» Благовещенска, Хабаровска, Владивостока и - внезапно - Чемульпо 1900-х годов. А ведь события реальны… Предполагаю, что без знания дальневосточной истории указанного периода читать книжку не очень интересно. Плюс к этому удивительно хамский барон Будберг, слезливый губернатор Грибской, мягкотелый поручик Арсеньев… В общем, странное впечатление. Цитатно.
* … на той стене [кабинета], что всё время была у губернатора [Гродекова] перед глазами, висела карта Восточной Сибири вплоть до Аляски и с Маньчжурией понизу. Собственно, не обычная карта, печатанная на бумаге, а маркетри из разных пород дерева по границам областей. Заметив мой взгляд, губернатор поспешил объяснить:
- Подарок купца Чурина…
* … [в Хабаровске] я отправился в фотоателье на улице Поповской, дом 36, которую содержал Эмиль Нино. Этот господин давно меня интересовал, как и все иностранцы, сующие свой нос в гарнизонные города. Только представьте: они с братом через Шанхай проникли в Китай, прошли его насквозь до восточных границ, чтобы оказаться в Николаевске-на-Амуре, как раз тогда, когда там был штаб всех наших сил на Дальнем Востоке. И было Эмилю всего двадцать лет. Прибыли пушнину скупать. Вот какой купец из тёплого, богатого Китая поедет в холодный и нищий Николаевск? А потом окажется, что он ещё и фотоаппарат с собой притащил и очерки в европейские журналы посылает.
* Айгунский договор с Цинами 1858 года о наших правах на Амур у нас мало кто помнит, он заслонён европейскими делами. И приобретение земель размером с Францию прошло незаметно, словно на заднем дворе страны вскопали ещё одну грядку. И по сей день в петербургских министерствах с удивлением обнаруживают, что мы соседи Японии и Кореи…
* … Линевич, получив на меня рекомендации Гродекова и Грибского, после нескольких осторожных прощупываний, открыл карты. Ему нужны были весомые причины оставить войска в Маньчжурии «ещё лет на пять, а лучше навсегда. И если для этого надо биться с японцами, то тем лучше. С китайцами биться мне уже не интересно».
* - Какая Родина? - негромко сказал мне старый сослуживец, - когда кругом Маньчжурия?
- Будет, будет эта земля нам Родиной, - так же негромко ответил кто-то из-за спины.
- Ну мы же за границей, - обернулся к подсказчику мой товарищ.
- А у России нет границ, только горизонты. Какие пределы есть у бури? - веско обронил тот.
Тут и я не выдержал и обернулся посмотреть на этого философа. На меня добродушно смотрел совсем пьяненький улыбающийся капитан…
* * *
Занятная, но странная книжка.
P. S.: Айгун так толком и не появился в романе. И Мукден. Жаль.
Вкус. Стэнли Туччи. Перевод А. Пинчука. Издательство «Синдбад», 2023.
Один из моих любимых актёров (не только кино), великолепный, талантливый и невероятно обаятельный Стэнли Туччи написал ещё одну автобиографическую книжку о еде. О простой и прекрасной еде, которую Стэнли и его большая американо-англо-итальянская семья любит готовить и есть. Не переживайте, далее в посте будет минимум восхвалений и патоки, я держу себя в руках )
Начинается книжка довольно средненько, но списываю на нюансы перевода (язык легкий, поищите на английском). На двадцатой-тридцатой странице автор словно привыкает, адаптируется и… возникает ощущение, что ты смотришь хорошее непостановочное интервью, сидишь рядом с беседующими, наблюдаешь, иногда сокрушаешься, соглашаешься, смеёшься, узнаёшь себя или своё…
Стэнли, конечно, не писатель. Но точно понимает, о чём хочет сказать. Искренне любит вкусно поесть и выпить. У него замечательное чувство юмора. Выверенные семейные рецепты (он делится ими в книжке). И чУдная способность определить собственные жизненные ценности. Цитатно.
* … помню, как я открывал холодильник [в бабушкином доме] и нередко обнаруживал там аккуратные ряды дроздов в полиэтиленовых пакетах, угрей или куски оленины - подарки от друзей, сходивших на охоту или рыбалку. Бабушка всегда расплачивалась за такие подарки. Конечно, брать за них деньги считалось невежливым, но предложить деньги было необходимо, и бабушка всегда так делала. После короткого притворного переругивания о том, что деньги не стоило предлагать и невозможно принять, бабушка угощала дарителя домашним печеньем, пиццей, пирогом или одной из бутылок дедушкиного вина… [если б вы знали, насколько это про мою семью )) ]
* Не знаю почему, но мы, американцы, не чувствуем себя обязанными сохранять то, что было. Возможно, мы воспринимаем это как нечто менее ценное по сравнению с тем, что есть, и тем, что могло бы быть. Как дети или подростки, мы пока не усвоили, что кроме настоящего есть ещё прошлое и будущее.
* … вообще почти все рестораны моей юности в радиусе двадцати кварталов уже закрылись. Их место заняли бездушные кафе с татуированными бариста, которые спрашивают, как вас зовут, чтобы написать имя на экостаканчике и прокричать его на весь квартал, когда заказ будет готов. В таких местах стакан кофе стоит столько же, сколько в дни моей юности стоило сытное блюдо с неожиданной кулинарно-исторической справкой в подарок.
* … Паоло выложил для меня три сыра [битто] разного возраста и подобрал к ним местные вина… Я никогда раньше такого не пробовал. Не могу описать этот вкус никак иначе, кроме как сказав, что это была сумма всех ингредиентов плюс горы, дождь, снег, коровы, козы, трава и время.
* … меня завораживало, насколько ресторан по своей структуре был похож на театр. Кухня напоминала закулисье: в пиковые часы обеда или ужина она превращалась в отдельную экосистему, по которой лихорадочно носились безумцы, еле управлявшиеся с ножами и огнём. А обеденный зал был сценой - проходя через створчатую дверь, безумцы мгновенно успокаивались, начинали выглядеть собранными и даже почти не опасными. Подобное шизофреническое поведение я наблюдал… только в театре.
* * *
Приятная и тёплая книжка.
P. S.: обещаю в следующем году в обязательном порядке приводить оригинальные названия книг. Потому как «Кулинарные мемуары» и «My Life Through Food» - не одно и то же.
Один из моих любимых актёров (не только кино), великолепный, талантливый и невероятно обаятельный Стэнли Туччи написал ещё одну автобиографическую книжку о еде. О простой и прекрасной еде, которую Стэнли и его большая американо-англо-итальянская семья любит готовить и есть. Не переживайте, далее в посте будет минимум восхвалений и патоки, я держу себя в руках )
Начинается книжка довольно средненько, но списываю на нюансы перевода (язык легкий, поищите на английском). На двадцатой-тридцатой странице автор словно привыкает, адаптируется и… возникает ощущение, что ты смотришь хорошее непостановочное интервью, сидишь рядом с беседующими, наблюдаешь, иногда сокрушаешься, соглашаешься, смеёшься, узнаёшь себя или своё…
Стэнли, конечно, не писатель. Но точно понимает, о чём хочет сказать. Искренне любит вкусно поесть и выпить. У него замечательное чувство юмора. Выверенные семейные рецепты (он делится ими в книжке). И чУдная способность определить собственные жизненные ценности. Цитатно.
* … помню, как я открывал холодильник [в бабушкином доме] и нередко обнаруживал там аккуратные ряды дроздов в полиэтиленовых пакетах, угрей или куски оленины - подарки от друзей, сходивших на охоту или рыбалку. Бабушка всегда расплачивалась за такие подарки. Конечно, брать за них деньги считалось невежливым, но предложить деньги было необходимо, и бабушка всегда так делала. После короткого притворного переругивания о том, что деньги не стоило предлагать и невозможно принять, бабушка угощала дарителя домашним печеньем, пиццей, пирогом или одной из бутылок дедушкиного вина… [если б вы знали, насколько это про мою семью )) ]
* Не знаю почему, но мы, американцы, не чувствуем себя обязанными сохранять то, что было. Возможно, мы воспринимаем это как нечто менее ценное по сравнению с тем, что есть, и тем, что могло бы быть. Как дети или подростки, мы пока не усвоили, что кроме настоящего есть ещё прошлое и будущее.
* … вообще почти все рестораны моей юности в радиусе двадцати кварталов уже закрылись. Их место заняли бездушные кафе с татуированными бариста, которые спрашивают, как вас зовут, чтобы написать имя на экостаканчике и прокричать его на весь квартал, когда заказ будет готов. В таких местах стакан кофе стоит столько же, сколько в дни моей юности стоило сытное блюдо с неожиданной кулинарно-исторической справкой в подарок.
* … Паоло выложил для меня три сыра [битто] разного возраста и подобрал к ним местные вина… Я никогда раньше такого не пробовал. Не могу описать этот вкус никак иначе, кроме как сказав, что это была сумма всех ингредиентов плюс горы, дождь, снег, коровы, козы, трава и время.
* … меня завораживало, насколько ресторан по своей структуре был похож на театр. Кухня напоминала закулисье: в пиковые часы обеда или ужина она превращалась в отдельную экосистему, по которой лихорадочно носились безумцы, еле управлявшиеся с ножами и огнём. А обеденный зал был сценой - проходя через створчатую дверь, безумцы мгновенно успокаивались, начинали выглядеть собранными и даже почти не опасными. Подобное шизофреническое поведение я наблюдал… только в театре.
* * *
Приятная и тёплая книжка.
P. S.: обещаю в следующем году в обязательном порядке приводить оригинальные названия книг. Потому как «Кулинарные мемуары» и «My Life Through Food» - не одно и то же.